Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

– Можно, – сказал Громов.

– Савельев решит, – повторил Орлов.

– А я что должна делать до ночи? – спросила я.

– Вспоминать, – сказал Громов.

Мне это очень не понравилось.

– Что именно?

Он взял со стола книгу отца и открыл страницу с посланием.

– Второй замок открыт. Память возвращена. Значит, возвращаться будет не всё сразу, а фрагментами. Нужно понять, что именно отец закрыл. Не через процедуру. Без давления. Через предметы, слова, запахи, места. Мягко.

– Вы умеете мягко?

– Нет.

– Тогда кто?

В дверях появилась Марта. Видимо, она стояла там уже какое-то время. В этом доме все, кажется, умели появляться в нужный момент, что было удобно и раздражало.

– Я, – сказала она. – И кот.

Барсик за её ногами гордо вошёл в комнату, сел посреди пола и посмотрел на нас так, будто только что получил повышение до специалиста по памяти.

– Кот? – спросила я.

– Животные держат настоящее, – сказала Марта. – Если память потянет слишком глубоко, кот вернёт тебя быстрее любого юриста.

Павел Игоревич, заглянувший из коридора, тихо сказал:

– Я могу не хуже.

Барсик посмотрел на него.

Павел Игоревич отступил.

– Или хуже. Да.

И вот тогда, совершенно неожиданно, я рассмеялась. Нормально. С усталостью, с болью, но без истерики. Рассмеялась в комнате старого дома стаи, после второго замка, на пороге плана проникновения в архив Бюро, рядом с раненым альфой, врачами, оборотнями, юристом и котом, которого назначили якорем настоящего.

Смех был коротким, но своим.

А потом память вернулась снова.

Не вспышкой. Не ударом. Тихо. Как дверь, которую кто-то приоткрыл изнутри.

Я вдруг вспомнила рисунок. Рыжую кошку. Руки отца, складывающие лист вчетверо. Его голос: «На удачу, Лиса. Если потеряюсь, она меня найдёт». Я тогда сказала: «Кошка?» Он ответил: «Нет. Ты».

Я перестала смеяться.

Громов сразу заметил.

– Что?

Я посмотрела на него, потом на Марту, потом на книгу.

– Рисунок, – сказала я. – Тот, который отец носил в бумажнике. Он сказал, если потеряется, я его найду.

– Где рисунок сейчас? – спросил Громов.

Я медленно выдохнула.

– У мамы. В старой коробке. Если она не выбросила.

Орлов уже поднимал устройство связи.

– Я предупрежу охрану матери. Нужно забрать коробку.

– Нет, – сказала я.

Все посмотрели на меня.

– Не забрать. Попросить её найти. Аккуратно. Если это тоже ключ, она должна сама решить, отдавать ли.

Громов посмотрел на меня. И, кажется, понял раньше остальных.

Не позволять выбирать за нас.

Ни отцу. Ни Бюро. Ни ему. Ни даже мне за маму.

– Хорошо, – сказал он.

Вот так просто.

Хорошо.

И почему-то это «хорошо» стало первым нормальным словом за всё утро.

А где-то в глубине дома, за стенами, подвалом и старым южным ходом, поднятый ночью контур едва заметно дрогнул, будто услышал нас. Браслет на моей руке вспыхнул белым. Браслет Громова ответил таким же светом.

Первый замок был открыт кровью.

Второй – памятью.

До третьего оставался зверь.

И теперь я уже точно знала: когда придёт время открывать его, я не буду стоять в стороне и ждать, пока огромные мужчины, древние системы и мёртвые отцы решат, что со мной делать.

Если я и была дверью, то ручка у этой двери наконец оказалась с моей стороны.

