Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава 7. Память возвращена

Глава 7. Память возвращена

Сознание возвращалось ко мне не как в кино, где героиня красиво открывает глаза, видит над собой встревоженное лицо опасного мужчины и сразу произносит что-нибудь хриплое, но остроумное. Нет. Моё сознание возвращалось как старая база Бюро после аварийного отключения: сначала где-то внутри неприятно щёлкнуло, потом загрузился ужас, потом боль, потом запах, потом мысль, что если я ещё раз услышу слова «замок», «кровь», «память» или «зверь», то начну кусаться не хуже Барсика. Я лежала на чём-то мягком. Под щекой была подушка. Над головой – тёмный деревянный потолок. В комнате пахло травами, лекарствами, дымом от камина и кофе. Значит, я была не в подземном ходе. Уже хорошо. Не в изоляторе. Ещё лучше. Не у себя дома. Плохо, но к этому пункту организм уже начинал привыкать, что само по себе было тревожным симптомом.

Я не открывала глаза ещё несколько секунд, потому что стоило сделать вид, что я не проснулась, как можно было чуть-чуть отложить разговоры. В мире, где твой отец оставил сообщение в книге, потом выяснилось, что он сам когда-то закрыл часть твоей памяти, а в подземном ходе нечто с серебряными глазами назвало тебя хорошим ключом, умение притворяться спящей становится почти стратегическим навыком. Но браслет на запястье меня выдал. Он коротко потеплел и мягко мигнул под рукавом, как маленький предатель с хорошей служебной характеристикой.

– Проснулась, – сказал Громов.

Я открыла один глаз.

Он сидел в кресле у моей кровати. Не у окна, не у двери, не в углу, как ночью, а именно рядом с кроватью. Слишком рядом для человека, который по моим правилам должен был стучать, спрашивать разрешения и вообще держаться на безопасном расстоянии от моей личной территории. Правда, после того как я героически потеряла сознание в подземном ходу, границы личной территории, видимо, временно перешли в режим чрезвычайного положения. На нём была всё та же тёмная одежда, только волосы стали ещё более растрёпанными, лицо – жёстче, а под глазами появились тени. Плечо, к счастью, было перевязано заново; повязка виднелась под воротом футболки. Он выглядел так, будто за последние сутки не спал, был ранен серебром, вытащил женщину из чужой памяти, а теперь сидит и ждёт, когда эта женщина проснётся, чтобы, вероятно, снова начать спорить. То есть выглядел в полном соответствии с фактами.

– Не проснулась, – сказала я. Голос был тихий и сиплый. – Это запись. Оставьте сообщение после сигнала.

На его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. Едва заметное. Наглое. Такое, которое он, конечно, тут же спрятал.

– Сигнал был, когда ты начала шевелить пальцами.

– Ненавижу вашу наблюдательность.

– Седьмой раз?

– Шестой был про вас целиком. Это отдельная категория.

– Принято.

Я попыталась сесть. Мир тут же качнулся, и потолок решил на секунду стать полом. Громов подался вперёд, но остановился, не коснувшись меня. И вот это было хуже, чем если бы коснулся. Потому что я увидела движение, увидела, как он сдержался, вспомнил мои правила, мой страх, мои границы, и опять стало невозможно просто злиться. Очень неудобно. Совершенно непрофессионально с его стороны.

– Медленно, – сказал он.

– Не командуйте.

– Это совет.

– Ваши советы звучат как приказы.

– Ты уже говорила.

– Буду повторять, пока не научитесь.

Я всё-таки села, опираясь на подушки. Голова гудела, но уже не так страшно. Тело было слабым, как после высокой температуры. Во рту – горечь. Наверное, Савельев снова влил в меня свои капли, пока я была без сознания. Надо будет потом устроить ему заочный суд, но, с другой стороны, я не проснулась в подземном коридоре с серебряной тварью перед лицом, так что защита врача будет иметь сильные аргументы.

– Сколько я была без сознания?

– Час двадцать.

– Всего?

– Тебе мало?

– По ощущениям я могла проспать до следующей реформы Бюро.

– Не повезло.

– Мне вообще с утра как-то не везёт. Уже второй день.

Он взял со стола стакан воды и протянул мне. Я посмотрела на стакан, потом на него.

– Это вода?

– Да.

– Без трав, земли, смерти и медицинского унижения?

– Просто вода.

– После всего, что было, верить опасному альфе на слово по поводу содержимого стакана – сомнительное решение.

– Могу позвать Савельева. Он подтвердит и даст что-нибудь хуже.

Я взяла стакан.

– Шантаж.

– Работает.

Вода оказалась действительно водой. Обычной, прохладной, без вкуса подземного ужаса. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как горло постепенно перестаёт быть наждачной бумагой. Барсика в комнате не было. Это насторожило.

– Где кот?

– На кухне. Марта его кормит.

– Он предатель.

– Он стратег.

– Он бросил меня в час беды ради еды.

– Значит, точно стратег.

