Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

– Знаю.

– Нет, не знаете. Я не просто хочу узнать правду для красивой сцены. Я хочу найти его. Живого, мёртвого, предавшего, спрятанного, какого угодно. Я хочу, чтобы хоть один человек в этой истории наконец сказал мне правду в лицо.

Громов смотрел на меня долго. Потом кивнул.

– Тогда начнём с тех, кто знал про пластину.

– Вы знаете кто?

– Возможно.

– Кто?

Ответить он не успел.

Где-то наверху скрипнула доска.

Мы оба замерли.

Барсик, который уже исследовал угол у дивана, вдруг раздулся вдвое, выгнул спину и зашипел на лестницу.

Орлов был снаружи.

Сотрудники – у ворот.

Мы вошли в дом меньше десяти минут назад.

Громов поднялся бесшумно. Так бесшумно, что мне стало страшнее, чем если бы он рванулся с рыком. Он приложил палец к губам. В другой руке у него уже был нож. Откуда взял – я не увидела. И, если честно, не хотела знать, сколько ещё предметов он может достать из воздуха при необходимости.

Я взяла Барсика на руки. Кот не сопротивлялся. Плохой знак. Очень плохой.

Наверху снова скрипнуло.

Потом тихий, почти детский смех прокатился по лестнице.

У меня похолодели пальцы.

Громов медленно повернул голову ко мне. В его глазах не было страха. Только узнавание.

– Что это? – прошептала я.

Он ответил не сразу.

А когда ответил, голос у него был таким низким, что слова почти утонули в тишине старого дома.

– Ошибка в протоколе. Они нашли нас быстрее, чем должны были.

Глава 4. Семь дней с чудовищем

Глава 4. Семь дней с чудовищем

Смех наверху прозвучал так, будто дом вдруг вспомнил, что у него есть горло. Не громкий, не истеричный, не тот театральный хохот, которым злодеи в дешёвых фильмах сообщают зрителю, что сейчас начнётся что-то нехорошее. Нет. Это был тихий, почти детский смешок, короткий и сухой, как если бы кто-то нашёл нашу ситуацию забавной, но не настолько важной, чтобы тратить на неё настоящий смех. Именно поэтому он был страшнее. В нём не было угрозы. В нём было знание. Как будто тот, кто прятался наверху, уже давно понял про нас всё: про мой браслет, про Громова, про отцовскую фотографию на столе, про Барсика, который вцепился когтями мне в рукав, про мою попытку не дышать слишком громко. И теперь этот невидимый кто-то просто ждал, когда мы перестанем притворяться, что контролируем происходящее.

Громов стоял между мной и лестницей. Нож в его руке был короткий, тёмный, без всякой красивой рукояти, явно не для показных дуэлей и не для обложек с героическим профилем, а для очень близкой, очень неприятной работы. Я даже не заметила, откуда он его достал. Может, из кармана куртки, может, из какого-нибудь скрытого крепления, может, просто материализовал из своего мрачного прошлого, где, судя по всему, у каждого нормального мужчины всегда должен быть нож, запасной нож и мнение о том, как вскрывать стены лифта. Его плечи чуть опустились, подбородок приподнялся, и вся фигура стала другой. Не напряжённой – собранной. До этого я видела в нём опасность, силу, раздражающую уверенность, но сейчас впервые поняла, что значит не просто сильный человек, а человек, который умеет убивать и не думает об этом как о событии. Для него это было действие. Как открыть дверь. Как сделать шаг. Как закрыть собой проход.

Барсик больше не орал. Это было хуже всего. Мой кот, способный возмущаться даже на звук открывающейся микроволновки, сейчас молчал и дрожал у меня на руках, распушив хвост и уставившись в сторону лестницы огромными круглыми глазами. У животных, как выяснилось, с инстинктом самосохранения дела обстояли лучше, чем у младших специалистов Бюро. Я прижала его крепче и сразу пожалела: когти вошли в ткань кофты, один, кажется, достал до кожи. Но боль была мелкой, настоящей, понятной. Не то что эта живая нить под браслетом, которая тянулась к Громову и теперь горела под кожей так, будто древний контур тоже услышал смех наверху и решил: «да, дорогая, самое время напомнить, кто у тебя тут ближайшая точка безопасности».

– Орлов, – тихо сказал Громов, не поворачивая головы.