Глава 8. Архив под кожей

Глава 8. Архив под кожей

К вечеру старый дом стаи стал похож не на убежище, а на штаб перед осадой. Это было странное превращение, почти незаметное, но очень точное: ещё утром здесь пахло пылью, кофе, лекарствами и чужой тревогой, а теперь каждый звук имел назначение, каждый человек двигался по маршруту, каждая дверь либо проверялась, либо запечатывалась, либо обсуждалась так, будто за ней мог стоять маленький филиал ада с серебряными глазами. Дом, который ночью смеялся детскими голосами, днём постепенно обрастал порядком. Не бюрократическим, бумажным, от которого в Бюро хотелось биться головой о принтер, а старым, стайным: кто у ворот, кто у кухни, кто у подвала, кто на связи, кто следит за окнами, кто знает, где лежит соль, кто помнит, какой ход заложили камнем, а какой только сделали вид, что заложили. В этом порядке было меньше слов и больше смысла. Наверное, поэтому он и раздражал меня меньше, чем любой официальный регламент, хотя формально я всё равно оставалась младшим специалистом, которого втянули в дело без нормального согласия, сна и права на спокойный завтрак.

После разговора с мамой внутри меня будто открыли старый шкаф, который много лет стоял в тёмном углу сознания, и теперь из него выпадало всё подряд: запах её духов в ту ночь, когда отец пришёл домой поздно; холод линолеума под босыми ногами; щель между дверью и косяком кухни; игрушечный кот у меня в руках; папин голос, слишком тихий и слишком взрослый для того, чтобы ребёнок мог понять; фраза «Лиса забудет»; мамин шёпот: «А если она потом не простит?»; и ответ отца, от которого меня до сих пор выворачивало сильнее, чем от всех кровяных мороков: «Пусть не простит. Главное, чтобы жила». Память возвращалась не плавно, не как хороший фильм, который перематывают к нужной сцене, а рваными осколками, каждый из которых царапал изнутри. Я могла чистить кружку на кухне и вдруг вспомнить, что отец когда-то держал мою ладонь над такой же кружкой с горячим чаем, учил греться после зимней прогулки. Могла услышать шаги Луки по лестнице и на секунду оказаться в старой квартире, где прислушивалась к шагам отца. Могла посмотреть на Громова, стоящего у окна, и вдруг увидеть рядом с ним отца на той фотографии: два мужчины, две разные угрозы, два человека, решивших, что правда важнее спокойной жизни. И мне хотелось спросить у обоих: а кто разрешал вам платить за эту правду моей жизнью?

Марта действительно взялась за мою память мягче, чем кто-либо из них мог бы. У неё вообще была удивительная способность делать страшное бытовым, не уменьшая его. Она не усаживала меня в центре комнаты под руны, не шептала древние слова, не требовала закрыть глаза и «пойти навстречу образу отца». Вместо этого она дала мне нормальный обед, поставила рядом Барсика, принесла старую коробку с разными предметами из дома стаи и сказала: «Смотри. Если что-то зацепит, говори. Если не зацепит, тоже хорошо». В коробке были фотографии, жетоны, старая связка ключей, выцветшие пропуска, кусок красной ткани, несколько металлических пластин, не похожих на ту, что забрали из моей книги, и маленькая деревянная фигурка волка с отломанным ухом. Я перебирала всё это медленно, чувствуя себя не следователем, а человеком, который трогает чужие кости и пытается понять, какая из них отзовётся собственной болью. Громов сидел в той же комнате, у окна, потому что расстояние, браслет, связь и все прочие радости новой жизни, но не вмешивался. Это, кстати, было самым удивительным. Он действительно молчал. Не комментировал, не подсказывал, не забирал предметы из рук со словами «лучше я». Просто сидел, пил отвратительную настойку Савельева, морщился так, будто лекарство оскорбило его род до седьмого колена, и смотрел то на двор, то на меня.

Пару раз память возвращалась. Один раз – от старого пропуска с эмблемой архивного отдела Бюро. Я вспомнила мужчину в нашем коридоре. Не лицо, нет. Лицо память всё ещё не давала. Но голос. Низкий, бархатный, почти ласковый. Он спрашивал у мамы: «Девочка слышала?» Мама отвечала: «Она спит». А он говорил: «Дети редко спят, когда взрослые врут». Тогда я, маленькая, действительно стояла за дверью и держала игрушечного кота так сильно, что у него потом оторвался хвост. Второй раз память откликнулась на металлическую пластину. Я увидела отца за своим столом. Он что-то чертил на обратной стороне моего школьного рисунка, очень быстро, тонким карандашом. Когда я вошла, он перевернул лист и улыбнулся так, будто ничего не происходит. «Это секретная карта для рыжей кошки», – сказал он. «А кошка настоящая?» – спросила я. «Когда-нибудь будет», – ответил он. И теперь, сидя в старом доме стаи, я поняла, что рисунок с рыжей кошкой мог быть не просто рисунком, который он носил в бумажнике. На обратной стороне могла быть схема. Или часть схемы. Или второй ключ. Или ещё одна мерзкая взрослая тайна, спрятанная под детской линией кривого домика и кошки размером с лошадь.

