Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

– Я всё ещё надеюсь, что совместимость можно вернуть по гарантии.

Громов встал. Охрана сразу напряглась. Он поднял руки чуть в стороны, показывая, что ничего не собирается делать, но вышло это настолько снисходительно, что я поняла: если бы он всё-таки собрался, у нас было бы мало шансов и много красивых формулировок в посмертных актах.

– Ей нужно позвонить, – сказал он.

Инесса Марковна посмотрела на него.

– После осмотра.

– Сейчас.

– Роман.

– У неё кот.

Я медленно повернула голову.

– Что?

Он посмотрел на меня.

– Ты сказала, дома кот. Если тебя оставят здесь до вечера, его надо кормить.

В комнате снова стало тихо. Как-то особенно. Даже Виктор Сергеевич не нашёлся сразу, что сказать. А я вдруг почувствовала себя совершенно идиотски. Потому что из всех людей в комнате именно огромный опасный альфа из клетки вспомнил про моего кота. Не начальство, не юрист, не я сама, хотя я действительно утром ушла, бросив Барсика с половиной миски корма и обещанием вернуться после работы.

– У него автокормушка, – сказала я зачем-то.

– Тогда хорошо.

– Вы запомнили про кота?

– У меня хорошая память.

– Из всех деталей сегодняшнего безумия вы решили запомнить кота?

– Коты важны.

Я уставилась на него. Он был абсолютно серьёзен. Никакой улыбки, никакой провокации. Просто констатация факта: коты важны. И, чёрт возьми, именно в этот момент злиться на него стало почти невозможно. Почти. Я быстро взяла себя в руки, потому что один разумный комментарий про животное не отменяет всего остального, включая «малышку».

– Барсик всё равно вас не одобрит, – сказала я.

– Переживу.

– Он дерётся.

– Я тоже.

– Он кастрирован, но не сломлен.

Орлов у стены не выдержал и тихо кашлянул, пряча улыбку. Павел Игоревич смотрел на нас с выражением человека, который начал подозревать, что в старых протоколах о парной совместимости не хватает отдельного раздела про домашних животных.

Инесса Марковна вздохнула.

– Дайте ей телефон на пять минут. Под наблюдением.

Виктор Сергеевич хотел возразить, но, кажется, понял, что спорить сейчас с ней – плохая идея. Через пару минут мне принесли мой телефон в прозрачном защитном пакете, разблокировали служебный режим и разрешили позвонить только по одному номеру. Я выбрала Дину. Маме я бы сейчас звонить не смогла. Не с новостью «привет, я случайно связалась с альфой, который знал папу, а ещё, возможно, меня подставили». Некоторые разговоры требуют предварительного алкоголя, завещания и психотерапевта.

Дина взяла трубку на первом гудке.

– Лиза?!

– Я жива.

– Что случилось? Почему твой телефон был недоступен? Почему в чате все пишут, что в «Северном» тревога? Почему Маргарита Павловна закрылась у себя и орёт на кого-то по защищённой линии? Ты где?

– В юридическом секторе.

– Почему?

Я посмотрела на Громова. Он стоял у окна между двумя охранниками и делал вид, что не слушает. Врал, конечно. С его слухом он, наверное, слышал даже как Дина моргает на другом конце линии.

– Потому что я немного задержусь.

– Лиза.

– Совсем немного. Возможно, до вечера. Возможно, на семь дней.

– Что?!

– Не кричи. Я сама уже кричала. Не помогло.

– Что значит на семь дней?

– Это сложно.

– Тебя задержали?

– Формально нет.

– Неформально?

– Неформально моя жизнь решила сменить жанр.

– Лиза!

Я закрыла глаза.

– Дин, покорми Барсика вечером, ладно? Ключ у тебя есть. И не давай ему много паштета, он потом делает вид, что умирает без добавки.

– Ты просишь меня покормить кота голосом человека, которого взяли в заложники.

– Меня не взяли в заложники.

Я посмотрела на браслет на руке.

– Кажется.

– Кто рядом с тобой?

– Все.

– Что значит все?

– Юристы, охрана, женщина, которая умеет разочаровываться сильнее Маргариты Павловны, и…

Я замолчала.

– И? – спросила Дина.

Громов повернул голову к мне. Очень медленно. И я поняла, что не хочу произносить его имя в трубку. Не потому, что боюсь. А потому что, если скажу, всё станет ещё реальнее.