Я сначала не поняла, к кому он обращается. Орлов ведь был снаружи. Потом увидела маленький служебный коммуникатор, лежавший на столе рядом с металлической коробкой. Видимо, Громов успел включить канал раньше, чем я успела заметить вообще хоть что-то полезное.

Ответ пришёл не сразу. В динамике коротко щёлкнуло, потом голос Орлова, искажённый помехами, сказал:

– Слышу. Что у вас?

– Кто-то в доме. Второй этаж. Вход перекрыть. Никого внутрь без моего сигнала.

Пауза. Слишком длинная пауза.

– В доме никого быть не должно, – сказал Орлов.

– Правда? – прошептала я, не удержавшись. – А я думала, у вас тут экскурсия.

Громов бросил на меня быстрый взгляд. Не злой. Скорее такой, каким смотрят на человека, который продолжает шутить на краю обрыва. То есть на меня в естественной среде обитания.

– Светлова с тобой? – спросил Орлов.

– Со мной.

– Держи дистанцию. Группа заходит.

– Нет.

– Громов.

– Нет, – повторил он. – Если это ловушка на вход, вы снесёте весь контур дома. Ждать снаружи.

– Я не могу оставить вас внутри с неизвестным.

– Уже оставил.

Снаружи, через стены, донёсся приглушённый голос Орлова, уже не из коммуникатора, а настоящий, за дверью. Он кому-то отдавал команды. Сотрудники сопровождения, видимо, занимали позиции. Меня это должно было успокоить. В реальности стало только яснее, что мы заперты внутри старого дома стаи, где сверху смеётся непонятно кто, с альфой, ножом, котом и моей почти полностью уничтоженной верой в обычные четверги.

– Что нам делать? – спросила я шёпотом.

– Тебе – стоять за мной.

– Я не мебель.

– Сейчас – почти.

– Громов.

Он чуть повернул голову, и я осеклась. Не потому, что испугалась его. Не только поэтому. Просто увидела глаза. Серые, холодные, совсем без той насмешливой искры, к которой я уже почему-то начала привыкать. Сейчас он не играл в перепалки. Не флиртовал. Не строил из себя мрачного всезнайку. Сейчас он считал расстояние, звуки, запахи, мои шаги, дыхание кота и, возможно, вероятность того, что я сделаю какую-нибудь глупость из принципа.

– Лиза, – сказал он очень тихо. – Я понимаю, что ты не любишь, когда тобой командуют. Но сейчас наверху тот, кто вошёл в закрытый дом моей стаи раньше нас, не подняв внешний контур. Это значит, что он либо знает старые ключи, либо его пустили, либо он не вошёл обычным способом. Любой из вариантов плохой. Поэтому следующие пять минут ты делаешь то, что я говорю. Потом будешь ругаться, писать жалобы и обвинять меня в диктатуре. Договорились?

Я хотела ответить. Правда хотела. У меня было минимум три готовых варианта: про диктатуру с бородой, про то, что пять минут рядом с ним уже входят в стаж вредности, и про то, что если меня убьют, он будет лично кормить Барсика до конца жизни. Но все эти фразы почему-то застряли. Потому что он не сказал «малышка». Не сказал «не спорь». Он сказал «договорились». То есть оставил мне хотя бы иллюзию выбора. В сложившихся обстоятельствах иллюзия была жалкая, худенькая, с синяками под глазами, но всё-таки моя.

– Договорились, – сказала я.

Он кивнул и сделал шаг к лестнице.

Браслет на моём запястье мигнул жёлтым.

Громов остановился. Обернулся. Посмотрел на браслет, потом на меня, потом на лестницу. На лице его на секунду появилось выражение очень глубокого, почти философского раздражения. Кажется, древний контур только что напомнил опасному альфе, что геройствовать в одиночку он теперь тоже не может. Наша связь, будь она проклята, работала в обе стороны. Он не мог уйти далеко без меня. Я не могла остаться внизу. Мы были прекрасной командой: одна хочет выжить, второй хочет убить угрозу, оба вынуждены двигаться примерно как идиоты на невидимом поводке.

– Конечно, – сказал он.

– Что?

– Проклятый контур.

– А, теперь он и вас раздражает? Добро пожаловать.