Я опустила стакан на колени и попыталась собрать последние события в линию. Получалось плохо. В голове всё было кусками: подземный коридор, фигура отца, силуэт с серебряными глазами, фраза «Лиса выросла», крик «не открывай», вспышка памяти, детский рисунок, мама на кухне, отцовский голос: «Лиса забудет. Так надо». Потом соль Марты, мой крик – «я не ключ», надпись на камне: «Второй замок открыт. Память возвращена. Третий замок ждёт зверя». Потом руки Громова. Его лицо. И темнота.

Я посмотрела на него.

– Вы видели надпись?

– Да.

– Все видели?

– Да.

– Значит, я не сошла с ума.

– Не больше остальных.

– Очень утешительно.

– Как умею.

– Плохо.

– Знаю.

Он замолчал. Я тоже. В комнате было тихо, но не пусто. За дверью слышались приглушённые шаги, голоса где-то дальше по коридору, звяк посуды с кухни. Дом жил. После ночи это было странно. Он уже не казался только логовом, ловушкой или складом старых тайн. В нём двигались люди, пахло едой, кот кого-то терроризировал, врач, наверное, ругался, Павел Игоревич оформлял очередной акт с выражением мученика документооборота. Жизнь, будь она неладна, продолжалась даже в старом доме стаи.

– Что значит «память возвращена»? – спросила я.

Громов откинулся в кресле.

– Часть памяти уже вернулась.

– Про разговор родителей?

– Да.

– Но я не всё вспомнила.

– Значит, замок открыт не полностью. Или открыл доступ, а не всё содержимое сразу.

– Звучит так, будто у меня в голове архив с частичным доступом.

– Возможно.

Я подняла палец.

– Слово.

Он коротко выдохнул.

– Вероятно.

– Это не лучше.

– С высокой степенью неопределённости.

– Издеваетесь?

– Немного.

Я почему-то улыбнулась. Слабо, устало, но всё-таки. Он заметил. Конечно, заметил. И снова в его лице мелькнуло то самое почти-облегчение, от которого мне становилось неловко, потому что оно было слишком настоящим.

– Почему отец забрал у меня память? – спросила я уже тише.

Громов перестал улыбаться.

– Чтобы защитить.

– Или чтобы спрятать.

– И то и другое.

– Вы не знаете.

– Не знаю.

– Но думаете.

– Думаю, Андрей понимал, что за ним придут. Если ты слышала разговор, ты могла стать опасной для тех, кто его преследовал. Маленький ребёнок может случайно сказать слишком много.

– И проще стереть ребёнку память?

– Не стереть. Закрыть.

– Как благородно звучит.

– Я не оправдываю.

– А что делаете?

Он посмотрел на свои руки. Большие, тяжёлые, с короткими шрамами на костяшках. Руки, которые вчера держали нож, отбивали серебряные иглы, вытаскивали меня из коридора. И, наверное, ломали кости, двери, жизни. Странно, как быстро руки становятся отдельной биографией человека.

– Пытаюсь не судить человека, не зная, какой выбор у него был, – сказал Громов.

– А если выбор был плохой и хуже?

– Тогда он выбрал плохой.

– И я должна быть благодарна?

– Нет.

– Хорошо.

Я закрыла глаза. Внутри поднималась злость – уже не резкая, а тяжёлая. Детская. Очень старая. Я столько лет злилась на отца за исчезновение, за молчание, за то, что он просто однажды перестал быть частью нашей жизни. Эта злость успела стать привычной, почти удобной. Как старая боль в колене: она мешает, но ты знаешь, как с ней ходить. Теперь же оказалось, что под ней лежит другая злость. Он не просто исчез. Он трогал мою память. Решил, что так надо. Закрыл часть меня от меня самой. Может, спас. Может, действительно иначе было нельзя. Но маленькая Лиза, стоявшая за кухонной дверью с игрушечным котом, не соглашалась. Она хотела, чтобы отец повернулся, увидел её, объяснил, обнял, сказал правду. А он сказал: «Лиса забудет». И сделал так, чтобы она забыла.

– Я не хочу его понимать, – сказала я.

– Тогда не надо.

– Все обычно говорят наоборот. Мол, пойми, прости, он хотел как лучше.

– Я не все.

– Да, вы хуже.

– Знаю.

– Но сейчас – лучше.

Он поднял глаза. Я отвернулась. Хватит с него. И так слишком много честности до завтрака. Или после? Я не понимала, какое сейчас время. В доме утро будто растянулось, пока я валялась без сознания.

Дверь открылась после короткого стука, и в комнату вошёл Савельев. Он окинул нас взглядом, как врач, который уже устал удивляться и теперь просто фиксирует ущерб.

– Жива. Отлично. Сидит. Уже хуже. Спорит?

– Да, – сказал Громов.

– Значит, почти норма.

– Спасибо за медицинскую оценку, – сказала я.

Савельев подошёл, проверил браслет, пульс, зрачки, задал несколько вопросов: тошнит ли, кружится ли голова, помню ли, как меня зовут, где нахожусь, сколько пальцев он показывает. Я ответила, что нахожусь в доме стаи после открытия второго замка памяти, и это, по-моему, важнее количества пальцев. Он сказал, что когнитивные функции сохранены, но чувство юмора требует лечения. Потом повернулся к Громову.