– И причина задержки, – закончила я.

Дина молчала секунду.

– Это Громов?

Я не ответила.

– Лиза, только не говори мне, что ты контактировала с Громовым.

– Хорошо, не говорю.

– Ты контактировала с Громовым?!

– Дина, мне правда нельзя сейчас объяснять. Покорми кота. И если Семёнов попросит мой степлер, скажи, что я восстала из мёртвых и запрещаю.

– Я приеду.

– Нет.

– Лиза…

– Нет. Здесь тебе делать нечего. Я сама разберусь.

Громов чуть заметно поднял бровь. Я отвернулась.

– Слышишь? Сама. Разберусь.

– Ты всегда так говоришь перед тем, как всё идёт не так.

– Я знаю. Но иногда традиции надо уважать.

Мне пришлось отключиться, пока Дина не начала задавать вопросы, на которые я всё равно не могла ответить. Телефон забрали. Вместе с ним будто забрали последний кусок нормального мира: отдел, кофейный автомат, Дину, Барсика, мою квартиру с кривой полкой на кухне и жизнь, в которой главной проблемой были дедлайны, а не древняя кровь.

– Барсик, – сказал Громов негромко.

Я медленно повернулась.

– Что Барсик?

– Имя кота.

– И?

– Серьёзный зверь.

– Не смейте смеяться над моим котом.

– Я не смеюсь.

– Опять внутренне?

– Нет. Барсик – хорошее имя.

– Вы сейчас пытаетесь быть приятным?

– Нет.

– Получается странно.

– Учту.

– Не надо ничего учитывать. Вообще ничего обо мне не учитывайте.

– Поздно.

Это слово он сегодня говорил уже второй раз, и оба раза мне хотелось немедленно подать жалобу на судьбу.

Медицинский осмотр проходил в соседнем блоке. Меня усадили в кресло, подключили датчики к запястьям, вискам и груди, измерили давление, просветили браслет, заставили несколько раз встать, сесть, отойти от Громова на пять метров, потом на десять. На десяти в груди снова натянулась та самая струна, и монитор тревожно пикнул. Громов, которого держали у стены, напрягся так, что один охранник тут же поднял оружие.

– Всё нормально, – сказала я сквозь зубы.

– Нет, – сказал врач, маленькая сухая женщина с холодными руками. – Не нормально. Порог реакции ниже ожидаемого.

– А можно ожидать от меня что-нибудь поприятнее? Например, что я сейчас проснусь?

Она проигнорировала.

– Двенадцать метров пока максимум. Дальше начинается болевая реакция у гаранта и мышечное напряжение у объекта.

– У объекта мышечное напряжение, потому что он объект или потому что он смотрит так, будто сейчас кого-то убьёт?

Врач посмотрела на Громова поверх очков.

– Роман Владимирович, расслабьтесь.

– Не могу.

– Почему?

Он смотрел на меня. Не на врача.

– Ей больно.

Я резко отвернулась к монитору.

– Мне не больно. Мне неприятно.

– Уровень реакции говорит о боли, – сказала врач.

– Уровень реакции не знает, какая у меня богатая внутренняя жизнь.

– Ближе, – распорядилась она.

Громов сделал шаг. Потом ещё. На восьми метрах боль ослабла. На шести исчезла. Я ненавидела своё тело за предательство. Бюрократическую печать – за инициативность. Громова – за то, что он молчал и всё понимал. Врача – за то, что она записывала мои показатели с выражением человека, наблюдающего редкий лабораторный феномен. Себя – за то, что где-то в самой глубине, под страхом, злостью и абсурдом, мне становилось спокойнее, когда он подходил ближе.

Это было самое неприятное.

Не химия. Не «ах, какой мужчина». Не дурацкая дрожь от его взгляда, хотя она тоже была, и я честно планировала отрицать её до последнего вздоха. Неприятным было именно спокойствие. Будто рядом с этим опасным, огромным, невозможным человеком мир почему-то переставал рассыпаться. Как будто сама связь, будь она проклята, не только тянула и жгла, но и шептала телу: вот здесь безопасно.

Разум, разумеется, был против. Разум стоял на столе, махал красным флагом и кричал: «Лиза, это альфа-рецидивист, бывший глава стаи, человек, который сломал кому-то три ребра в суде, и вообще ты его знаешь меньше часа!» Тело отвечало: «Зато рядом не болит». Тело сегодня было идиотом.