– Подойдёшь ближе. Медленно. Не рядом со мной, за мной. Если скажу лечь – ложишься.

– На пол?

– Нет, в философском смысле.

– Всё, молчу.

– Посмотрим.

Я опустила Барсика на диван, но он тут же попытался вернуться ко мне на руки. Пришлось запихнуть его обратно в переноску, которую Орлов оставил у стены. Кот был против. Категорически. Но, к счастью, его возмущение теперь выражалось не криком, а низким утробным бурчанием, похожим на маленький двигатель ненависти. Я защёлкнула дверцу, поставила переноску в угол за креслом и мысленно пообещала Барсику паштет, новую игрушку и, возможно, собственную комнату, если мы все переживём этот день. Он посмотрел на меня так, будто требовал предоплату.

Громов уже двигался к лестнице. Я пошла за ним, стараясь наступать тихо. Получалось ужасно. Старый деревянный пол предательски поскрипывал под моими ногами, а сумка с вещами, оставленная у входа, почему-то казалась теперь последним предметом из нормального мира. В гостиной ещё горел тёплый свет, но у лестницы начинался полумрак. Наверху было темнее. Дом будто не хотел показывать, что там. Или, наоборот, хотел слишком сильно.

– Почему вы не включите свет? – шепнула я.

– Не знаю, кто подключён к сети.

– Даже свет теперь подозрительный?

– Всё подозрительное.

– Оптимистично.

– Реалистично.

Он начал подниматься. Медленно, почти бесшумно, хотя ступени были старые. Я за ним – не бесшумно и не почти. Каждая ступень под моей ногой казалась театральным спецэффектом: скрип, щелчок, ещё один скрип. Если наверху кто-то нас не слышал, то только из уважения к жанру. Громов ни разу не обернулся, но я была уверена, что он слышит каждый мой вдох. И ещё, возможно, то, как я мысленно ругаюсь.

На середине лестницы снова раздался смех. Ближе. Или просто дом так отразил звук.

Я замерла.

Громов поднял руку, приказывая остановиться. Теперь мы стояли на лестнице: он выше, я ниже, между нами две ступени и электрическое напряжение, которого хватило бы питать небольшой район. Я пыталась увидеть что-нибудь в коридоре второго этажа, но оттуда тянулась только темнота. Не полная. Узкая полоска серого света пробивалась из окна где-то в конце, выхватывая часть стены, старую раму, край двери. И на этом краю на секунду мелькнуло что-то белое.

Маленькая рука.

Я не сразу поняла, что вижу. Мозг отказался. Потому что если в старом доме стаи, где только что нашли отцовскую фотографию и где не должно быть никого, вдруг мелькает маленькая белая рука, это не информация, а издевательство над психикой.

– Там ребёнок, – прошептала я.

Громов не ответил. Но его плечи напряглись сильнее.

– Роман.

– Тихо.

– Но…

– Это не ребёнок.

От этих слов стало хуже, чем от любого смеха.

Белое снова мелькнуло. Теперь дальше, за другой дверью. Как будто кто-то маленький перебегал из комнаты в комнату, играя с нами в прятки. Из темноты донёсся шорох, потом тихий стук. Один. Второй. Третий. Ноготками по дереву. Или пальцами по стене.

– Ро-ман, – пропел тонкий голос сверху.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Громов не двинулся.

– Ро-ман, – повторил голос, растягивая имя. – Ты вернулся.

Голос был детский. Почти. В нём была та странная сладость, от которой у нормального человека внутри сразу поднимается ледяной ком. Так в сказках зовут не дети, а те, кто научился ими притворяться.

– Знаете его? – спросила я еле слышно.

– Нет.

– А он вас знает.

– Значит, его прислали.

– Кто?

– Тот, кто хочет, чтобы я пошёл первым.

Я вцепилась в перила.

– А мы сейчас не это делаем?

– Теперь нет.

Он начал спускаться.

– Что? – прошептала я. – Куда?

– Вниз.

– Но там…

– Там ловушка.

– А внизу?

– Дверь, окна, контур, Орлов и кот.

– Кот – сильный аргумент.

– Я знаю.