Маму удалось вывести из дома через людей Инессы Марковны. Не напрямую через Бюро, и это уже о многом говорило. Если организация настолько прекрасна, что собственные сотрудники боятся использовать её официальные каналы для защиты матери другой сотрудницы, значит, где-то в фундаменте этой организации давно не просто трещина, а целая подземная река с трупами делопроизводителей. Мама уехала к своей старой подруге, адрес которой не фигурировал в наших семейных документах. Перед этим она нашла коробку с отцовскими вещами. Рисунок был там. Не в бумажнике, как сказала Марта, а в маленьком конверте между двумя фотографиями. Мама прислала через защищённый канал изображение лицевой стороны: дом, три человечка, огромная рыжая кошка, солнце в углу и моя детская подпись: «ПАПА НЕ ТЕРЯЙСЯ». Я смотрела на эти слова так долго, что экран начал темнеть. Потом пришло изображение оборота. И вот там уже был не детский рисунок. Там были тонкие линии, круги, три отметки, похожие на замки, и короткая запись отцовским почерком: «Кровь – изолятор. Память – южный ход. Зверь – архив. Не веди Грома туда без Лисы. Не веди Лису туда без Грома».

Когда это прочитали вслух, в комнате стало очень тихо. Даже Павел Игоревич, который уже научился печатать почти в любых обстоятельствах, перестал шевелить пальцами над планшетом. Громов стоял у стены, бледнее обычного, потому что серебро всё ещё не вышло до конца, и смотрел на изображение так, будто отец только что протянул руку из прошлого и схватил его за горло. Орлов выругался шёпотом. Лука присвистнул и тут же получил от Марты такой взгляд, что присвист умер на полпути. Савельев сказал, что если после такой фразы кто-то попробует оставить меня дома или потащить Громова одного, он лично даст обоим что-нибудь успокоительное, но сначала, возможно, ударит медицинским чемоданчиком.

– Ваш отец был драматургом, – сказала я, потому что молчать больше не могла. – Не веди Грома без Лисы. Не веди Лису без Грома. Почему нельзя было написать: «Доченька, прости, я спрятал в твоей жизни бомбу, вот инструкция»?

Громов не ответил. Он вообще после этой фразы стал странно тихим. Не тем привычным хищным молчанием, от которого хотелось проверить, не готовится ли он кого-нибудь придушить, а другим, тяжёлым. Отец знал. Отец не просто предполагал, что кровь может связать меня с Громовым. Он заложил это в схему. Может, не создал, не заставил, не выбрал за нас напрямую, но точно предусмотрел. «Не веди Грома туда без Лисы». Значит, он понимал, что третий замок в архиве не откроется только зверем. Нужна я. Моя кровь, моя память, моя роль свидетеля. И нужен Громов. Его зверь, его связь, его правда. Две живые половины чужого плана. Очень мило. Семейная забота, уровень «оставить ребёнку квест с риском смерти».

– Он мог не знать, когда это случится, – сказал Орлов, осторожно, как человек, который понимает, что наступает на минное поле голыми ногами. – Возможно, он оставил инструкции на случай, если схема дойдёт до активации.

– То есть если меня случайно свяжет с альфой, которого посадили по делу, где отец собирал доказательства, то вот, доченька, держи карту, – сказала я. – Очень предусмотрительно.

– Не случайно, – тихо произнёс Громов.

Я повернулась к нему.

– Что?

Он поднял взгляд от рисунка.

– Не случайно. Андрей не оставлял бы такую инструкцию, если бы считал связь случайной.

– Вы хотите сказать, он знал, что меня свяжет именно с вами?