После осмотра врач выдала заключение: физически я стабильна, магических признаков нет, связь активная, дистанция до дальнейшей адаптации – не более двенадцати метров, резкий разрыв запрещён, ночное наблюдение желательно. Ночное. Наблюдение. Я зацепилась именно за это слово.

– Простите, какое наблюдение?

– Если вас оставят в административном блоке, датчики будут отслеживать состояние дистанционно.

– А если меня не оставят?

Врач посмотрела на Инессу Марковну. Та, в свою очередь, посмотрела на Виктора Сергеевича. Виктор Сергеевич посмотрел куда-то в сторону, будто там внезапно появилась прекрасная возможность умереть и не участвовать в разговоре.

– Этот вопрос решит комиссия, – сказала Инесса Марковна.

– А комиссия когда?

– Через час.

– А до этого?

– До этого вы будете находиться в комнате ожидания под наблюдением.

– С ним?

– Да.

– Почему не в разных комнатах через стенку?

– Двенадцать метров, – напомнила врач.

– Отлично. Посадите его в соседний кабинет.

Громов, стоявший у двери, сказал:

– Боишься остаться со мной в одной комнате?

– Да.

Он замолчал. Не ожидал. И я сама не ожидала, что отвечу честно. Слова вышли раньше, чем включилась защитная насмешка. В комнате снова стало тихо, но теперь иначе. Без комизма. Без перепалки. Громов смотрел на меня, и в его лице впервые не было ни тени улыбки.

– Правильно, – сказал он.

Вот это было совсем не то, что я ожидала.

– Что?

– Правильно, что боишься.

– Вы сейчас зачем это сказали?

– Чтобы ты не решила, что я безопасный, потому что не тронул тебя при охране.

– Я и не решила.

– Хорошо.

– Вы специально пытаетесь сделать всё хуже?

– Нет. Лучше.

– Каким образом?

– Честностью.

Я медленно выдохнула.

– Честность у вас какая-то с зубами.

– Другой нет.

И вот опять. Опять этот короткий ответ, после которого невозможно было просто отшутиться. Потому что за ним чувствовалась не поза, а жизнь, в которой действительно не осталось другой честности, кроме зубастой. Я не хотела понимать его. Не сейчас. Не в первый день. Не после печати, браслета, отца и семидневного приговора. Понимание – опасная вещь. Сначала ты просто замечаешь, что человек не только чудовище, потом начинаешь видеть причины, потом оправдания, потом уже сидишь ночью на кухне и думаешь, что у него, возможно, тоже болит. Нет уж. Спасибо. У меня и своих проблем достаточно.

Комната ожидания в административном блоке оказалась почти уютной, если забыть, что снаружи стояла охрана, а внутри со мной находился мужчина, которого нельзя было выпускать из поля зрения контура. Диван, стол, два кресла, чайник, шкаф с одноразовыми стаканчиками, окно с решёткой и вид на внутренний двор изолятора. Во дворе серые бетонные дорожки пересекали мокрую траву, вдоль забора стояли прожекторы, а за забором темнела полоска леса. Странно было видеть лес рядом с этим местом. Лес всегда казался мне чем-то свободным, живым, не поддающимся учёту. Здесь же он выглядел как декорация за пределами клетки.

Громов вошёл первым, остановился у окна и сразу занял пространство так, будто комната была не комнатой, а очередной камерой, размер которой он мысленно измерил, оценил и признал временно приемлемой. Я села в кресло подальше от него. Браслет мигнул жёлтым. Я подвинулась на полметра ближе. Браслет стал белым. Я показала ему неприличный жест. Браслет, к счастью, не отреагировал. Громов видел. Конечно, видел.

– Вежливая, – сказал он.

– Стараюсь соответствовать обстоятельствам.

– Получается.

Он остался у окна, не приближаясь. И это было правильно. Даже почти деликатно. Что раздражало, потому что я не хотела замечать его деликатность. Мне нужна была простая картина: опасный альфа, хам, проблема, держаться подальше, дождаться снятия связи, забыть. Но он то вспоминал про кота, то поправлял юридическую формулировку в мою пользу, то не подходил, пока я сама не разрешала, то честно говорил, что бояться его правильно. Для чудовища он слишком мешал с ненавистью.