Мы начали спускаться. И вот тут наверху что-то изменилось. Темнота словно поняла, что добыча отказывается заходить глубже. Коридор за нашей спиной зашуршал сразу множеством мелких звуков. Будто по полу быстро побежали босые ноги. Не одна пара. Несколько. Маленькие, быстрые, лёгкие. Смех повторился, но теперь уже не одиночный – ему ответили ещё два, три голоса. Я не выдержала и обернулась.

Вверху лестницы стояли трое детей.

Или то, что решило выглядеть детьми.

Они были босые, в старой серой одежде, слишком тонкие, слишком бледные, с тёмными провалами глаз. Лица почти обычные, но именно почти. В каждом было что-то слегка неправильное: слишком широкая улыбка, слишком неподвижный взгляд, слишком длинные пальцы. Они стояли плечом к плечу и смотрели на нас сверху вниз. Один мальчик лет семи. Девочка, может, десяти. Ещё один маленький, совсем малыш, с круглым лицом и чёрными глазами. Но самым страшным было не это. Самым страшным было то, что они были полупрозрачные. Не как классические призраки из мультиков, нет. Просто свет проходил через края их тел, и за худыми ногами угадывались доски пола.

Я перестала дышать.

– Призраки? – выдохнула я.

– Нет, – сказал Громов.

– Почему нет?

– Призраки не пахнут.

– А эти пахнут?

– Плесенью, серебром и чужой кровью.

Мне очень захотелось обратно в изолятор. В камеру тринадцать. В кабинет Маргариты Павловны. В любую точку мира, где детские призраки, пахнущие серебром и чужой кровью, не стоят на лестнице старого дома и не улыбаются мне так, будто знают, как я кричу.

– Роман, – пропела девочка. – Ты привёл её. Хороший мальчик.

Я почувствовала, как Громов стал совершенно неподвижен.

Нет, не так. Он и до этого был собран. Но теперь в нём словно что-то закрылось. Как железная дверь. Медленно, тяжело, окончательно. Его лицо я не видела, только спину, но даже по спине поняла: эта фраза попала в больное место.

– Не слушай, – сказал он мне.

– Я стараюсь.

– Что, не нравится? – спросил мальчик наверху и улыбнулся шире. – Тебе же нравились дети, Гром. До того, как ты перестал их спасать.

Громов сделал шаг вниз. Я – за ним. Браслет на руке вспыхнул белым, потом жёлтым, потом снова белым, будто контур тоже нервничал. Дети не двигались, но голоса двигались. Они спускались за нами, шептали из стен, смеялись сбоку, звали с верхней площадки и из темноты под лестницей одновременно. Дом стал полон ими, хотя глазами я видела всё тех же троих наверху.

– Он не сказал тебе? – прошептал голос девочки у самого моего уха.

Я вскрикнула и резко повернулась. Никого. Только стена. Громов оказался рядом мгновенно, так близко, что я почти врезалась в него.

– Не реагируй.

– Она была здесь!

– Это морок.

– Прекрасно. Я теперь ещё и мороки коллекционирую.

– Они тянут страх.

– Пусть встанут в очередь, у меня его сегодня много.

Он вдруг посмотрел на меня. В этой почти полной тьме его глаза странно светились серым. Не буквально. Наверное. Но мне хватило.

– Тогда не корми их.

– Как?

– Злись.

– Что?

– Злись. У тебя хорошо получается.

Это было настолько абсурдно, что я едва не рассмеялась. В старом доме, на лестнице, перед полупрозрачными детьми, пахнущими серебром, огромный альфа советует мне злиться как боевую технику. И знаете что? Он был прав. Страх парализовал. Злость возвращала позвоночник.

Я повернулась к верхней площадке, где троица всё ещё стояла и улыбалась.

– Послушайте, мелкие ужасы, – сказала я дрожащим, но уже более живым голосом. – У меня был тяжёлый день. Меня отправили с бумажкой, чуть не женили на оборотне через железяку, влезли в квартиру, напугали кота и заставили подписать шесть документов со словом «смерть». Если вы думаете, что я сейчас впечатлюсь вашим кружком самодеятельности, то у вас очень завышенная самооценка.

Громов медленно повернул голову ко мне. На его лице было такое выражение, будто он не знал, гордиться мной или срочно пересмотреть своё мнение о моём инстинкте самосохранения.

Дети перестали улыбаться.

Вот тут стало страшнее.

Маленький мальчик наклонил голову набок. Слишком сильно. Так, что у живого ребёнка должна была бы хрустнуть шея.