– Не знал. Но допускал, что только твоя кровь сможет вскрыть повреждение моего контура. А старый родовой контур мог принять тебя не потому, что ты «пара» в романтическом смысле, а потому что ты свидетель крови, способный подтвердить или разрушить ложную связь.

– Но печать показала парную совместимость.

– Да.

– И это что значит?

Громов молчал.

Я уже ненавидела этот разговор.

Марта ответила вместо него:

– Это значит, что ложный контур мог быть наложен на настоящую возможность. Иногда Архивариус работал не с пустотой. Он брал то, что могло случиться само, и выворачивал в нужную сторону.

Я посмотрела на неё, потом на Громова, потом снова на рисунок. Слова не сразу сложились в смысл, а когда сложились, стало жарко и холодно одновременно.

– То есть настоящая возможность – это мы?

– Не обязательно, – сказал Громов слишком быстро.

Марта посмотрела на него.

– Роман.

– Не сейчас.

– Как раз сейчас. Она должна понимать, что на кону.

– На кону её жизнь. Этого достаточно.

– Нет, – сказала я. – Не достаточно. Я хочу слышать всё. Даже если это неудобно. Особенно если это неудобно. Хватит меня беречь недосказанностью. У нас уже был один мужчина, который решил, что я забуду и так будет лучше.

Громов закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была усталость и злость. Не на меня. На себя, на отца, на весь механизм, который теперь вынуждал его говорить то, что он не хотел.

– Между нами могла быть настоящая совместимость, – сказал он. – До любого вмешательства. Не как обязанность. Не как приговор. Возможность. Вероятность, которую старый контур распознал, когда твоя кровь вскрыла повреждение. Архивариус, если он работал с моим зверем и делом твоего отца, мог знать это раньше. Или увидеть в расчётах. Андрей мог понять и попытаться оставить нам путь, где мы не становимся его инструментами.

Я медленно села на стул. Очень вовремя, потому что колени почему-то решили обсудить увольнение.

– То есть мой отец оставил инструкцию, чтобы мы не стали инструментами, используя нас как инструменты?

– Да, – сказала Марта.

– Спасибо. Честно и ужасно.

– Правда часто такая.

– Сегодня все решили соревноваться в отвратительной мудрости?

– Мы старше, – ответила Марта. – У нас было больше времени накопить неприятные выводы.

Громов смотрел на меня, и теперь в его взгляде не было ни насмешки, ни привычного контроля. Он ждал моей реакции. Не подталкивал. Не защищался. Просто ждал. И это снова злило, потому что мне было бы проще, если бы он сказал что-нибудь командное, собственническое или хотя бы глупое. Тогда можно было бы рявкнуть, поставить его на место, вернуть себе привычную почву. Но он стоял и молчал, оставляя мне право злиться не только на него, но и на саму возможность, что связь между нами не просто побочный эффект чужого преступления. Что где-то под принуждением, под страхом, под документами, под кровью и старыми замками может быть нечто настоящее. Не любовь, конечно. Не эта дешёвая обложечная молния «увидела альфу и пропала». Нет. Но возможность. Нить. Потенциал. То, что можно испортить насилием, подделать контуром, использовать как ключ, но не придумать из ничего.

Это было хуже, чем если бы всё оказалось ложью.

Ложь можно было разорвать.

С возможностью приходилось жить.

– Я не буду это решать сейчас, – сказала я наконец.

Громов кивнул.

– Не надо.

– И вы не будете.

– Не буду.

– И контур не будет.

– Попробуем.

– Не «попробуем». Не будет.

Он посмотрел на мой браслет.

– Контуры не всегда спрашивают.

– Тогда будем грубить контуру, пока не научится.

Лука фыркнул. Марта улыбнулась краешком губ. Орлов устало потёр переносицу. Павел Игоревич тихо сказал:

– Теоретически в акт можно внести отказ гаранта от признания эмоционально-правового статуса связи до завершения семидневного срока.

Я посмотрела на него.

– Павел Игоревич.

– Да?

– Вы прекрасны.

Он смутился так, будто его впервые в жизни похвалили не за правильно оформленное приложение.

– Спасибо.

– Внесите.

– Уже.