Я налила себе воды из графина. Руки уже почти не дрожали.

– Вы правда знали моего отца? – спросила я.

Громов не повернулся.

– Да.

– Каким он был?

Вопрос вылетел неожиданно. Я не планировала спрашивать именно это. Хотела начать с фактов: когда, где, какие документы, почему встреча, кто ещё знал. Но вместо этого спросила как девочка, которой когда-то не хватило взрослых ответов и которая вдруг увидела человека, помнящего того, кого у неё забрали.

Громов молчал долго. За окном ветер шевелил мокрые ветки. Где-то в коридоре переговаривались охранники.

– Упрямый, – сказал он наконец.

Я невольно усмехнулась.

– Это семейное.

– Видно.

– Ещё?

– Не боялся смотреть туда, куда остальные не хотели.

– Звучит красиво, но непонятно.

– Он копал дело глубже, чем ему разрешали.

– Из-за вас?

– Не только.

– Из-за чего ещё?

Громов повернулся от окна. Красного света здесь не было, и в обычном холодном освещении он выглядел не менее опасным, но более настоящим. Не демоном из камеры. Уставшим человеком, которому очень долго не давали быть человеком.

– Из-за ложных связей, – сказал он.

Я нахмурилась.

– Парных?

– В том числе.

– То есть то, что произошло со мной…

– Может быть связано.

– Вы знали?

Он резко посмотрел на меня.

– Нет.

– Точно?

– Если бы знал, не подпустил бы тебя к печати.

– Почему я должна вам верить?

– Не должна.

Ответ снова был слишком ровным. Он не просил доверия. Не убеждал. Не играл в благородного обиженного. Просто поставил факт на стол, как оружие: не должна. И именно поэтому почему-то стало чуть легче верить. Манипуляторы обычно обижаются, когда им не верят. Громов, похоже, считал недоверие нормой. Почти уважал его.

– Но хотите, чтобы поверила?

– Хочу, чтобы ты выжила.

– Звучит драматично.

– Так и есть.

– Вы всегда так разговариваете? Короткими фразами, будто каждую выдаёте под расписку?

– Три года в одиночке не развивают любовь к длинным беседам.

Я прикусила губу. Опять он это сделал. Одной фразой обрубил шутку и оставил после неё пустоту. Я уставилась в стакан.

– Простите, – сказала я тихо.

– За что?

– За… не знаю. За глупую реплику.

– Она не глупая. Просто ты ничего не знаешь.

– Это вы сейчас меня утешили или оскорбили?

– Да.

Я подняла глаза. Он всё-таки улыбался. Едва заметно. Совсем немного. И, к сожалению, это ему шло. Чтоб ему пусто было.

– Невыносимый, – сказала я.

– Шумная.

– Опять?

– Это тоже не оскорбление.

– А что?

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Признак жизни.

Я замолчала. На этот раз надолго. Потому что в его голосе не было ни флирта, ни насмешки. И мне вдруг стало очень неуютно от мысли, что для человека, который три года провёл среди бетона, рун и тишины, моя нервная болтовня может действительно звучать как что-то живое.

Спас меня стук в дверь. Не то чтобы я мечтала о новых бюрократических ужасах, но сейчас была готова обнять любого, кто прервёт этот странный разговор. В комнату вошёл Орлов с подносом: два стакана чая, пачка печенья, какие-то сэндвичи в пластиковой упаковке.

– Перекус, – сказал он. – Комиссия задерживается.

– Конечно задерживается, – сказала я. – Комиссии вообще питаются ожиданием простых людей.

Он поставил поднос на стол и посмотрел на Громова.

– Для вас тоже.

Громов кивнул.

– Спасибо.

Орлов явно не ожидал благодарности. Я тоже, если честно. Он чуть замялся, потом вышел, оставив нас с чаем, печеньем и той неловкостью, которая возникает, когда похитители нормальной жизни вдруг приносят тебе сэндвич с курицей.

Я взяла стакан. Чай был слишком сладкий. Печенье – дешёвое. Сэндвич – холодный. Всё это показалось лучшей едой на свете, потому что я вспомнила, что с утра кроме фальшивого кофе ничего не ела. Громов сел не на диван, а в кресло напротив, но наискосок, соблюдая дистанцию так старательно, что я снова разозлилась на себя за то, что заметила. Он взял сэндвич, но не стал есть сразу.