– Она громкая, – сказал он.

– Очень, – согласился Громов.

– Невкусная.

– Сам такой, – сказала я.

Громов тихо, почти беззвучно выдохнул. Кажется, это был смех. Не время, конечно. Но если мы умрём, пусть хотя бы с моей репликой в протоколе.

Девочка открыла рот. Слишком широко. Изнутри потянуло чёрным дымом. В этот момент Громов резко схватил меня за запястье, дёрнул вниз, и пространство над нашими головами рассёк тонкий серебряный блеск. Что-то ударило в стену там, где секунду назад была моя голова. Дерево зашипело. В воздухе запахло горелым металлом.

– Беги! – рявкнул он.

Я побежала.

Точнее, попыталась. С лестницы, с котом внизу, с браслетом, с пульсом в горле и с мыслью, что если я сейчас споткнусь, то умру самым нелепым способом – не от древнего проклятия, а потому что носила неудобные офисные туфли. Громов двигался рядом, но чуть выше, закрывая меня от лестничного пролёта. Сверху снова свистнуло. Он развернулся, нож мелькнул, и что-то тонкое, блестящее отлетело в сторону, ударившись о перила. Серебряная игла. Настоящая. Не призрачная. Значит, морок был не просто мороком. Где-то в доме стояло устройство или кто-то живой, кто использовал этих «детей» как прикрытие.

На последней ступени меня всё-таки занесло. Я ухватилась за перила, больно ударилась бедром, но Громов успел подхватить меня за талию и почти перенести через оставшиеся ступени. Очень романтично, если не учитывать, что сверху в нас стреляли серебряными иглами.

В гостиной было уже не так, как мы оставили. Свет мигал. Барсик в переноске орал так, будто призывал древних богов кошачьей мести. Коммуникатор на столе шипел помехами. Из него пробивался голос Орлова, обрывками: «…связь… не можем… контур… дверь не открывается…»

Громов отпустил меня у дивана.

– К переноске. Лечь за кресло.

– А вы?

– Закрою лестницу.

– Опять начинаете?

– Лиза!

Я схватила переноску с Барсиком и нырнула за кресло. Почти упала, но удержалась. Сердце билось так, что казалось, его слышно с улицы. Браслет горел белым. Значит, дистанция нормальная. Какое счастье. Умираем в пределах допустимого радиуса.

Громов встал у начала лестницы. Без рыка, без позы, без лишних движений. Просто между мной и тем, что спускалось сверху. И впервые за всё время я увидела не человека, а границу. Вот здесь кончается доступ. Вот сюда не войдёшь.

По лестнице спускались дети.

Теперь их было больше.

Пятеро. Семеро. Нет, считать было трудно, потому что они мерцали, перекрывали друг друга, распадались на тени и снова собирались. Но впереди шла та девочка. Улыбалась. В её груди, там, где должно быть сердце, светился маленький серебряный огонёк.

– Это куклы? – прошептала я.

Громов услышал.

– Кровяные слепки.

– Очень зря спросила.

– Да.

Девочка остановилась на нижней ступени.

– Ты не спас их, – сказала она Громову.

– Нет, – ответил он.

Не стал спорить. Не стал отрицать. Просто сказал: нет. И от этого стало понятно, что кто-то взял настоящую боль и сделал из неё оружие.

– Ты смотрел, как они плакали.

– Нет.

– Ты слышал.

– Да.

Его голос не дрогнул. Но я вдруг почувствовала через связь – не мысль, нет, не воспоминание, а тяжесть. Огромную. Чёрную. Как если бы за его спиной открылась дверь не на лестницу, а в три года одиночки, в ночь ареста, в старое дело, в тех самых детей, которых он не спас или не успел спасти. Меня накрыло этим на секунду, и я едва не согнулась. Страх исчез. Осталось что-то хуже. Чужая вина, настолько плотная, что ею можно было забить окна.

– Роман, – сказала я.

Он не ответил.

Девочка сделала шаг.

Громов поднял нож.

И в этот момент я поняла: они не пытаются убить меня. Не прямо сейчас. Они тянут его. Заставляют смотреть, вспоминать, замирать. Стреляют иглами, пугают, шепчут – но главное их оружие не серебро. Главное – вина. Если они заставят его сорваться, браслет, контур, охрана, все эти внешние ограничения сработают против него. А я окажусь рядом, в радиусе связи, и меня накроет вместе с ним.

