Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

– Я не впечатлительная, – сказала я.

– Конечно, – ответил медик. – Поэтому у вас пульс как у белки перед налоговой проверкой.

– У нас у всех сегодня сложные отношения с организмом.

Громов тихо сказал:

– Я могу поднять контур сидя.

Медик посмотрел на него долгим взглядом.

– Вы можете сидя потерять сознание. Это тоже впечатляет, но менее полезно.

Инесса Марковна подошла к креслу.

– Роман. Дом проверяют. До окончания проверки ты не трогаешь контур. Это приказ старшего круга.

– Я не подчиняюсь старшему кругу.

– Сейчас подчиняешься мне.

Он посмотрел на неё. Несколько секунд. Потом коротко кивнул. И снова меня зацепило это странное отношение между ними: не дружба, не подчинение, не доверие в мягком смысле. Скорее признание силы. Она не боялась его. Он не презирал её. На фоне людей вроде Виктора Сергеевича это выглядело почти роскошью.

– Что это было? – спросила я, кивая на обруч, который уже убрали в защитный контейнер.

Инесса Марковна повернулась ко мне.

– Старый инструмент психологического давления. Кровяной слепок. Его создают из следов жертвы или свидетеля, иногда из вещей умерших. Он не является призраком, но может имитировать образы, голоса и эмоциональные реакции, если знает, на что давить.

– Значит, это не были настоящие дети?

– Нет.

Громов молчал.

Я посмотрела на него и поняла: для него ответ не такой простой. Не настоящие – да. Но сделанные из настоящей боли. Настоящей памяти. Настоящего провала. Иногда подделка ранит именно потому, что сделана из правды.

– А почему дети? – спросила я.

Инесса Марковна посмотрела на Громова. Он всё ещё молчал. Тогда она сказала:

– Это часть старого дела. Лаборатория. Пропавшие несовершеннолетние оборотни из младших линий. Роман пытался найти тех, кто их забирал.

– И не нашёл?

– Нашёл слишком поздно.

В комнате стало очень тихо. Даже Барсик не орал. Только сопел в переноске.

Я не стала спрашивать подробности. Не потому, что не хотела знать. Хотела. Очень. Но это был не тот момент, когда можно разбирать чужую рану как документ. Я и так уже видела достаточно: серебряные иглы, детские голоса, его лицо, когда они сказали «ты не спас».

– Мой отец тоже был связан с этой лабораторией? – спросила я.

– Да, – ответила Инесса Марковна.

– И вы все это знали?

Она не стала делать вид, что не понимает.

– Я знала часть.

– Какую часть?

– Что Андрей Светлов помогал Роману собирать доказательства незаконных экспериментов с парными контурами. Что перед арестом Романа он исчез. Что официальная версия его увольнения не соответствует действительности. Что после исчезновения Светлова дело было закрыто, а материалы частично утрачены.

– Утрачены, – повторила я. – Как удобно.

– Да.

– А моя мама?

– Ей могли не сообщить.

– Могли?

– Я не знаю.

Я села на диван, потому что ноги наконец решили, что с них хватит. Информация наслаивалась одна на другую так быстро, что уже не складывалась в картину. Отец не ушёл. Отец копал дело. Отец знал Громова. Отец оставил что-то в моей книге. Это что-то забрали. Его ключ использовали сегодня. В квартире были чужие. В доме стаи ждал кровяной слепок из старой боли Громова. И где-то в центре всего этого – я, младший специалист, которая утром не допила кофе.

– Почему меня не трогали раньше? – спросила я.

– Возможно, потому что не знали, где искать пластину, – сказала Инесса Марковна. – Или потому что ждали активации.

– Какой активации?

– Вашей крови.

Я посмотрела на свой палец. Маленькая ранка уже почти закрылась. Такая крошечная, смешная. Одна капля, и всё полетело.

– Почему моя кровь вообще подошла? Я человек. Без магии. Без стаи. Без… всего этого.

Инесса Марковна посмотрела на Павла Игоревича. Тот быстро опустил глаза в планшет, будто там можно спрятаться. Громов слегка поднял голову.

– Говорите, – сказал он.

– Роман…

– Она должна знать.

