Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

– Альфа.

Громов поставил чашку.

– Лука.

Между ними повисло молчание. Не пустое. Тяжёлое, полное трёх лет, непроизнесённых вопросов, ожидания, возможно, обиды. Лука смотрел на него так, будто перед ним вернулся человек из мёртвых, но вместе с радостью пришёл страх: а вдруг вернулся не тот, кого ждали.

– Живой, значит, – сказал Лука.

– Похоже.

– И сразу привёл проблемы.

– Они сами пришли.

Лука посмотрел на меня. Потом на браслет. Потом на кота.

– Это гарант?

– Это Елизавета Андреевна, – сказал Громов.

Я замерла.

Марта тоже заметила. По её лицу скользнула быстрая улыбка.

– Ого, – сказал Лука. – По имени-отчеству. Серьёзно всё.

– Не серьёзно, – сказала я. – Юридически вынужденно.

– Самые серьёзные вещи всегда сначала юридически вынужденные.

– Вы все тут философы?

– Нет, я механик, – ответил Лука. – Но дом долго молчал, пока Роман сидел. Было время подумать.

Громов не улыбнулся.

– Подвал?

Лука сразу стал серьёзнее.

– Чисто. Но южный ход запечатан плохо. Кто-то трогал старую кладку в последний год. Не открывал, только искал.

– Следы?

– Не стая. Запах глушили. Но серебряная пыль есть.

– Такой же носитель, как ночью?

– Возможно.

Я подняла руку.

– Извините. Простите, что вмешиваюсь в вашу утреннюю беседу альфы и механика, но «южный ход», «серебряная пыль» и «последний год» – это уже явно из раздела «мне надо знать».

Лука посмотрел на Громова. Громов посмотрел на меня. Я посмотрела на обоих так, как смотрит женщина, которой слишком долго не выдавали полную инструкцию к собственной опасности.

– В доме несколько старых ходов, – сказал Громов. – Южный ведёт к подземному коридору под складом. Им давно не пользовались.

– Но кто-то искал.

– Да.

– До вчерашнего дня.

– Да.

– Значит, этот дом не такой уж секретный.

– Для некоторых – нет.

– Прекрасно.

Марта поставила перед Лукой тарелку.

– Сначала ешь. Потом пугай девушку подвалом.

– Я не пугаю, – сказал Лука.

– Уже пугаешь.

– Я не девушка, – вставила я.

Марта даже не повернулась.

– В моём доме все, кого надо кормить после истерики, девочки, мальчики или щенки. Ешь.

Громов тихо сказал:

– Это не её дом.

Марта медленно повернулась к нему.

– Ты три года отсутствовал. Я здесь пыль глотала, крышу латала и этих идиотов гоняла, чтобы они не развалили последнее нормальное убежище. Пока я на кухне, дом мой.

Громов помолчал.

– Справедливо.

Я всё больше любила Марту.

После завтрака Савельев пришёл осматривать нас обоих прямо на кухне, потому что, по его словам, «если пациенты всё равно отказываются вести себя как пациенты, пусть хотя бы сидят и едят». Он проверил моё давление, браслет, зрачки, спросил про головокружение, сон, тошноту, реакцию на Громова – последнюю формулировку я потребовала уточнить, потому что реакция на Громова у меня была разнообразная и не вся медицинская. Савельев сказал, что его интересует только физическая. Я ответила, что физическая тоже подлежит юридическому отрицанию. Павел Игоревич, сидевший в углу с планшетом и чашкой кофе, чуть не поперхнулся.

Громова Савельев осматривал дольше. Повязку снял, рану проверил, снова чем-то обработал. Марта стояла рядом с таким лицом, что Громов, кажется, впервые за утро не спорил вообще. Лука тоже смотрел, и в его глазах была злость. Не на рану. На тех, кто её сделал. Я знала этот взгляд. У Громова он был вчера, когда кто-то полез ко мне через контур.