Вот только я злилась.

Как он и советовал.

– Эй! – крикнула я из-за кресла.

Девочка медленно повернула голову ко мне.

Громов тоже.

– Если вы собираетесь устраивать психологическую пытку, подготовьтесь лучше! – сказала я, цепляясь пальцами за переноску Барсика. – Он три года сидел в камере. Думаете, он сам себе этого не говорил? «Ты не спас», «ты слышал», «ты виноват»? Серьёзно? Это ваш великий план? Повторять мужику его внутренний монолог? Да у нас в Бюро любой начальник отдела делает больнее на годовом отчёте!

Девочка перестала улыбаться.

Громов смотрел на меня так, будто я только что ударила призрака папкой по голове.

– Ты лишняя, – сказал маленький мальчик, появляясь рядом с девочкой.

– Мне сегодня уже говорили. И всё равно я тут.

– Ты не знаешь его.

– Зато я знаю таких, как вы. Лезете в чужую голову, говорите голосами мёртвых, строите из себя страшную тайну. А по факту просто мерзкие паразиты с театральным кружком.

Серебряный огонёк в груди девочки вспыхнул ярче. В воздухе снова свистнула игла, но теперь не в меня. В Громова. Он отбил её ножом, шагнул вперёд и вдруг ударил не по девочке, а по пустому месту слева от неё. Воздух треснул. Прямо в гостиной, над нижней ступенью, на секунду проявился тонкий металлический обруч, висящий в воздухе. На нём были намотаны серые волосы, красные нитки и маленькие серебряные пластины. Обруч дёрнулся, как живой.

– Нашёл, – сказал Громов.

Дети закричали.

Не как дети.

Как ржавый металл, которым режут стекло.

Я зажала уши. Барсик завыл в переноске. Свет погас окончательно, но в комнате стало не темно: обруч светился серебряным, дети – мутно-белым, браслеты – красным и белым. Громов бросился к обручу. Сверху, из стен, из пола, со всех сторон в него полетели иглы. Он двигался слишком быстро для человека. Я почти не успевала следить. Нож мелькал, искры сыпались, одна игла всё-таки задела его плечо. Он даже не остановился, но я почувствовала боль. Не у себя физически – скорее вспышку через связь. Жгучую, злую. Я вскрикнула.

Громов обернулся.

– Не смотри!

Разумеется, я посмотрела.

Серебро на его плече дымилось. Чёрная ткань куртки расползалась вокруг маленькой раны, кожа под ней краснела неестественно быстро. Серебро для оборотня – не просто металл. Я знала это теоретически. Теперь увидела. И всё во мне вдруг сжалось от ярости. Они ранили его. В моём присутствии. Чтобы добраться до меня. Через его боль. Через его прошлое.

Может, связь. Может, стресс. Может, я просто окончательно сошла с ума.

Но я схватила со стола первую попавшуюся тяжёлую вещь – ту самую металлическую коробку с эмблемой волчьей головы – и швырнула её в обруч.

Попала.

Сама не поверила.

Коробка ударила в серебряный обруч с глухим звоном. Обруч качнулся, и Громов успел. Он врезал ножом по нижней пластине. Не лезвием, а рукоятью, будто ломал не металл, а соединение. Раздался резкий хлопок. Воздух сжался. Дети вспыхнули белым и рассыпались в дым.

Тишина ударила сильнее крика.

Свет не включился, но комната стала обычной. Тёмной, разрушенной, с перевёрнутой коробкой, разбросанными бумагами, орущим котом, Громовым у лестницы и серебряным обручем, который теперь лежал на полу, почерневший и мерзкий.

Я сидела за креслом, тяжело дыша.

– Я попала, – сказала я.

Громов медленно повернулся ко мне.

– Попала.

– В обруч.

– Да.

– Коробкой.

– Вижу.

– Я вообще-то плохо бросаю.

– Запомню.

И вот тут меня начало трясти. Не красиво. Не тонко. Просто по-настоящему, до зубов. Адреналин отступил, оставив после себя ватные ноги и полное понимание: в нас только что стреляли серебром в доме, где нас не должны были найти. Я чуть не умерла. Он чуть не сорвался. Кто-то использовал мёртвых детей или их копии, или что-то, что выглядело как дети. А я гордилась тем, что попала коробкой. Прекрасные приоритеты.