Подготовка к архиву началась сразу после этого. И чем больше я слушала план, тем сильнее понимала, что слово «архив» в Бюро означало не то, что нормальные люди вкладывают в это слово. Нормальный архив – это полки, коробки, пыль, скучающая женщина в очках и ощущение, что если там кто-то и умер, то от тоски. Старый архив Бюро был другим. Он находился под одним из закрытых административных зданий, ниже официальных хранилищ, ниже списанных технических уровней, ниже тех этажей, существование которых признавалось в документах. Там до реформы хранили не только дела, но и контурные слепки, родовые ключи, образцы связей, старые браслеты, протоколы первых межвидовых соглашений и, как выразился Лука, «всякую дрянь, которую проще запереть, чем уничтожить». В моём представлении сразу возник огромный подвал, где на полках лежит тысяча причин никогда не работать в Бюро. Впрочем, уже поздно.

Официально попасть туда было невозможно. Неофициально – тем более, но именно это, кажется, всех и вдохновляло. Инесса Марковна по защищённой связи объяснила, что прямой запрос доступа сразу попадёт к тем, кому мы не хотим сообщать о своём интересе. Значит, входить придётся через старый технический коридор, которым когда-то пользовались контуристы. Лука знал часть маршрута, потому что старые стаи помогали строить защитные уровни Бюро ещё до того, как Бюро решило, что стаи нуждаются в поводках. Орлов знал официальные патрульные окна. Павел Игоревич знал, какие двери могут быть открыты через устаревшие юридические допуски, потому что у некоторых замков, как выяснилось, есть не только механика и магия, но и бюрократическая логика. Это было почти красиво: чтобы попасть в сердце старого заговора, нам понадобились альфа, свидетель крови, механик стаи, честный охранник, женщина с доступом к теневым каналам, врач с ужасными настойками и юрист, который может взломать дверь актом о временном перемещении архивного материала.

– Я хочу, чтобы это вошло в историю как самая унылая кража со взломом, – сказала я, когда Павел Игоревич объяснял, что один из переходов можно открыть по форме внутреннего перемещения МН-42/Р, если указать несуществующий номер дела из закрытого реестра.

– Это не кража, – сказал он. – Мы ничего не похищаем.

– Мы незаконно проникаем в старый архив под Бюро.

– Юридически спорно.

– О, тогда я спокойна.

Громов стоял у стола и молча изучал схему маршрута. Савельев стоял рядом и выглядел так, будто готов физически удерживать его на месте, если тот решит, что может идти без медицинского допуска. На этот раз Громов, к удивлению всех, не спорил. Он терпеливо дал проверить повязку, выпил лекарство, позволил Марте надеть ему под куртку тонкий защитный ремень с травами и сереброотводящей нитью, хотя лицо у него при этом было такое, будто он предпочёл бы ещё раз посидеть в камере. Марта затянула ремень, стукнула его пальцем по груди и сказала: «Будешь геройствовать – я тебя сама сдам врачу». Громов ответил: «Знаю». И опять не спорил.

Когда очередь дошла до меня, мне выдали тёмную куртку, удобные перчатки, маленький мешочек соли, тонкую пластину на цепочке – защиту от мороков, которую нельзя снимать, и крошечный нож. Я посмотрела на нож, потом на Марту.

– Вы серьёзно?

– Да.

– Я не умею.

– Им не дерутся. Им режут то, что привязалось к одежде, волосам или коже.

– С каждым вашим объяснением мне хочется меньше знать.

– Значит, запоминаешь.

Громов подошёл ближе и посмотрел на нож.

– Она не пойдёт с клинком.

– Пойду, – сказала я.

– Нет.

– Роман Владимирович, мы уже проходили этот раздел.

– Она может поранить себя.

– Она может спастись, – отрезала Марта. – Ты не всегда успеешь.

Громов замолчал. Потому что Марта попала туда, куда надо. Он не всегда успеет. И это, кажется, было его личным кошмаром. Не враги, не архив, не Мертин, не собственный зверь. А то, что в какой-то момент между мной и угрозой окажется не он, а секунда, которую нельзя догнать.

Я взяла нож и закрепила его в маленьких ножнах у ремня.