– Мы ещё не уверены.

– Тем более. Пусть знает, что вы не уверены.

Инесса Марковна явно не любила, когда её торопят. Но спорить с ним сейчас не стала.

– Есть редкие человеческие линии, – сказала она. – Не магические в обычном смысле. Они не колдуют, не создают контуры, не управляют силой. Но их кровь способна реагировать на уже существующие связи. Усиливать, выявлять, иногда разрушать ложные привязки. Такие люди в старых документах назывались свидетелями крови.

– Свидетелями крови, – сказала я. – Звучит как название секты, в которую я точно не вступала.

– Ваш отец изучал эту тему.

– Мой отец знал, что я такая?

– Возможно.

– Вы всё время говорите «возможно».

– Потому что правда сейчас неполная.

– А почему печать Громова приняла меня?

Инесса Марковна молчала.

Громов ответил сам:

– Потому что моя связь была повреждена ложным контуром. Твоя кровь его вскрыла.

– То есть я не стала вашей парой?

– Не так просто.

– А можно попроще? Мне сегодня очень не хватает простого.

Он помолчал. Потом сказал:

– Твоя кровь не создала связь. Она показала, что вокруг меня уже была чужая работа. Старый контур рода решил, что ты можешь быть гарантом, потому что ты выявила повреждение. А вот почему он показал ещё и парную совместимость – вопрос.

– Мне не нравится этот вопрос.

– Мне тоже.

– Но семь дней всё равно?

– Да.

Я закрыла глаза.

Семь дней.

Почему-то теперь эти семь дней перестали быть просто комедийной формулой: ах, молодая сотрудница и опасный альфа вынуждены жить рядом. Нет. Семь дней стали сроком, за который кто-то может попробовать забрать меня снова. Сроком, за который Громов может найти того, кто подделывал связи. Сроком, за который мне придётся понять, жив ли мой отец или его ключ просто носят в чужих руках. Семь дней рядом с чудовищем, которое, как выяснилось, помнит детей, не спасённых из лаборатории, не даёт мне отходить в опасности, злится на тех, кто говорит со мной сверху вниз, и почему-то считает моего кота важным.

Очень неудобное чудовище.

– Нам нужно официальное решение, – сказала Инесса Марковна. – После нападения в доме стаи я могу утвердить расширенный режим защиты. Елизавета остаётся под внешним надзором. Роман – рядом как связанный объект и фактический защитный фактор. Орлов – куратор на первые сутки. Дом будет проверен, контур поднят после медицинского допуска. Служебно это оформят как временное безопасное размещение до завершения первичного срока.

– То есть я остаюсь здесь? – спросила я.

– На данный момент это безопаснее, чем ваша квартира или служебный адрес.

Я посмотрела на старый дом, на лестницу, где десять минут назад стояли кровяные дети, на Громова с повязкой на плече.

– У нас очень разные представления о безопасности.

– Да, – сказала Инесса Марковна. – Но другие варианты хуже.

– А работа? Бюро? Моя начальница?

– Ваш отдел уведомят, что вы временно переведены на специальное сопровождение.

– Звучит так, будто меня повысили до заложницы.

– Формально нет.

– Обожаю это «формально».

Павел Игоревич, видимо, решил, что настал его час.

– Вам также потребуется подписать обновлённое согласие на временный режим совместного пребывания.

Я посмотрела на него так, что он сразу добавил:

– С замечанием об отсутствии вменяемой альтернативы. Я уже внёс шаблон.

– Учитесь, Павел Игоревич. Скоро станете человеком.

– Спасибо?

– Не уверена.

Громов попытался подняться, но медик тут же положил руку ему на здоровое плечо.

– Сидеть.

– Мне нужно проверить второй этаж.

– Люди проверяют.

– Люди не почувствуют то, что почувствую я.

– Люди хотя бы не дымятся.

– Уже не дымлюсь.

– Сидеть.

Громов посмотрел на меня, будто ожидал, что я поддержу его сторону. Серьёзно? После всего?

– Я на стороне врача, – сказала я.

– Конечно.

– Не «конечно». Вы ранены.

– Это не важно.

– Для кого?