Громов подошёл ко мне, присел рядом. Не тронул. Просто оказался на уровне глаз.

– Лиза.

– Я знаю. Дышать.

– Нет. Посмотри на меня.

– Не надо, мне говорили не смотреть вам в глаза.

– Сейчас надо.

Я подняла взгляд. Его лицо было близко. Слишком. В темноте глаза казались почти светлыми. Плечо у него продолжало дымиться, и мне от этого хотелось одновременно отвернуться и закричать на него, почему он не лечится немедленно, хотя я понятия не имела, как лечат оборотней после серебра.

– Ты молодец, – сказал он.

Это было так неожиданно, что я моргнула.

– Что?

– Ты молодец. Злилась правильно. Отвлекла. Попала.

– Коробкой.

– Очень опасным предметом.

– Вы сейчас издеваетесь?

– Нет.

И по его лицу было видно: правда нет.

Я сглотнула.

– У вас плечо.

– Потом.

– Не потом. Оно дымится!

– Серебро выжечь надо.

– Что?!

– Потом.

– У вас очень плохие отношения со словом «потом».

Входная дверь с грохотом распахнулась. В гостиную ворвались Орлов и двое сотрудников. Оружие поднято, фонари режут темноту. Барсик в переноске заорал с новой силой, явно решив, что раз выжившие есть, можно снова предъявлять претензии.

– Всем на месте! – рявкнул Орлов, потом увидел нас, обруч, кровь на плече Громова и изменился в лице. – Что произошло?

– Кровяной слепок на серебряном носителе, – ответил Громов, поднимаясь. – Старый морок. Устройство было внутри дома до нашего прихода.

– Внутри дома? – переспросил Орлов.

– Да.

– Кто мог его поставить?

Громов посмотрел на почерневший обруч.

– Тот, у кого был доступ до запечатывания.

– То есть стая?

– Или тот, кто пользовался ключами стаи.

Я выбралась из-за кресла, пошатываясь. Орлов сразу шагнул ко мне.

– Светлова, ранены?

– Нет.

– Точно?

– Физически нет. Морально у меня уже очередь.

Он проверил мой браслет, потом посмотрел на Громова.

– А вы?

– Серебро.

– Вижу. Медик!

Один из сотрудников уже вызывал помощь. Второй аккуратно фотографировал обруч, не прикасаясь. Инесса Марковна появилась через несколько минут, но мне показалось, что она просто возникла из самой тьмы, потому что такие женщины не входят в комнату – они материализуются там, где кто-то нарушил порядок. Её лицо было белым от злости. Не страха. Именно злости.

– Кто открыл внутренний контур? – спросила она.

– Я, – сказал Громов.

– После того как устройство уже было внутри?

– Да.

– Значит, его поставили до твоего возвращения.

– Да.

– Или в доме есть второй доступ.

– Да.

– Прекрасно.

Это «прекрасно» звучало почти как моё. Я почувствовала неожиданное родство душ.

Врач, вызванная из сопровождения, оказалась не той сухой женщиной из изолятора, а высоким мужчиной с седыми висками и чемоданчиком. Он подошёл к Громову, разрезал ткань на плече и что-то тихо выругал. Рана была маленькая, но вокруг неё кожа почернела, а изнутри, кажется, всё ещё выходил серый дымок. Я стояла рядом, не в силах отвернуться.

– Сидеть, – сказал медик.

Громов посмотрел на него.

– Я стою.

– Пока да. Через минуту я начну выжигать серебро, и если вы дёрнетесь, я позову эту девушку, пусть опять кинет в вас коробкой.

Я вдруг почувствовала к медику глубокую симпатию.

– Я могу, – сказала я.

Громов посмотрел на меня. В уголке рта дрогнуло.

– Верю.

Его усадили в кресло. Я тоже хотела сесть, но браслет не позволил отойти далеко, поэтому осталась рядом у стены, обняв себя за плечи. Инесса Марковна тем временем отдавала распоряжения: проверить дом сверху донизу, сканировать все контуры, закрыть периметр, запросить список всех, кто имел доступ к объекту до ареста Громова, поднять старые ключи стаи, заблокировать любые внешние обращения к моему браслету. Павел Игоревич, каким-то образом тоже добравшийся до дома, стоял в дверях гостиной с планшетом и выглядел так, будто сегодняшняя смена окончательно сломала его представление о юридической профессии.