– Серебро вышло не полностью, – сказал Савельев.

– Сколько? – спросил Громов.

– Достаточно, чтобы я запретил тебе поднимать полный контур дома.

– Нельзя.

– Можно. Я только что запретил.

– Дом надо закрыть.

– Дом частично закрыт. Полный контур поднимается через зверя. Тебе сейчас нельзя.

Все замолчали.

Третий замок – зверь.

Я увидела, как Громов и Марта переглянулись. Лука тоже. Орлов, стоявший у двери, напрягся. Павел Игоревич начал что-то печатать, потом передумал. Даже Барсик на секунду перестал вылизывать лапу.

– Что значит через зверя? – спросила я.

Громов отвёл взгляд.

– Старый контур стаи питается не только кровью, но и признанием альфы. Чтобы поднять защиту полностью, альфа должен выпустить зверя в контур.

– Выпустить зверя – это как?

Марта ответила вместо него:

– Не обернуться полностью. Не обязательно. Но дать дому почувствовать, кто держит границу.

– Звучит поэтично и ужасно.

– Так и есть.

– А ему нельзя, потому что серебро?

Савельев кивнул.

– Серебро мешает контролю. Если он потянет зверя сейчас, может сорваться. А если сорвётся рядом с активной связью…

Он не договорил. И правильно. Некоторые предложения не надо заканчивать, чтобы всем стало плохо.

– То есть третий замок пока закрыт, – сказала я.

Громов посмотрел на меня.

– Это не тот замок.

– Откуда вы знаете?

– Потому что отец написал: первый – кровь, второй – память, третий – зверь. Если бы речь была о доме, он бы указал дом. Зверь – это во мне.

– Или в том, кто подделал связи, – сказал Лука. – Или в том, кто держит лабораторию. Старые тексты любили говорить загадками, чтобы все потом умерли, споря о смысле.

– Очень освежающий подход, – сказала я.

Марта поставила передо мной ещё кофе. Уже второй. Кажется, она решила, что раз я не могу пить молоко, она будет спасать меня кофеином.

– Не пытайтесь открыть третий замок до второго, – сказала она. – Если Андрей писал порядок, значит, порядок важен.

– Вы знали моего отца? – спросила я.

Марта посмотрела на меня. Взгляд стал мягче, но не жалостливым. За это спасибо.

– Видела пару раз. Он приходил сюда перед арестом Романа. Умный. Уставший. С глазами человека, который уже понял, что правду не отнести туда, где её должны принять.

– Он говорил обо мне?

– Нет. При мне – нет.

Глупо, но я почувствовала укол разочарования. Потом сразу разозлилась на себя. Ну конечно, он не обязан был говорить обо мне всем оборотням стаи. Но после слов Громова, после сна, после «Лисы» на странице хотелось найти следы себя в той части его жизни, где он исчезал. Хоть какие-то.

Марта, кажется, заметила.

– Он носил в бумажнике детский рисунок, – сказала она.

Я подняла глаза.

– Что?

– Маленький. Дом, три человечка, рыжая кошка, хотя, возможно, это была собака. Рисунок был сложен вчетверо. Он доставал бумажник, когда искал пропуск, и я видела.

Я села очень ровно.

Я помнила этот рисунок.

Мне было шесть. Мы тогда жили ещё в другой квартире, и у меня была мечта о рыжей кошке, хотя мама говорила, что у нас аллергия на кошек и вообще сначала научись убирать игрушки. Я нарисовала дом, маму, папу, себя и рыжую кошку размером с лошадь. Папа сказал, что кошка получилась боевой, и забрал рисунок «на удачу». Я думала, он потерял его через неделю.

– Он носил его? – спросила я.

– Да.

Горло снова сжалось. Как же неудобно. Ненавидеть человека было проще, пока не вспоминалось, что он носил детский рисунок в бумажнике.

Громов смотрел в стол.