Он не ответил. И вот тут я вдруг разозлилась по-настоящему. Не на обруч, не на Бюро, не на отца, не на связь. На него. Потому что «это не важно» прозвучало слишком привычно. Как правило, которое он давно выучил: его боль не важна, его раны не важны, его можно снова и снова ставить между угрозой и всеми остальными, пока он стоит.

– Нет, – сказала я.

Он поднял бровь.

– Что нет?

– Не надо так. Не надо делать вид, что если вы большой, страшный и с ножом, то вас можно не учитывать. Я не хочу потом объяснять вашему старшему кругу, Инессе Марковне, Орлову, Барсику и собственной совести, почему позволила вам развалиться от серебра через полчаса после выезда из изолятора.

– Ты не позволяла.

– Вот именно. И не позволю.

Комната замолчала.

Громов смотрел на меня очень странно. Будто я сказала нечто абсолютно неуместное. Почти неприличное. Потом перевёл взгляд на медикa.

– Час, – сказал он.

– Минимум, – уточнил медик.

– Час.

– Начнём с часа.

Инесса Марковна посмотрела на меня с едва заметным выражением одобрения. Орлов – с осторожным удивлением. Павел Игоревич – с надеждой, что теперь всё можно оформить пунктом договора. А я поняла, что только что публично велела опасному альфе сидеть и лечиться. Отлично. Скоро начну выдавать ему расписание приёма витаминов.

Громов откинулся в кресле и закрыл глаза. Не потому, что расслабился, а потому, что, кажется, боль наконец догнала его. Медик тихо проверил повязку. Инесса Марковна отошла к Орлову, они начали обсуждать периметр. Сотрудники поднимались на второй этаж, сканировали комнаты, передавали короткие отчёты. Дом постепенно наполнялся людьми, устройствами, тихими голосами, но всё равно оставался странно старым и чужим. Я сидела на диване, сжимая отцовскую фотографию, которую так и не выпустила из рук, и смотрела на Громова.

Вот он. Чудовище на семь дней.

Не в клетке, не за стеклом, не на фото в базе. Рядом. Раненый, злой, упрямый, слишком живой. И каким бы опасным он ни был, сейчас вокруг него было больше правды, чем вокруг всех этих протоколов, отделов и людей с доступами. Это не делало его безопасным. Наоборот. Правда вообще редко бывает безопасной. Но после сегодняшнего дня ложь казалась ещё хуже.

Барсик наконец успокоился и замолчал. Через минуту из переноски донеслось обиженное сопение. Я наклонилась, просунула пальцы через решётку. Кот ткнулся носом в мою руку и, кажется, решил пока не умирать от стресса.

– Молодец, – сказала я тихо.

– Он или я? – спросил Громов, не открывая глаз.

– Кот.

– Жаль.

– Вам тоже зачтётся. Немного. За то, что не умерли и сидите.

– Щедро.

– Я такая.

Он открыл глаза. Усталые. Но всё ещё внимательные.

– Ты боишься?

Я посмотрела на фотографию отца. Потом на лестницу. Потом на браслет. Потом на него.

– Да.

– Хорошо.

– У вас странные представления о хорошем.

– Страх держит живой.

– А злость?

– Злость заставляет двигаться.

– А если и то, и другое?

– Тогда ты.

Я не нашлась, что ответить. И не хотела. Потому что от этой фразы стало слишком тихо внутри.

Павел Игоревич подошёл ко мне с планшетом.

– Елизавета Андреевна, простите. Нужно подписать обновлённый акт.

– Конечно, – сказала я. – Какой день без акта?

Он сел рядом, открыл документ. Я пробежала глазами строки: «временный режим совместного пребывания», «первичный срок семь суток», «связанный объект», «внешний гарант», «расширенная угроза», «невозможность безопасного разделения сторон», «ответственность за соблюдение дистанции», «обязательная фиксация состояния». Где-то внутри хотелось смеяться. Где-то – плакать. Юридический язык пытался упаковать сегодняшний кошмар в аккуратные абзацы, как будто если назвать чудовище «связанным объектом», оно перестанет смотреть на тебя серыми глазами.

– Внесите замечание, – сказала я.

Павел Игоревич приготовился печатать.

– Какое?