– Нужно менять место, – сказал Орлов.

– Нет, – ответил Громов.

– Здесь уже была ловушка.

– Теперь мы знаем, что она была.

– А если не одна?

– Тогда найдём.

– Это не аргумент.

– Это дом стаи. Если его полностью поднять, он защитит лучше любой служебной квартиры.

Инесса Марковна посмотрела на него.

– Ты сможешь поднять контур после трёх лет и с серебром в крови?

– Да.

Медик, не поднимая головы, сказал:

– Нет.

Громов перевёл на него взгляд.

– Да.

– Сначала я выжгу серебро. Потом вы будете сидеть тихо минимум час.

– У нас нет часа.

– Тогда умрёте быстрее и освободите мне график.

Я всё больше любила этого человека.

– Он прав, – сказала я.

Громов посмотрел на меня.

– Ты не знаешь, о чём говоришь.

– Зато я знаю, что вы сейчас сидите с дыркой в плече, дымитесь и всё равно пытаетесь строить из себя бессмертный шкаф. Это раздражает.

– Шкаф?

– Большой, упрямый, тяжёлый, плохо передвигаемый предмет.

– Я хорошо передвигаюсь.

– Не спорьте с гарантом.

Павел Игоревич оживился.

– Формально гарант действительно имеет право требовать…

– Не сейчас, Павел Игоревич, – сказала Инесса Марковна.

– Понял.

Медик достал из чемоданчика тонкий инструмент, похожий на металлическую трубку с рунами. На конце вспыхнул белый огонь. Не красный, не жёлтый. Белый, холодный на вид. Громов напрягся. Очень. Я увидела, как его пальцы вцепились в подлокотник кресла.

– Будет больно? – спросила я.

Медик посмотрел на меня.

– Ему – да.

– Насколько?

– Настолько, что лучше бы вы отошли.

Браслет мигнул жёлтым сразу, будто решил внести своё мнение.

– Не могу.

– Тогда не мешайте.

Громов сказал:

– Не смотри.

– Вы сегодня слишком часто это говорите.

– Потому что ты слишком часто смотришь.

– Я сотрудник Бюро. Я наблюдаю.

– Ты младший специалист регистрационного отдела.

– А вы бывший заключённый. Никто из нас не на своём месте.

Медик приложил белый огонь к ране.

Громов не закричал.

И это было хуже.

Он просто замер. Полностью. Так, что даже дыхание исчезло. Потом в комнате запахло горелым металлом, кровью и чем-то горьким, звериным. Его рука на подлокотнике сжалась так, что дерево треснуло. У меня в груди вспыхнула боль – не такая, как при дистанции, а отражённая, горячая, чужая. Я ахнула и схватилась за браслет.

– У неё реакция, – сказал Павел Игоревич.

– Нормально, – бросил медик. – Сцепление сильнее, чем ожидалось.

– Что значит сильнее? – спросила я сквозь зубы.

Громов открыл глаза.

– Не слушай.

– Поздно!

Медик продолжал. Белый огонь вытягивал из раны тонкие серебристые нити. Они шипели, скручивались и падали в маленькую чашу, где тут же чернели. Я старалась смотреть на стену, на пол, на Барсика, на что угодно, но взгляд всё равно возвращался к плечу Громова и к его лицу. Он терпел молча. Слишком молча. Как будто давно научился: если боль нельзя прекратить, её надо загнать так глубоко, чтобы она не досталась врагам. Но теперь часть этой боли доставалась мне. Не вся. Маленькая доля. И этой доли хватило, чтобы я поняла: человек, который говорит «потом» про серебро в плече, либо безумен, либо слишком привык считать себя расходным материалом.

Когда всё закончилось, Громов откинулся на спинку кресла. Лицо у него стало сероватым, на лбу выступила испарина, но глаза оставались ясными. Медик залил рану тёмной жидкостью, наложил повязку и сказал:

– Час. Минимум. Никаких контуров, драк, героизма, подъёма старой защиты и демонстрации альфа-самцовости перед впечатлительными сотрудницами Бюро.