Не на меня. Не на Марту. В стол. И я вдруг поняла, что он тоже слышит это впервые. Про рисунок. Про маленькую меня в бумажнике отца. И почему-то от этого стало легче. Мы оба собирали Андрея Светлова из осколков, которые кто-то разбросал между Бюро, стаей, книгой и памятью. У него был один набор осколков. У меня другой. Вместе они пока всё равно не складывались, но хотя бы перестали быть совсем одинокими.

– Ладно, – сказала я, заставляя голос звучать ровнее. – Что с вторым замком? Как мы ищем память и не открываем двери непонятно кому?

Павел Игоревич оживился.

– Есть процедура контролируемого воспоминания.

Все одновременно сказали:

– Нет.

Я – потому что слово «процедура» уже вызывало у меня желание бить кружки. Громов – потому что, видимо, знал, чем такие процедуры заканчиваются. Марта – потому что была умной женщиной. Орлов – потому что после ночи и так хотел дожить до обеда. Даже Савельев сказал «нет», что особенно ценно, потому что медицина в этом доме пока была единственной адекватной формой насилия.

Павел Игоревич опустил планшет.

– Я просто сообщил.

– Хорошо, – сказала Марта. – Сообщил. Теперь забудь.

– Контролируемое воспоминание можно провести безопасно, – осторожно сказал он. – Теоретически.

– Теоретически я сегодня должна быть на работе, – сказала я. – Практически сижу в доме стаи и обсуждаю, как не открыть дверь в собственной голове.

Лука сел напротив и налил себе кофе.

– Есть способ проще.

Громов посмотрел на него.

– Какой?

– Не лезть в голову. Пойти туда, где память привязана к месту.

– Место? – спросила я.

– Если Андрей оставил второй замок, он мог привязать его к точке события. К месту встречи, куда не пришёл. Или к месту, где пластина должна была быть использована.

Громов стал неподвижен.

– Склад у реки.

– Да, – сказал Лука.

– Какой склад? – спросила я.

– Там должна была быть встреча с твоим отцом, – ответил Громов. – В старом складе за южным ходом.

Я медленно повернулась к нему.

– За тем самым южным ходом, который кто-то искал в последний год?

– Да.

– То есть второй замок может быть прямо рядом?

– Возможно.

Я закрыла глаза.

– Слово.

– Вероятно, – поправился Лука.

– Вы все издеваетесь.

Громов поднялся.

– Пойдём.

Савельев стукнул чашкой по столу.

– Нет.

– Склад рядом.

– Ты никуда не идёшь через подземный ход с остатками серебра в крови.

– Я не буду поднимать зверя.

– А если там ловушка?

– Поэтому и иду.

– Поэтому и не идёшь.

Я смотрела на них и вдруг поняла: спор сейчас пойдёт по знакомому кругу. Громов будет говорить, что опасно, поэтому надо идти ему. Савельев – что он ранен. Марта – что он идиот. Лука – что ход надо проверить. Орлов – что нужно согласовать. Павел Игоревич – что надо оформить. А я снова окажусь посреди чужих решений, потому что моя кровь, моя память и мой отец почему-то являются поводом для всех, кроме меня, выбирать маршрут.

– Я пойду, – сказала я.

Все повернулись.

Очень приятно, когда в комнате столько опасных людей, юристов и врачей, а тишину всё равно можешь устроить ты.

– Нет, – сказал Громов.

– Вот сразу нет. Даже не спросили, почему.

– Потому что ответ нет.

– А вот и не угадали. Мой ответ – да.

– Лиза.

– Елизавета Андреевна, – сказала я. – И напоминаю: мой отец, моя память, моя кровь, моя дурацкая роль первого замка. Если второй замок связан с местом встречи, я должна быть там. Не вы один. Не Лука. Не группа охраны. Я.