– Что? – спросила я с набитым ртом. – Боишься, что отравили?

– Нет.

– Тогда почему смотрите?

– Давно не ел нормальную еду.

Я медленно перестала жевать.

– Это нормальная?

Он посмотрел на пластиковый треугольник в руке.

– После изоляторной – да.

– А чем там кормят?

– Не спрашивай.

– Теперь точно хочу спросить.

– Зря.

– Настолько плохо?

– Достаточно, чтобы сэндвич из автомата казался праздником.

Я посмотрела на свой сэндвич. Потом на него. Потом отломила половину печенья и подвинула пачку ближе к нему.

– Берите. Праздник так праздник.

Он посмотрел на печенье. Потом на меня.

– Делишься едой с опасным оборотнем?

– Не обольщайтесь. Я просто не люблю это печенье. Оно как прессованная тоска.

– Всё равно спасибо.

– Не привыкайте к моей доброте. Она сегодня уже чуть не убила меня.

Он взял печенье. И это тоже было странно. Огромная рука, дешёвая пачка, тёмный браслет, старые ожоги. В этой картинке было что-то неправильное, почти болезненное. Как будто кто-то взял обложку с альфой, клеткой и красным светом, а потом внезапно вставил туда человеческую бытовую деталь, от которой вся поза начинала трескаться.

– Почему вас называют Громом? – спросила я, чтобы не молчать.

– Кто называет?

– В деле было прозвище. Гром. Или это журналисты придумали?

– Стая.

– Почему?

– Фамилия.

– Серьёзно? Я думала, там будет какая-то страшная история. Мол, в юности вы одним рыком остановили бурю, разорвали врагов и станцевали на развалинах.

– Разочарована?

– Немного.

– Я подрался в тринадцать с четырьмя старшими. После этого кто-то сказал, что я не рычу, а гремлю. Прилипло.

– Победили?

– Нет.

– О.

– Но они тоже не победили.

– Это как?

– Все лежали.

Я почему-то рассмеялась. Нормально, не истерично. Громов смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то почти тёплое, но тут же исчезло.

– А вас в детстве как называли? – спросил он.

– Меня? Лисой.

– Из-за имени?

– Из-за фамилии. Светлова, Лиза, Лиса. Дети не очень изобретательны, но жестоки последовательно.

– Подходит.

– Что именно? Лиса?

– Да.

– Потому что хитрая?

– Потому что маленькая, шумная и кусаешься, когда страшно.

Я подавилась чаем.

– Я не маленькая.

– Для меня – да.

– Это не аргумент, это ваша личная проблема роста.

– Я заметил.

– И я не кусаюсь.

Он посмотрел на меня так, что я сразу вспомнила свой палец, поднятый в его сторону, перепалки в секторе и желание писать жалобу на всё живое.

– Ладно, – сказала я. – Иногда кусаюсь. Но заслуженно.

– Удобная система.

– Не смейте цитировать меня против меня.

Он улыбнулся чуть шире. И вот тут связь предательски дрогнула. Нет, не болью. Чем-то другим. Словно невидимая нитка между нами натянулась не от расстояния, а от внимания. Я почувствовала жар под браслетом и резко отодвинула стакан.

– Что? – спросил Громов.

– Ничего.

– Лиза.

– Елизавета Андреевна.

– У тебя пульс поднялся.

– А вы теперь ещё и мой пульс чувствуете?

– Немного.

– Прекрасно. Может, вам ещё список моих мыслей выдать? Там много интересного про то, куда вам стоит отправиться.

– Мысли не чувствую.

– Слава богу.

– Но запах меняется.

Я замерла.

– Не надо.

– Что?

– Не надо говорить про запах. Вообще. Никогда. Это ужасно неловко.

– Для оборотней нормально.

– Для людей нет. У людей есть личные границы. Стены. Двери. Дезодорант. Социальные нормы.

– У оборотней тоже есть нормы.

– Например, говорить женщине, что она пахнет домом?

Он отвёл взгляд.

Попала.

Я поняла это сразу. Наконец-то не он меня сбил, а я его. Маленькая победа, но в условиях оккупации личной жизни любая победа важна.

– Вы ведь сами не поняли, почему сказали, – произнесла я тише.

– Понял.

– И?

– Не скажу.