Я посмотрела на Громова. Он всё ещё сидел в кресле у камина, раненый, огромный, раздражающий, невозможный. Человек, которого мне надо было бояться. Нечеловек, рядом с которым сейчас почему-то было легче дышать.

– Гарант считает, что временный режим совместного пребывания является навязанным обстоятельствами, – сказала я медленно, – но признаёт, что на текущий момент связанный объект представляет меньшую угрозу, чем неизвестные лица, действующие через систему Бюро, старые ключи Андрея Светлова и кровяные слепки.

Павел Игоревич печатал с выражением религиозного трепета.

– Ещё?

Я вздохнула.

– И добавьте: гарант требует, чтобы связанный объект соблюдал медицинские рекомендации, не геройствовал без согласования и прекратил называть её малышкой.

Громов открыл глаза.

– Последнее спорно.

– Последнее обязательно.

– Для протокола?

– Для выживания.

Павел Игоревич поднял глаза.

– Внести?

– Внести, – сказала я.

– Не вносить, – сказал Громов.

Инесса Марковна, проходя мимо, бросила:

– Внести.

Павел Игоревич внёс. Я подписала. Громов, когда ему дали планшет, посмотрел на пункт про «малышку» так, будто видел юридическую ересь. Потом поставил подпись.

– Вот, – сказала я. – Цивилизация победила.

– На семь дней, – ответил он.

– Семь дней – это уже почти эпоха.

За окнами начал темнеть вечер. Дом стаи, проверенный, ощупанный приборами, окружённый охраной и старым контуром, постепенно становился нашим временным убежищем. Или ловушкой получше. Трудно сказать. В моей жизни эти понятия сегодня подозрительно сблизились. Инесса Марковна распорядилась подготовить две комнаты на первом этаже, потому что лестницу пока не доверяли. Одну мне, одну Громову – через стену, чтобы дистанция не превышала допустимую. Барсика выпустили только после полного скана комнаты, и он сразу забрался под диван, откуда смотрел на всех как прокурор.

Громов всё ещё должен был сидеть час. Он сидел. Почти. Иногда пытался встать взглядом, но медик каждый раз замечал и говорил: «Нет». Это было даже приятно. Не мне одной сегодня запрещали нормальную жизнь.

Когда суматоха чуть улеглась, я вышла в коридор первого этажа. Недалеко. Браслет сразу напомнил о себе теплом. Громов сидел в гостиной, значит, я могла пройти только до двери. Великолепная свобода передвижения: два шага туда, три обратно, почувствуй себя комнатным растением с юридическим статусом.

На стене коридора висели старые фотографии стаи. Я остановилась перед одной. Десятки людей на фоне этого же дома. Мужчины, женщины, подростки. У многих тот же тяжёлый взгляд, та же прямая осанка. В центре – более молодой Громов. Без бороды? Нет, борода уже была, но короче. Лицо жёсткое, но не такое закрытое. Рядом с ним стоял седой мужчина из фотографии отца. Чуть дальше – несколько детей. Живых. Смеющихся. Настоящих.

Я вспомнила кровяные слепки на лестнице и отступила.

– Это было до, – сказал Громов за спиной.

Я вздрогнула.

– Вам врач разрешил вставать?

– Нет.

– Тогда почему вы встали?

– Ты отошла.

Я посмотрела на браслет. Он светился белым.

– В пределах нормы.

– Я знаю.

– Тогда?

Он смотрел на фотографию.

– Не хотел, чтобы ты смотрела одна.

– На фото?

– На то, что они использовали против меня.

Я перевела взгляд на детей на снимке.

– Они были оттуда? Из лаборатории?

– Не все. Но некоторые.

– Вы их знали?

– Да.

– И не спасли?

Он молчал.

Вот тут я могла бы сказать что-то правильное. Что он не обязан был спасать всех. Что виноваты те, кто похищал и ставил эксперименты. Что кровяной слепок лгал. Что вина – удобный крючок для тех, кто хочет управлять сильными. Всё это было бы верно. И всё это было бы пусто, потому что чужая вина не снимается правильными словами.

– Мой отец тоже кого-то не спас, – сказала я вместо этого.