– Ты не понимаешь…

– Ещё раз скажете, что я не понимаю, и я начну кидаться не коробкой, а чем-нибудь тяжелее. Я понимаю, что опасно. Я понимаю, что там может быть ловушка. Я понимаю, что меня уже пытались забрать. Но если я останусь сидеть на кухне, пока вы все будете бегать вокруг моей жизни, это будет то же самое, что делал отец. Решал без меня. И Бюро. И контур. И вы.

Громов смотрел на меня. В его глазах была злость. Но не только. Там ещё было то самое неприятное понимание, от которого мне одновременно хотелось отвернуться и шагнуть ближе.

– Если ты пойдёшь, я иду с тобой, – сказал он.

– Да кто бы сомневался. У нас же юридический роман с ограничением дистанции.

Савельев поднял руку.

– Я против.

– Запишите в акт, – сказала я.

Павел Игоревич уже тянулся к планшету.

– Не записывай, – бросил Савельев. – Это выражение отчаяния.

Орлов выдохнул.

– Нужно согласовать с Инессой.

– Согласовывайте, – сказала я. – Но я пойду. Если второй замок – память, то открывать его должна я. Не потому что мне не страшно. Мне страшно. Очень. Но это хотя бы будет мой выбор.

Марта смотрела на меня долго. Потом кивнула.

– Вот теперь вижу дочь Андрея.

Я не знала, приятно мне это или больно. Наверное, и то и другое.

Громов медленно сел обратно. Не потому, что согласился с Савельевым. Потому что понял: спор сейчас не выиграть силой. И, кажется, впервые за всё утро выбрал не давить.

– Полчаса, – сказал он. – Савельев проверяет плечо. Лука смотрит ход. Орлов согласовывает. Марта собирает всё, что нужно. Елизавета ест ещё.

– Почему я снова ем?

– Потому что в подземный ход на кофе не ходят.

– Вы заботитесь или командуете?

– Да.

Я вздохнула.

– Невыносимый.

– Пятый раз.

– К концу недели дойдём до сотни.

– Успеем.

Полчаса, конечно, растянулись почти на час. Ничего в моей новой жизни не укладывалось в нормальные сроки. Инесса Марковна сначала сказала «нет» так, что даже через связь стало холодно. Потом выслушала Орлова, Луку, Савельева, Громова, меня и, возможно, собственное чувство обречённости. В итоге разрешила не «экспедицию», как выразился Павел Игоревич, а «контролируемый осмотр прилегающего старого объекта при сохранении дистанционного режима». Я сказала, что это одно и то же, только скучнее. Павел Игоревич ответил, что скучные формулировки часто спасают жизнь. Возможно, он был прав. Но я всё равно не хотела ему этого говорить.

Марта выдала мне тёплую куртку, потому что моя была слишком лёгкой, удобные старые ботинки, которые оказались почти по размеру, и маленький мешочек с солью и какими-то сухими травами.

– Что это? – спросила я.

– Если увидишь что-то, что выглядит как твой отец, но пахнет холодом, бросишь под ноги.

– А если это правда отец?

– Тогда он поймёт.

– У вас тут все советы такие, что хочется лечь и не вставать.

– Лечь можно вечером. Сейчас иди.

Барсика оставили в кухне под присмотром Марты. Он был не против. Более того, кажется, уже решил, что Марта – единственный в этом доме человек, достойный административного допуска к его миске. Предатель пушистый. Я поцеловала его в голову, получила лапой по руке и сочла это благословением.

Южный ход начинался в подвале. Разумеется. Мы спустились туда через узкую дверь рядом с кладовой. Громов шёл впереди, хотя Савельев очень громко не одобрял это с верхней ступени. Лука – за ним, с фонарём и набором инструментов. Я – следом, потом Орлов. Ещё двое сотрудников сопровождения остались наверху и у выхода во двор. Подвал пах сыростью, камнем, старым деревом и железом. Не так страшно, как я ожидала. Обычный подвал старого дома, если не считать рун на стенах, тяжёлых металлических дверей и ощущения, что стены помнят больше людей, чем мне хотелось бы.

– Это хранилище? – спросила я, проходя мимо закрытой двери.