– Не волнуйтесь, – сказала я. – Если что, я сначала кину коробкой.

– В архиве коробки могут быть опаснее ножей, – сказал Павел Игоревич.

Я посмотрела на него.

– Это шутка?

– Нет.

– Жаль. Хорошая была бы.

Барсик, к счастью, в архив не шёл. Это решение принял не он, и поэтому был категорически недоволен. Его оставляли с Мартой и Савельевым в доме. Марта сказала, что кот – якорь настоящего, но в старом архиве он может поймать слишком много чужих следов и начать видеть то, что нам не понравится. Я ответила, что Барсик и так видит слишком многое, особенно когда я забываю купить его любимый корм. Кот, сидевший на кухонном стуле, смотрел на нас так, будто понимал каждое слово и уже планировал месть. Перед уходом я наклонилась к нему, почесала за ухом и прошептала: «Если я не вернусь, ешь Громова первым». Барсик моргнул. Громов, стоявший в дверях, сказал: «Слышу». Я ответила: «Тем лучше».

Выезжать решили после полуночи. До этого нужно было дождаться смены ночного дежурства в архивном корпусе, подтверждения от людей Инессы, что Виктор Сергеевич занят внутренним совещанием и не следит за нашими перемещениями напрямую, а также доставки от мамы скана рисунка в более высоком качестве. На обороте, кроме схемы и фразы про Грома и Лису, обнаружились три точки, нанесённые почти невидимым составом. Первая совпадала с изолятором. Вторая – с южным ходом. Третья – со старым зданием Бюро, но не с главным входом, а с его северным техническим крылом. Там, по словам Орлова, давно находился архив списанных контуров. По словам Павла Игоревича, официально он был закрыт. По словам Луки, «официально закрыто» в старых зданиях Бюро обычно означает «туда ходят те, кто не хочет, чтобы их видели». Очень ободряюще.

Время до выезда тянулось странно. Вроде бы надо было отдыхать, но отдых в ожидании проникновения в старый архив под Бюро – это как медитировать на краю работающей мясорубки. Я пыталась лечь, но не смогла. Пыталась перечитать отцовское послание, но на третьем разе поняла, что начинаю ненавидеть буквы. Пыталась поговорить с мамой ещё раз, но Инесса не разрешила: слишком много контактов подряд могли засветить её новое местоположение. Пыталась помочь Павлу Игоревичу с документами, но он посмотрел на меня так испуганно, что я решила не мешать человеку творить своё бюрократическое колдовство. В итоге я вышла во двор. Громов, разумеется, пошёл следом. Не вплотную. На уважительном расстоянии трёх шагов. Наш компромисс, будь он неладен.

Ночь была холодной. Над промзоной висело мутное небо, без звёзд, с редкими пятнами света от далёких фонарей. За стеной двора шумела река. Старый дом за спиной светился несколькими окнами, и в этом свете он уже не казался заброшенным. Скорее сторожевым. Как будто долго спал, а теперь проснулся и пытается понять, кто посмел трогать его людей. Я стояла у стены, обхватив себя руками, и смотрела на ворота.

– Ты дрожишь, – сказал Громов.

– Холодно.

– Не только.

– Когда-нибудь вы научитесь не комментировать?

– Сомневаюсь.

– Зато честно.

Он снял куртку.

– Даже не думайте, – сказала я сразу.

– Ты замёрзла.

– А вы ранены.

– Мне не холодно.

– Вы оборотень. У вас, может, встроенный обогрев. Но Савельев вас убьёт. А потом Марту позовёт, чтобы она добила.

– Куртка не откроет рану.

– Я не возьму.

– Упрямая.

– Да.

Он всё равно протянул куртку. Я смотрела на неё, как на политическую провокацию.

– Роман.

– Елизавета Андреевна.

– Это нарушение границ.

– Это куртка.

– Сегодня всё начинается с простых вещей. Капля крови. Старая книга. Детский рисунок. Куртка.

– Куртка не свяжет нас сильнее.

– Откуда вы знаете?

Он на секунду задумался.

– Не знаю.

– Вот!

– Но если ты заболеешь, связь будет неприятнее.