– Почему?

– Потому что ты испугаешься сильнее.

– Поздно.

– Нет.

В его голосе было что-то такое, от чего я перестала улыбаться.

– Что это значит?

Он положил недоеденное печенье на стол.

– Когда оборотень говорит, что кто-то пахнет домом, это не романтика. Не красивая фраза. Это глубже. Опаснее. Дом – это место, куда зверь возвращается. То, что он защищает. То, что может сделать его слабым.

Я медленно вдохнула.

– И вы решили, что я должна это знать?

– Ты спросила.

– Я много чего спрашиваю. Это не значит, что мне надо отвечать так, будто вы вручаете мне гранату без инструкции.

– Инструкции нет.

– Конечно нет.

Я встала и отошла к окну. Браслет мигнул жёлтым. Я остановилась. Двенадцать метров, будь они прокляты. За окном серый двор, мокрая трава, забор, лес. В стекле отражался Громов. Он не повернулся, но я видела, что он смотрит на меня через отражение.

– Я не хочу быть вашим домом, – сказала я.

– Я не просил.

– Но сказали.

– Да.

– И что мне теперь с этим делать?

– Ничего.

– Ничего?

– Семь дней. Проверка. Снятие связи. Ты вернёшься к коту и принтеру.

Я повернулась.

– А вы?

Он пожал плечом.

– А я посмотрю, кто решил использовать твою кровь.

– Вы так спокойно говорите «использовать твою кровь», будто речь о скидочной карте.

– Не спокойно.

– А как?

Он поднял глаза. И вот там, в глубине серого, на мгновение стало темно.

– Я очень не спокойно говорю.

Комната опять будто сжалась. Я поняла, что он злится. Не шумно, не вспыльчиво. Глубоко. Тихо. Так злится не человек, который собирается хлопнуть дверью. Так злится тот, кто умеет ждать, искать и ломать уже потом, когда точно поймёт, кому ломать. И самое неприятное – эта злость была не против меня.

Снова стук в дверь. На этот раз вошла Инесса Марковна. Лицо у неё было таким, что я сразу поняла: комиссия прошла плохо. Не «мы всё решили и вы сейчас поедете домой». Скорее «мы нашли новый способ сделать вашу жизнь ещё более юридически захватывающей».

– Решение принято, – сказала она.

Я села обратно, хотя ноги стали ватными.

– И?

Инесса Марковна посмотрела сначала на меня, потом на Громова.

– Роман Громов переводится из режима внутреннего содержания в режим внешнего временного надзора. На семь дней. Гарант – Светлова Елизавета Андреевна. Место пребывания – квартира гаранта, если она соответствует минимальным требованиям безопасности. До выезда группа проверит адрес. В случае несоответствия будет предоставлена служебная квартира.

Я слушала и чувствовала, как реальность медленно, с хрустом, складывается в очень некрасивую фигуру.

– Подождите, – сказала я. – Моя квартира?

– Да.

– Моя личная квартира?

– Да.

– Где мой кот, мои вещи, мой чайник и соседка Валентина Степановна, которая вызывает полицию, если кто-то громко чихает после десяти?

– Если адрес будет признан пригодным, да.

Громов молчал. И это молчание вдруг стало особенно подозрительным.

– А вы что молчите? – спросила я. – Вас всё устраивает?

– Нет.

– Правда?

– Правда.

– Тогда скажите им.

Он посмотрел на Инессу Марковну.

– Это плохое решение.

– Это единственное решение, которое не нарушает условия контура и не оставляет тебя в изоляторе, где каждая стена будет конфликтовать с кровью гаранта, – ответила она. – Служебная квартира сейчас хуже: её адрес знают слишком многие. Квартира Светловой не фигурировала в материалах дела до сегодняшнего дня.

– Уже фигурирует, – сказал Громов.

– Поэтому проверка будет немедленной. Охрана – скрытая. Браслеты – активны. Нарушение дистанции – фиксируется. Любая попытка покинуть адрес без согласования – возврат в изолятор для тебя и медицинский блок для неё.

– Для меня? – переспросила я.

– При резком разрыве связи возможны последствия.

– Вы так говорите, будто я зарядное устройство.

– Скорее предохранитель, – сказал Павел Игоревич, появляясь за её спиной с планшетом.

Я медленно повернула к нему голову.

– Павел Игоревич.