Громов посмотрел на меня.

– Возможно.

– И я теперь должна решить, ненавидеть его за это или искать.

– Можно делать и то, и другое.

– Вы эксперт?

– Да.

Я усмехнулась. Криво.

– Честно.

– Я говорил.

– С зубами.

– Другой нет.

Мы стояли рядом в коридоре старого дома, смотрели на фотографию людей, часть которых, возможно, уже была мертва, пропала или предала, и между нами больше не было ни камеры, ни стекла, ни даже той простой враждебности, с которой мне было бы удобнее. Был страх. Злость. Недоверие. И странная общая тишина, в которой не надо было сразу шутить, хотя очень хотелось.

Из гостиной раздался голос медика:

– Громов, если вы не вернётесь в кресло через десять секунд, я запишу в рекомендации полный постельный режим.

Громов закрыл глаза.

– Он хуже серебра.

– Он мне нравится, – сказала я.

– Я заметил.

– Ревнуете?

Слово вылетело само. Я тут же пожалела. Но поздно. Громов повернул голову и посмотрел на меня так, что под браслетом снова стало тепло.

– Нет, – сказал он.

– Хорошо.

– Пока.

– Вот теперь вы нарушаете пункт про провокационное поведение.

– Это был не пункт.

– Я попрошу Павла Игоревича дополнить.

Он почти улыбнулся. И этот почти-улыбка неожиданно оказалась не пугающей, а живой. Слишком живой.

Вечер окончательно лёг на окна. Где-то снаружи сотрудники проверяли периметр. В доме пахло пылью, лекарствами, старым деревом и кошачьим кормом, который я наконец насыпала Барсику в миску. В моей квартире были чужие следы. В Бюро кто-то мог пользоваться ключом моего отца. В старом доме стаи нас уже ждали. Семь дней только начались, а я чувствовала себя так, будто прожила маленькую войну.

Громов вернулся в кресло. Я села на диван напротив, держа в руках отцовскую фотографию. Павел Игоревич где-то в углу тихо дополнял очередной акт. Орлов говорил по связи с Инессой Марковной. Медик проверял инструменты. Барсик хрустел кормом под столом с таким видом, будто всё происходящее его больше не касается, пока миска полная.

– Роман, – сказала я тихо.

Он поднял взгляд.

– Что?

– Если эти семь дней должны что-то показать… что именно?

Он долго молчал. Потом ответил:

– Кто нас связал. Кто подставил меня. Что нашёл твой отец. И почему тебя ждали.

– Звучит много для недели.

– Значит, будем торопиться.

– А если не успеем?

Он посмотрел на меня. Спокойно. Тяжело. Без улыбки.

– Успеем.

Я хотела спросить, откуда такая уверенность. Но не стала. Иногда уверенность – это не знание будущего. Это отказ позволить ему случиться без сопротивления.

За стеной что-то тихо щёлкнуло: сотрудники наконец подняли часть защитного контура дома. По полу прошла едва заметная вибрация. Браслет на моей руке вспыхнул белым и погас до мягкого ровного свечения. Громов чуть расслабился. Не полностью. Он, кажется, вообще не умел полностью. Но дом вокруг нас будто выдохнул.

Семь дней с чудовищем.

Семь дней, чтобы понять, кто именно открыл клетку.

Семь дней, чтобы решить, мой отец был предателем, жертвой или человеком, который слишком хорошо спрятал правду.

Семь дней рядом с альфой, который называл меня шумной, ловил серебряные иглы, терпел боль молча и почему-то смотрел на меня так, будто в этом сломанном дне я была не случайностью, а смыслом, который он пока не хотел признавать.

Я опустила взгляд на браслет.

– Ненавижу магию, – сказала я.

– Это не магия, – ответил Громов.

– А что?

Он посмотрел на огонь, который медик наконец развёл в камине, чтобы прогреть дом.

– Связь.

– Ненавижу связь.

– Лучше.

– Ничего не лучше.

– Посмотрим, малы…

Он осёкся.

Я медленно подняла голову.

– Что?

Громов посмотрел на Павла Игоревича, который тут же сделал вид, что не слышал почти-нарушение протокола.

– Ничего, Елизавета Андреевна.