– Одно из, – сказал Лука.

– А крипта?

Громов даже не повернулся.

– Позже.

– То есть она всё-таки есть.

– Технически – нет.

– Ненавижу вас.

– Шестой.

Лука рассмеялся. Негромко, но искренне. От этого подвал стал чуть менее мрачным.

Южный ход оказался за старым стеллажом с банками, пустыми ящиками и какими-то ржавыми инструментами. Лука отодвинул скрытую защёлку, Громов приложил ладонь к камню, и часть стены с глухим скрипом отошла внутрь. За ней был узкий коридор. Низкий, кирпичный, с влажными стенами. Воздух оттуда потянул холодом.

– Ну конечно, – сказала я. – Подземный ход. Потому что обычная дверь была бы слишком скучно.

– Можно остаться, – сказал Громов.

– Не мечтайте.

– Не мечтаю.

– Врёте.

Он посмотрел на меня в полумраке.

– Плохо?

– Уже лучше.

– Учусь.

Мы вошли в коридор. Дистанция была сложной: слишком узко, чтобы идти рядом, слишком длинно, чтобы не следить за браслетом. Громов шёл первым, но медленно, чтобы я не отставала. Белый свет на моём запястье отражался от влажного кирпича. Фонарь Луки выхватывал из темноты старые металлические кольца в стенах, следы кабеля, затёртые знаки. Под ногами хрустела мелкая крошка. Где-то капала вода.

– Сколько этому ходу? – спросила я шёпотом, хотя не знаю почему шёпотом. Может, потому что в подземных коридорах нормальные люди автоматически начинают уважать тьму.

– Больше ста лет, – ответил Лука.

– Его строили оборотни?

– Люди. Для оборотней. За деньги оборотней. Потом все сделали вид, что ничего нет.

– Классика инфраструктурных проектов.

Громов остановился. Поднял руку.

Все замерли.

– Что? – прошептала я.

Он смотрел вперёд.

– Запах.

– Серебро?

– Нет. Память.

Я не сразу поняла.

– Память пахнет?

– Для такого места – да.

Лука стал серьёзным.

– Контурный отпечаток?

– Свежий.

– Как свежий, если встреча была три года назад?

– Значит, его трогали.

Браслет на моей руке вдруг потеплел. Не боль. Не тревога. То же странное ощущение, что ночью перед сном: будто кто-то постучал изнутри. Только теперь стук был глубже. Не в браслете даже. В груди. В голове. Я остановилась.

– Лиза? – Громов повернулся сразу.

– Елизавета Андреевна, – сказала я автоматически, но голос был слабым.

Перед глазами коридор будто дрогнул. Кирпичные стены стали светлее. Фонарь Луки расплылся. На секунду мне показалось, что впереди горит другой свет – не электрический, а жёлтый, старый, как лампа в подъезде. И я услышала шаги.

Не наши.

Мужские.

Быстрые, неровные.

– Папа, – прошептала я.

Громов сделал шаг ко мне, но я подняла руку.

– Не надо.

– Что ты видишь?

– Коридор. Но другой. Кто-то идёт.

– Кто?

– Не знаю.

Хотя знала.

Я знала этот шаг. Не разумом. Где-то глубже. Так ребёнок узнаёт, как отец поднимается по лестнице домой, ещё до звонка в дверь. Чуть тяжёлый правый шаг, потому что старое колено после травмы болело в холодную погоду. Мама смеялась, что я как собака слышу папу за два этажа. Я забыла это. На годы забыла. А теперь подземный ход достал звук из меня, как пластину из обложки.

Жёлтый свет стал ярче.

Перед нами, в нескольких метрах, появилась фигура.

Не полностью. Полупрозрачная, как отражение на воде. Мужчина в тёмном пальто стоял спиной к нам и держал в руке что-то тонкое, прямоугольное. Пластину. Мой отец. Моложе. Живой в памяти. Он обернулся не к нам, а куда-то в сторону, будто слышал шум за поворотом.