– Шантаж здоровьем.

– Работает?

Я взяла куртку.

– Я делаю это ради контура.

– Конечно.

– И медицинской стабильности.

– Разумеется.

Куртка была тяжёлая, тёплая и пахла им. Дымом, кожей, лекарством, холодным воздухом и той самой тёмной лесной нотой, которую я впервые почувствовала в изоляторе, когда стекло между нами ушло вниз. Я надела её и тут же пожалела, потому что тело предательски расслабилось. Тепло. Безопасно. Нельзя так. Нельзя, чтобы куртка опасного альфы после суток кошмара ощущалась как убежище. Это уже не жанр, это подрыв обороны.

Громов смотрел на ворота, делая вид, что не заметил моей реакции. Врал, конечно. Но молча. За это ему маленький плюс.

– Вы были здесь счастливы? – спросила я вдруг.

Он не сразу ответил.

– В доме?

– В стае. До всего.

– Иногда.

– Не очень щедрый ответ.

– Счастье не было главным.

– А что было?

– Сила. Порядок. Долг. Верность.

– Звучит утомительно.

– Так и было.

– А любовь?

Он посмотрел на меня. Не резко. Но вопрос явно задел что-то, что не лежало на поверхности.

– Была.

– К кому?

– К стае.

– Это не то.

– Для альфы – то.

– Удобно. Можно не отвечать про конкретных людей.

– Не удобно.

Я ждала. Он молчал. Я уже решила, что он не скажет, но он вдруг произнёс:

– Была женщина.

Вот.

Конечно была.

И почему-то меня это задело. Глупо. Абсолютно глупо. Я знаю этого мужчину два дня, один из которых мы провели в аду бюрократической романтики, а второй – в подземном коридоре памяти. У него до меня была жизнь. Он взрослый. Ему почти сорок. У него была стая, дом, враги, союзники, возможно, любовницы, возможно, невеста, возможно, кто-то, кого он потерял. Это нормально. Но внутри всё равно кольнуло, и я сразу разозлилась на себя за эту реакцию. Никакой ревности. Это не ревность. Это просто информация поступила неожиданно и задела нерв, который был связан с усталостью, страхом и его дурацкой курткой на моих плечах. Всё.

– В стае? – спросила я ровно.

– Да.

– Истинная пара?

– Нет.

Ответ был короткий. Слишком.

– Она предала?

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Почему ты так решила?

– Вы сказали днём: ближе всех предают тише.

Он отвернулся к воротам.

– Она выбрала выжить.

– Это не ответ.

– Это всё, что я готов сказать сейчас.

– По моим правилам ночью не обсуждать тяжёлое прошлое. Сейчас не ночь?

– Почти.

– Удобно.

Он не стал оправдываться. Я тоже не стала давить. Не потому, что не хотела знать. Хотела. Очень. И именно поэтому не стала. Любопытство иногда тоже бывает чужой рукой на двери, которую человек не открывал.

– Хорошо, – сказала я. – Не сейчас.

Он кивнул.

– Спасибо.

Слово было тихое. Непривычное. И от него куртка на плечах стала ещё тяжелее.

– А у тебя? – спросил он через минуту.

– Что у меня?

– Был кто-то?

– Вы сейчас спрашиваете про мою личную жизнь перед походом в архив под Бюро?

– Да.

– Очень своевременно.

– Ты спросила первой.

– Я спрашивала исторически. Про стаю.

– Я тоже исторически.

Я фыркнула.

– Был. Ничего эпического. Никаких стай, предательств и ложных пар. Нормальный человеческий провал. Встречались, пытались жить вместе, потом он сказал, что я слишком много спорю и у меня работа странная. Я сказала, что он слишком мало думает и у него диван отвратительный. Разошлись почти мирно. Диван остался с ним, кот со мной. Я выиграла.

Громов почти улыбнулся.

– Умный кот.

– Барсик вообще главный победитель моей личной жизни.

– Он это знает.

– Ещё как.

Мы снова замолчали. Но теперь молчание было другим. Не пустым и не давящим. Просто два человека перед ночной вылазкой в архив, оба уставшие, оба с чужими тайнами за плечами, оба почему-то говорят о бывших и котах вместо того, чтобы репетировать смерть. Наверное, так психика и спасается: ставит между собой и ужасом самые обычные вопросы. Кто был? Кого любил? Кто ушёл? У кого остался кот?