Я улыбнулась.

Впервые за весь день – почти по-настоящему.

– Учитесь, Роман Владимирович.

Он посмотрел на меня через комнату, усталый, раненый, опасный, невозможный.

– Семь дней, – сказал он. – Научусь.

И почему-то именно от этой фразы мне стало страшнее всего. Потому что за семь дней, как выяснялось, можно было не только найти врагов, поднять старые контуры и выкопать правду из могилы чужих документов. За семь дней можно было привыкнуть к тому, к чему нельзя привыкать. К голосу за стеной. К чужому теплу в пределах допустимой дистанции. К тому, что чудовище сидит у камина и молча держит дом, пока ты пытаешься понять, когда именно твоя жизнь перестала быть твоей.

А где-то за стенами старого дома, за двором, за воротами, за мокрым городом и серым вечером, кто-то уже знал, где мы. И наверняка улыбался не хуже тех мёртвых детей на лестнице.

Только теперь у меня тоже было кое-что, чего утром не было.

Злость.

Кот.

Отец на старой фотографии.

И чудовище на семь дней, которое пока что оказалось опасным не только для меня. Оно было опасным для тех, кто решил, что я удобная ошибка в протоколе.

Глава 5. Моя комната, мои правила

Глава 5. Моя комната, мои правила

Ночь в старом доме стаи наступала не так, как в обычной квартире. У меня дома вечер всегда приходил бытовыми признаками: соседи начинали хлопать дверями, кто-то сверху двигал мебель с упорством человека, который ищет под ламинатом клад, Барсик устраивал традиционный концерт у миски, холодильник вздыхал на кухне, а в окне отражалась я сама – растрёпанная, уставшая, в растянутой домашней футболке, с телефоном в руке и святой верой в то, что если лечь спать пораньше, жизнь завтра станет менее идиотской. Здесь же ночь не приходила, а занимала позиции. Она просачивалась в узкие окна, ложилась в углы густыми пятнами, поднималась по лестнице, где ещё недавно стояли кровяные дети, и собиралась под потолком так, будто дом был не зданием, а старым зверем, который наконец закрыл глаза, но продолжал слушать. Даже огонь в камине не делал его уютным. Огонь только показывал, сколько в этом доме тени.

После нападения все резко стали деловыми. Это, кажется, универсальная реакция взрослых людей на ужас: если нельзя перестать бояться, нужно хотя бы составить список. Инесса Марковна составляла списки распоряжений, Орлов – списки постов охраны, Павел Игоревич – списки дополнений к актам, медик – списки запретов для Громова, а я мысленно составляла список причин, по которым сегодня должна была остаться в постели, притвориться больной и отправить в специзолятор Семёнова вместе с его жадностью до чужих степлеров. Список получался длинный, убедительный и абсолютно бесполезный, как большинство документов Бюро. Реальность уже случилась. Мой дом вскрыли. Меня пытались считать через ключ отца. В старом доме стаи стоял кровяной слепок, который давил на Громова голосами мёртвых детей. А теперь все вокруг обсуждали, где я буду спать, словно главный вопрос вечера состоял в выборе между подушкой и диваном.

– Комната на первом этаже слева, – сказал Орлов, возвращаясь из коридора. На лице у него была усталость человека, который за последние несколько часов пересмотрел не только служебные инструкции, но и, возможно, свою жизнь. – Окна проверили. Внешняя рама целая, контур на решётке поднят. Вторая комната через стену. Между ними расстояние меньше пяти метров, браслеты стабильны. Двери оставлять незапертыми.

– Простите, что? – Я оторвалась от кружки с горячей водой, которую мне выдали под видом чая. Чай в этом доме, видимо, закончился ещё при предыдущей войне стаи, потому что в кружке плавало что-то бледное, травяное и пахнущее как компресс от тоски. – Двери незапертыми?

– На случай резкой реакции контура или угрозы.

– На случай угрозы я как раз предпочла бы дверь запереть. Желательно на три замка, шкаф, молитву и вашего самого хмурого сотрудника сверху.

– Замки не спасут от того, что было на лестнице, – спокойно сказал Громов из кресла у камина.