– Он здесь, – сказала я.

Громов стоял рядом, но, кажется, видел не то же самое. Его взгляд был сосредоточен на пустом коридоре перед нами.

– Я чувствую контур, но не образ.

– Значит, это моё.

– Не открывай дверь, – напомнил он тихо.

Я сжала мешочек Марты в кармане.

– Я помню.

Фигура отца пошла вперёд. Я пошла за ней.

Громов выругался очень тихо и пошёл следом. Браслет остался белым. Орлов передал что-то по связи, но его голос стал далёким. Коридор вокруг меня уже не был просто коридором. Он стал местом, где память наложилась на настоящее. В одной реальности шли мы: я, Громов, Лука, Орлов. В другой – отец, один, быстро, с пластиной в руке, оглядываясь через плечо. На стенах вспыхивали слабые символы, которых раньше не было. Или были, но спали.

Отец остановился у поворота. Перед ним возник ещё один человек.

Я не видела лица. Только силуэт. Высокий, в длинном тёмном плаще. Голос, когда он заговорил, был искажён, словно память не смогла сохранить его полностью.

– Ты опоздал, Андрей.

Отец сжал пластину.

– Где Роман?

Силуэт засмеялся.

Не детским смехом. Взрослым. Спокойным.

– Всё ещё думаешь, что Громов успеет тебя спасти?

Громов рядом со мной стал совсем неподвижен.

– Это было до ареста, – прошептала я.

– Да.

– Вы не пришли?

– Я пришёл. Позже.

– Позже?

– Слишком поздно.

Память впереди продолжалась.

Отец отступил на шаг.

– Ты не получишь полный ключ.

– Я уже получил первую часть.

– Без крови она бесполезна.

– Кровь найдётся.

У меня внутри всё похолодело.

Силуэт повернул голову. Не к отцу. Ко мне.

Нет. Этого не могло быть. Это была память. Старый отпечаток. Но силуэт повернулся именно туда, где стояла я, и в тёмном провале лица на секунду мелькнули глаза. Не человеческие. Не звериные. Пустые, серебристые.

– Лиса выросла, – сказал он.

Я отшатнулась.

Громов схватил меня за руку и дёрнул к себе.

– Не отвечай.

– Он видит меня.

– Это не он. Это дверь.

Силуэт улыбнулся. Я не видела рта, но почувствовала улыбку кожей.

– Открой, Лиса. Твой отец ждёт.

Впереди отец резко повернулся. И вот теперь он увидел меня. Не должен был. Но увидел. Его лицо изменилось. Страх. Узнавание. Боль.

– Не открывай! – крикнул он.

Коридор взорвался светом.

Не настоящим, наверное. Но я закричала, потому что в голове будто разом открыли сотню дверей. Запах старой квартиры. Руки отца, поднимающие меня на велосипед. Мамин голос. Папин бумажник. Рисунок с рыжей кошкой. Ночь. Дверь. Разговор на кухне, который я тогда не должна была слышать. «Если они придут за мной, не верь никому с моим ключом». Мама плачет. Отец говорит: «Лиса забудет. Так надо». Я маленькая стою за дверью и держу в руках игрушечного кота. Потом свет. Потом пустота.

Я падала.

Громов поймал меня. На этот раз не осторожно, а крепко, почти болезненно, потому что иначе я бы ударилась о камень. Его руки закрыли меня от коридора. Через связь хлынула его злость – горячая, чёрная, звериная. Где-то рядом Орлов кричал. Лука ругался. Фонарь упал, свет завертелся по стенам.

– Лиза! – Громов держал моё лицо ладонями. – Смотри на меня.

Я не могла. Перед глазами всё ещё был отец. Маленькая я. Фраза «Лиса забудет». Он знал. Он сам что-то сделал с моей памятью. Не просто спрятал в ней. Закрыл. Забрал. Ради защиты? Ради ключа? Ради своей войны? Неважно. В этот момент было неважно.