– Да?

– Исчезните.

– Понял.

Он сделал шаг назад.

Громов встал.

– Я не поеду к ней.

В комнате снова стало тихо. Я посмотрела на него с удивлением, которое почему-то оказалось не таким радостным, как должно было быть.

– Что значит не поедете?

– То и значит.

– А боль? Контур? Семь дней?

– Решим иначе.

– Как?

Он не ответил. Инесса Марковна ответила вместо него:

– Никак. Он не хочет вести опасность в ваш дом.

Вот оно. Просто. Без романтической упаковки. Без «малышки». Без игры. Не хочет вести опасность в мой дом. И я вдруг увидела всю картину с другой стороны. Не я одна была втянута в его дело. Его тоже привязали к незнакомой женщине, к её квартире, к её коту, к её нормальной жизни, которую теперь могут заметить те, кто три года назад, возможно, убрал моего отца и посадил его в клетку. Для меня он был угрозой. Но для него угрозой было всё, что идёт за ним следом.

И, конечно, именно в этот момент мне надо было разозлиться. Потому что сострадание – роскошь, которую нельзя позволять себе рядом с альфой из клетки.

– Послушайте, Роман Владимирович, – сказала я, вставая. – Вы, конечно, можете изображать благородное чудовище, которое не хочет портить мне коврик у двери своим опасным прошлым, но давайте уточним. Вы уже испортили мне день, неделю, рабочие отношения и, возможно, семейную историю. Не надо теперь делать вид, что именно вы будете решать, что для меня опасно, а что нет.

Он повернулся ко мне. Медленно.

– Я знаю, что опасно.

– За меня не знаете.

– Знаю достаточно.

– Нет. Вы знаете камеры, стаи, старые дела и как звучат стены, когда человек три года сидит один. А я знаю свою квартиру, свою соседку, своего кота и свою способность не умирать там, где все уже заранее за меня решили, что я жертва.

Его взгляд потемнел.

– Ты не понимаешь, во что попала.

– Так объясните.

– Не здесь.

– Все сегодня только это и говорят.

– Потому что здесь стены слушают.

Я замолчала. Внутри стало холодно. Не метафорически. По-настоящему.

Инесса Марковна не стала возражать.

Виктор Сергеевич, стоявший у двери, слишком быстро отвёл взгляд.

Ох.

Вот так, значит.

– Стены слушают, – повторила я. – В специзоляторе?

– Особенно в специзоляторе, – сказал Громов.

Я посмотрела на Инессу Марковну. Она выдержала мой взгляд, но ничего не сказала. А молчание умных взрослых людей, как я уже сегодня усвоила, обычно хуже сирены.

– Отлично, – сказала я. – Тогда тем более поедем ко мне. У меня стены слушают только Валентину Степановну, и та слышит плохо, когда сериал начинается.

Громов смотрел на меня долго. Потом сказал:

– Ты упрямая.

– Семейное. Вы сами сказали.

– Это плохо кончается.

– У меня сегодня всё плохо началось. Пусть хотя бы кончается интересно.

Инесса Марковна резко хлопнула ладонью по папке.

– Решено. Группа выезжает на проверку адреса. Светлова, вы составляете список необходимых вещей. Громов, тебе выдадут гражданскую одежду, временные документы и внешний браслет. Орлов пойдёт с вами до передачи на адресе.

– Я? – спросил Орлов.

– Ты.

– Понял.

По его лицу было видно, что он надеялся на другое развитие карьеры. Например, спокойную смерть от старости.

Следующие полчаса прошли в странной суете. Меня снова заставили подписать документы. Потом ещё. Потом ещё один, где я подтверждала, что понимаю правила дистанции. Потом бумагу о неразглашении. Потом уведомление о рисках. Потом приложение к уведомлению о рисках. В какой-то момент я перестала читать и начала просто искать слово «смерть». Оно встречалось подозрительно часто. Павел Игоревич уверял, что это стандартная формулировка. Я сказала, что если у них слово «смерть» стандартное, им нужен не юрист, а экзорцист.