Он всё ещё сидел там, где его оставил медик. Почти законопослушно. Почти, потому что само его существование в кресле всё равно выглядело как временная уступка, а не подчинение. Повязка на плече пряталась под свежей тёмной футболкой, которую ему нашли в доме, но я знала, где рана. Слишком хорошо знала, потому что стоило мне отвлечься, как тело вспоминало отражённую вспышку боли от серебра и начинало злиться заново. На него – за то, что полез первым. На себя – за то, что переживала. На связь – за то, что делала его боль хоть немного моей.

– Зато замки спасут от людей, которые считают, что вломиться к женщине ночью – нормальная рабочая необходимость, – сказала я.

Громов посмотрел на меня. Огонь делал его глаза почти светлыми, а лицо – резче.

– Если я войду, это будет не необходимость.

Павел Игоревич закашлялся над планшетом. Орлов закрыл глаза. Медик, которого звали Савельев, даже не поднял головы от чемоданчика, только пробормотал:

– Давление у всех в комнате поднимется раньше, чем нападут враги.

Я уставилась на Громова.

– Вы сейчас что имели в виду?

– Что без причины не войду.

– Формулируйте нормально.

– Я формулирую коротко.

– Вы формулируете так, будто вас писала женщина, которой надо продать роман на е.

Он чуть нахмурился.

– Что?

– Неважно.

Инесса Марковна, стоявшая у стола с документами, подняла взгляд. Её, кажется, сегодня уже ничто не удивляло. Возможно, в её жизни были такие дни, после которых нынешний казался просто неприятным вторником.

– Елизавета, дверь должна оставаться не запертой изнутри. Это не обсуждается. Но Роман не имеет права входить без вашего разрешения, кроме прямой угрозы жизни или срыва контура. Это будет внесено в режим пребывания.

– Внесите ещё, что он не имеет права стоять над душой, комментировать моё дыхание, анализировать мой запах, командовать, когда мне садиться, вставать и пристёгиваться, а также произносить слово, которое начинается на «м» и заканчивается на «алышка».

Павел Игоревич уже печатал.

– Всё вносить?

Громов медленно повернул к нему голову.

– Нет.

– Да, – сказала я.

– Павел Игоревич, – произнесла Инесса Марковна голосом, от которого у нормальных людей должны были сами заполняться документы, – внесите запрет на несанкционированное вторжение в личное пространство гаранта без угрозы жизни. Остальное оставьте для устных договорённостей.

Павел Игоревич кивнул с видом человека, который только что избежал участия в первой в истории межвидовой судебной практике по слову «малышка».

– Устные договорённости, – повторила я. – Прекрасно. Тогда я хочу договориться, что в моей комнате мои правила.

– Это не твоя комната, – сказал Громов.

– Сегодня всё, где я вынуждена спать, становится моим. Иначе психика не выдержит. Моя комната – мои правила.

– Какие?

Я подняла палец.

– Первое: никто не входит без стука.

– Если нападение?

– Если нападение, сначала спасаете, потом стучите.

– Логично.

– Не издевайтесь. Второе: я не обсуждаю ночью древние связи, кровь, отцовские ключи, парную совместимость и ваше тяжёлое прошлое. Ночью я сплю. Или лежу с открытыми глазами и делаю вид, что сплю, но это уже моё личное дело.

– Хорошее правило, – сказал Савельев.

– Спасибо. Третье: Барсик спит со мной.

Из-под стола раздалось недовольное «мррр», как будто Барсик хотел уточнить: не он спит со мной, а я получаю честь спать в его присутствии. После сканирования гостиной он наконец вылез, поел и теперь сидел под столом, не доверяя никому, кроме миски. Громова он игнорировал с демонстративной тщательностью. Громов, что бесило, относился к этому с уважением.

– Кот может реагировать на остаточные следы морока, – сказал Орлов. – Это даже полезно.

– Вот видите. Барсик официально стал сотрудником безопасности. Прошу выдать ему жетон и премию паштетом.

– Внесу в дополнительные расходы, – пробормотал Павел Игоревич.

Я посмотрела на него.

– Я начинаю вас уважать.

– Спасибо. Кажется.

– Четвёртое: Роман Владимирович соблюдает рекомендации врача.