– Он забрал, – прошептала я.

– Что?

– Он забрал у меня память.

Громов замер.

– Ты уверена?

– Я вспомнила. Я слышала. Он сказал, что я забуду. Так надо.

Силуэт в коридоре снова заговорил, теперь уже ближе:

– Второй замок открыт.

Стены дрогнули.

Громов поднял голову. И я впервые услышала его рычание по-настоящему.

Не громкое. Не театральное. Низкое, такое глубокое, что кирпичи, кажется, ответили ему вибрацией. Лука отступил на шаг. Орлов вскинул оружие, но не на Громова – вперёд, в темноту.

– Назад, – сказал Громов.

– Роман, – начал Орлов.

– Все назад.

– А ты?

Громов поднялся, всё ещё удерживая меня одной рукой за плечо, чтобы я не рухнула.

– Я закрою дверь.

Я почувствовала, как связь вспыхнула. Жарко. Опасно. В его голосе уже было что-то другое. Не человек полностью. Не зверь полностью. Третье. То, что стояло между, натянутое до предела. Серебро в ране, запреты Савельева, предупреждение отца, третий замок – всё столкнулось в одном узком коридоре.

Я схватила его за руку.

– Нет.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Глаза были серые, но в глубине уже ходила темнота.

– Отпусти.

– Нет.

– Лиза.

– Не позволяй Грому выбирать вместо тебя, – сказала я. – Он написал. Помните?

Громов застыл.

Силуэт в коридоре засмеялся.

– Послушная девочка. Хороший ключ.

И вот тут меня накрыла такая злость, что страх отступил.

Не на отца. Не на Громова. На эту тварь в памяти, в двери, в чужом голосе, которая назвала меня ключом. Опять. Ключевой носитель. Первый замок. Дверь. Гарант. Объект чужих планов. Хватит.

Я вытащила мешочек Марты, шагнула вперёд, насколько позволила рука Громова, и швырнула соль с травами прямо в серебристые глаза силуэта.

– Я не ключ, – сказала я. – Я человек с очень плохим утром.

Силуэт взвыл.

Коридор вспыхнул зелёным и белым. Не знаю, что Марта положила в этот мешочек, но если мы выживем, я попрошу килограмм. Образ отца исчез. Силуэт распался на дым. На стене перед нами проявился знак: три круга, наложенные друг на друга, и волчья голова внутри. Потом под знаком проступила новая строка. Не на бумаге. Прямо на камне.

Второй замок открыт. Память возвращена. Третий замок ждёт зверя.

Громов всё ещё держал меня. Его пальцы были горячими, почти обжигающими.

– Теперь можно назад? – спросила я дрожащим голосом.

Он смотрел на надпись.

– Да.

– Отлично. Потому что я сейчас очень героически потеряю сознание.

– Не надо.

– Это не заявка. Это прогноз.

Он подхватил меня раньше, чем ноги окончательно перестали держать. На этот раз я даже не стала возмущаться. Во-первых, не было сил. Во-вторых, технически я сама предупреждала. В-третьих, если уж тебя несёт на руках альфа по подземному ходу после открытия второго замка памяти, спорить о независимости можно потом. Желательно сидя. С кофе. И с юридическим актом о том, что героическое падение не является согласием на дальнейшее таскание.

Последнее, что я увидела перед тем, как мир всё-таки потемнел, было лицо Громова совсем близко. Злое. Испуганное. Да, именно испуганное, как бы ему это ни не понравилось. И в этой злости и страхе было нечто такое, от чего слова отца вдруг стали звучать ещё страшнее.

Не позволяй Грому выбирать вместо тебя.

Потому что Гром уже выбирал.

Каждой мышцей. Каждым взглядом. Каждым шагом назад по коридору, где он удерживал себя от зверя только потому, что я сказала «нет».

А третий замок, как выяснилось, терпеливо ждал именно этого.