Громова увели переодеваться. И вот когда он вышел, стало хуже. Потому что тюремная форма хотя бы выполняла полезную функцию: напоминала, кто он и откуда. В гражданской одежде он выглядел не менее опасно, но опасно иначе. Тёмные джинсы, чёрная футболка, тяжёлая куртка, ботинки. Всё простое, без лишних деталей. Но на нём это смотрелось так, будто одежда не скрывает зверя, а просто временно договаривается с ним о приличиях. Браслет на руке заменили на другой – тоньше, но, судя по лицам охраны, не менее серьёзный. Борода, серые глаза, широкие плечи, шрамы на руках. Да уж. Если я приведу это домой, Валентина Степановна не полицию вызовет. Она сначала перекрестится, потом позовёт подруг смотреть в глазок.

Громов заметил мой взгляд.

– Что?

– Ничего.

– Опять врёшь плохо.

– Просто думаю, что вас невозможно незаметно провести в подъезд.

– Я умею быть незаметным.

Я медленно оглядела его с головы до ног.

– Вы? Незаметным?

– Да.

– В каком смысле? Если все свидетели уже мертвы?

Орлов подавился воздухом. Громов улыбнулся. Совсем немного.

– Почти.

– Не шутите так.

– Ты первая начала.

– Мне можно. Я нервная.

– А я нестабильный зверь. Мне тоже можно.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент браслет на моей руке мигнул. Не жёлтым, не белым, а красным. Одновременно я почувствовала резкий укол в груди. Громов шагнул ко мне почти мгновенно.

– Что? – спросил он.

– Не знаю.

Браслет пискнул. На планшете Павла Игоревича что-то вспыхнуло. Юрист побледнел.

– Дистанция нормальная, – сказал он. – Реакция не от дистанции.

Инесса Марковна выхватила планшет.

– Внешний импульс?

– Похоже.

– Откуда?

Павел Игоревич быстро провёл пальцами по экрану.

– Сторонний запрос к контуру. Кто-то пытается считать статус гаранта.

Громов изменился.

Вот просто взял и изменился. Только что передо мной стоял мрачный, язвительный мужчина в чёрной куртке. Через секунду – хищник, который услышал шаги за дверью. Лицо стало жёстким, глаза холодными, тело неподвижным. Даже воздух рядом с ним будто стал тяжелее.

– Кто? – спросил он.

Павел Игоревич сглотнул.

– Запрос идёт через старый внешний ключ. Не из изолятора.

– Из Бюро? – спросила я.

Он молчал слишком долго.

– Возможно.

В комнате все посмотрели друг на друга. И я вдруг поняла: это уже не бюрократическая ошибка. Не странность древней печати. Не случайный сбой. Кто-то где-то узнал, что контур активирован. И этот кто-то уже пытается посмотреть на меня через связь, как на новую запись в чужом реестре.

Браслет снова мигнул красным. В груди кольнуло сильнее. Я невольно схватилась за стол. Громов оказался рядом, но не коснулся. Просто встал так близко, что тепло от него перекрыло холод.

– Закройте контур, – сказал он.

– Пытаемся, – ответила Инесса Марковна.

– Быстрее.

– Не командуй мне в моём секторе.

– Тогда не заставляй меня делать это самому.

Виктор Сергеевич резко сказал:

– Громов, шаг назад.

Громов даже не повернулся.

– Кто-то тянется к ней через мой родовой контур. Если ты сейчас скажешь ещё одно слово не по делу, я забуду, что на мне браслет.

Виктор Сергеевич побледнел от злости или страха. Может, и того и другого.

Инесса Марковна работала с планшетом быстро, без лишних движений. Павел Игоревич что-то подключал к моему браслету. Орлов закрыл дверь и встал у неё с оружием. Я сидела за столом и старалась не паниковать. Получалось примерно как всё сегодня: формально старалась, практически нет.

– Что значит «тянется ко мне»? – спросила я.

Громов посмотрел вниз, на меня.

– Тебя ищут.

– Кто?

– Тот, кто ждал активации.

– То есть это правда не случайность?

Он молчал. Снова это проклятое молчание.

– Роман.

Он впервые не поправил обращение. Не улыбнулся. Не съязвил.

– Да, – сказал он. – Похоже, не случайность.

И вот тогда страх стал другим. До этого я боялась камеры, печати, близости, странной связи, его самого. Всё это было рядом, видимо, ощутимо. А теперь появился кто-то невидимый. Кто-то за стенами. За документами. За Бюро. Кто-то, кто мог знать моего отца, дело Громова, мою кровь и сегодняшний маршрут раньше меня самой.