Громов откинулся в кресле.

– Ты включила это в свои правила?

– Да.

– Это моя комната?

– Нет, но моя нервная система. Она требует, чтобы вы не развалились за стенкой от героического упрямства.

– Я не разваливаюсь.

Савельев поднял глаза.

– Если продолжите спорить, начнёте.

– Видите, – сказала я. – Врач на моей стороне.

– Врач на стороне здравого смысла, – уточнил Савельев. – Сегодня это случайно совпало с вами.

Громов посмотрел на медика так, будто всерьёз прикидывал, можно ли его укусить в рамках медицинского протокола. Потом, к моему удивлению, коротко кивнул.

– Хорошо.

Я моргнула.

– Что хорошо?

– Буду соблюдать.

– Просто так?

– Ты попросила внести в правила.

– И вы согласились?

– Да.

Я подозрительно прищурилась.

– Где подвох?

– Нет подвоха.

– У таких, как вы, подвох встроенный.

– У таких, как я?

– У больших, мрачных, привыкших решать всё силой и смотреть на людей так, будто они временное неудобство.

Он чуть наклонил голову.

– А такие, как ты?

– Маленькие, шумные, с плохим характером и котом.

– Не маленькие, – сказал он неожиданно серьёзно.

Я сбилась.

– Что?

– Ты всё время споришь, когда я называю тебя маленькой.

– Потому что я не маленькая.

– Знаю.

– Тогда почему говорите?

– Потому что ты меньше меня.

– Это не считается.

– Уже понял.

Он сказал это без улыбки. Нормально. Почти мягко. И почему-то именно от этого стало неловко. Я вдруг поняла, что он действительно услышал. Не просто моё раздражение, не просто привычную перепалку, а сам смысл: мне не нравится, когда меня уменьшают. Не нравится быть «младшим специалистом», «случайностью», «гарантом», «девочкой с кровью», «приложением к объекту». Не нравится, когда огромный мужчина, даже защищая, делает меня чем-то мелким рядом с собой. И он, кажется, это понял. Вот так. Без долгого анализа. Без драматической сцены. Просто услышал и перестал давить в эту точку.

Очень неудобное чудовище. Я уже это говорила? Надо повторять чаще, чтобы не забыть.

Савельев закончил проверять повязку, заставил Громова выпить какую-то тёмную настойку, от которой даже на расстоянии пахнуло горечью, и сообщил, что оставляет ещё одну дозу на ночь. Громов посмотрел на пузырёк как на личное оскорбление, но спорить не стал. Инесса Марковна тем временем утвердила ночной режим: два поста во дворе, один у входа, один внутри в дальнем коридоре; Орлов остаётся куратором до утра; Павел Игоревич спит в машине или не спит вообще, если документы победят его раньше сна; я и Громов размещаемся в комнатах через стену, двери приоткрыты, браслеты активны, любые изменения состояния фиксируются. Я слушала и пыталась не думать о том, что моя первая ночь вне нормальной жизни будет проходить под охраной, в доме оборотничьей стаи, с полузнакомым альфой за стенкой и котом, который, возможно, единственный из нас сохраняет адекватную ненависть ко всем происходящим процессам.

Когда Инесса Марковна собралась уезжать, я вдруг почувствовала странную тревогу. Она была не доброй феей, не заботливой тётушкой и вообще не человеком, рядом с которым хочется расслабиться. Но в этом дне она была одной из немногих фигур, которые не врали мне в лицо хотя бы слишком явно. Уходя, она забирала с собой кусок порядка. А я оставалась в доме, который недавно смеялся детскими голосами.

Она, кажется, поняла это без слов.

– Елизавета, – сказала Инесса Марковна, остановившись у двери гостиной. – До утра вас не оставят без наблюдения. Контур дома частично восстановлен. Роман ослаблен, но функционален. Орлов надёжен. Ваш браслет настроен на прямой вызов.

– «Роман ослаблен, но функционален» звучит как описание старого принтера.

– Сегодня это комплимент.

– А если снова появятся эти… слепки?

– Контур теперь должен их отсечь.

– Должен?

– После сегодняшнего дня я осторожна с обещаниями.