Из дома вышел Орлов.

– Пора.

И всё сразу стало на место. Куртка, холод, двор, тихий разговор – всё отступило. Остался маршрут. Архив. Третий замок. Зверь. Громов рядом стал собраннее, как будто внутри него защёлкнулся механизм. Я сняла его куртку и протянула.

– Спасибо.

Он взял.

– Замёрзнешь.

– Уже нет.

– Врёшь.

– Плохо?

– Лучше.

– Значит, учусь у вас.

Мы вернулись в дом. В гостиной уже ждали Лука, Орлов и Павел Игоревич. Последний выглядел так, будто собирается не на нелегальное проникновение в архив, а на защиту диссертации перед комиссией из демонов. В руках у него был планшет, папка, два старых пропуска и маленькая сумка с документами. Лука проверял инструменты. Орлов – оружие и связь. Марта подошла ко мне, поправила защитную пластину на цепочке и сунула в карман ещё один мешочек соли.

– Первый бросишь, если увидишь серебряные глаза, – сказала она. – Второй – если услышишь голос отца и захочется ответить.

– А если захочется ответить Громову?

– Тогда отвечай. Он хотя бы настоящий.

Громов, стоявший рядом, сделал вид, что не слышал. Получилось плохо.

Савельев ещё раз проверил его плечо и, к моему удивлению, выдал разрешение. С ограничениями, конечно. Без полного обращения. Без подъёма зверя вне необходимости. Без рывков, если можно не рывком. Без геройства, если рядом есть альтернатива. Громов слушал с выражением человека, которого пытаются научить ходить по ровной дороге.

– Если начнёт дымиться, – сказал Савельев мне, – сразу назад.

– Он или архив?

– Любой из них.

– Поняла.

– И следите за ним.

– Мне уже кажется, что это моя вторая работа.

– Первая теперь тоже она, – сказал Павел Игоревич, не поднимая глаз от планшета.

Я посмотрела на него.

– Вас Бюро испортило, но я вижу потенциал.

– Спасибо. Наверное.

Перед выходом я подошла к Барсику. Он сидел на столе, хотя Марта уже три раза сказала, что котам на стол нельзя. Судя по его морде, запрет был принят к сведению и признан несостоятельным.

– Я вернусь, – сказала я ему.

Он ткнулся лбом в мою ладонь. Редкий момент нежности, который, конечно, тут же испортил, попытавшись укусить палец.

– Вот и договорились.

Мы выехали двумя машинами. Без мигалок, без официального сопровождения, без героической музыки. Ночь за окнами была мокрой и чёрной, город – редким, полупустым, с лужами в свете фонарей и запоздалыми такси. Я сидела на заднем сиденье рядом с Громовым, как уже почти привычно, и от этой почти-привычности становилось не по себе. Два дня назад я не знала его. Теперь знала, как он молчит от боли, как реагирует на слово «дети», как пьёт горькое лекарство, как смотрит на дверь, когда не может спать, как позволяет Марте командовать собой, как говорит «хорошо», когда действительно решает уступить. Слишком много для двух дней. Слишком мало, чтобы доверять. Но доверие, кажется, не всегда растёт из количества времени. Иногда оно появляется из того, что человек раз за разом оказывается между тобой и тем, что хочет тебя забрать. Не гарантия. Не любовь. Не безопасность. Но факт.

– О чём думаешь? – спросил он тихо.

– О том, что если мы выживем, я возьму отпуск.

– Куда?

– В место без архивов, оборотней, старых домов, подземных ходов, Бюро и мужчин с тяжёлым прошлым.

– Таких мест нет.

– Тогда в ванну.

– Разумно.

– А вы?

– Что я?

– Если выживем?

Он посмотрел в окно.

– Найду тех, кто держал лабораторию.

– Это не отпуск.

– Нет.

– А после?

– Не думал.

– Три года в камере и вы не думали, что будете делать после?

– Думал, как выйти. Потом – кого найти. После «после» не было.