– А ты почему всё ещё здесь?

– Она проснулась.

– И что? Теперь ты медицинское оборудование?

– Связанный объект, – сказала я. – У нас есть акт.

Савельев посмотрел на меня с уважением.

– Начинаете пользоваться системой против системы. Выздоравливаете.

Громов не оценил.

– Ей можно вставать? – спросил он.

– Ей можно лежать, есть, пить, ругаться умеренно и не ходить в подземные коридоры минимум до вечера.

– До вечера? – возмутилась я.

– Да. Я щедр. Мог сказать «до конца недели».

– А мне нужно понять, что открыл второй замок.

– Вам нужно не развалиться раньше третьего.

– У вас, врачей, всё всегда про тело.

– Потому что без тела ваша героическая память будет некому принадлежать.

Я открыла рот. Закрыла. Ладно. Один-ноль в пользу медицины.

Савельев проверил повязку Громова прямо в моей комнате, потому что, по его словам, «если вы двое всё равно сидите в одном месте, я не буду бегать по дому как санитарный курьер». Рана выглядела лучше, но Громов всё равно напрягался, когда врач касался края повязки. Я старалась не смотреть. Получалось плохо. Браслет снова реагировал лёгким теплом, как будто связь отслеживала его боль и пыталась передать мне отчёт. Ненужный сервис. Надо будет подать жалобу разработчику древних контуров.

– Серебро почти вышло, – сказал Савельев. – Но зверя не трогать.

– Я понял.

– Ты услышал. Это не то же самое.

– Понял, – повторил Громов.

– Посмотрим. Елизавета Андреевна, если он начнёт делать вид, что ему можно всё, зовите Марту. Или меня. Лучше Марту. Её он боится больше.

– Я не боюсь Марту, – сказал Громов.

– Конечно. Все так говорят.

Савельев ушёл, оставив после себя запах лекарств и ощущение, что кто-то в этом доме всё-таки способен говорить с Громовым как с упрямым пациентом, а не легендой криминального мира.

Через несколько минут Марта принесла завтрак прямо в комнату. Точнее, не завтрак, а поднос, способный накормить двух взрослых людей, одного раненого альфу, одного нервного гаранта и, возможно, небольшое подразделение Бюро. Каша без молока, яйца, хлеб, чёрный кофе, травяной чай, миска для Барсика, который, почуяв еду, материализовался в дверях с видом законного наследника.

– Ешь, – сказала Марта мне. Потом Громову: – Ты тоже.

– Я уже ел, – сказал он.

– Ел – это когда я видела. Остальное слухи.

Он взял тарелку без спора. Я уставилась на него.

– Невероятно.

– Что? – спросил он.

– Вас можно заставить есть.

– Марту – нельзя не послушать.

– Надо взять мастер-класс.

Марта поставила передо мной кофе.

– Не надо. Ты и так быстро учишься командовать.

– Я не командую. Я отвоёвываю минимальный контроль над жизнью.

– Это одно и то же, если делать громко.

– Меня все сегодня критикуют за громкость. Может, это не недостаток, а мой родовой дар.

– Может, – сказала Марта и посмотрела на Громова. – Громкие часто выживают там, где тихих уже похоронили.

Я не знала, что на это ответить, поэтому занялась кашей. Она была горячей, простой, без всяких древних смыслов, и это делало её почти священной. Громов ел медленно, левой рукой, чтобы меньше двигать правым плечом. Я заметила и решила не комментировать. Потом заметила, что он заметил, что я заметила. Мы оба промолчали. В такие моменты я начинала подозревать, что связь иногда заменяет целый диалог, и мне это очень не нравилось. Диалоги хотя бы можно испортить сарказмом. С молчаливым пониманием сложнее.

После завтрака Марта забрала посуду, но перед уходом задержалась у двери.

– Внизу Лука нашёл след от второго человека.

Громов сразу поднял голову.

– Где?

– У южного хода. Старый отпечаток. Не физический. Контурный. Похож на того, кто говорил в памяти.

– Серебряные глаза? – спросила я.

Марта посмотрела на меня.

– Ты видела?

– Да.

– Тогда слушай внимательно. Если снова увидишь его во сне, памяти, отражении, в окне, где угодно – не отвечай на вопросы. Вообще. Не называй своё имя, не подтверждай, что видишь, не спорь, не угрожай. Тварям такого типа всё равно, врёшь ты или говоришь правду. Им важен ответ. Любой ответ – это щель.

Я почувствовала, как кофе в желудке стал холодным.

– А если он говорит голосом отца?

– Особенно тогда.

– А если он показывает правду?

– Правда – лучший крючок.

Громов поставил чашку.

– Кто это может быть?

Марта помолчала.

– Я знаю только одно имя из старых разговоров. Не уверена, что настоящее. Его называли Архивариусом.

– Архивариус, – повторила я. – Конечно. Потому что у любого приличного кошмара должно быть имя, будто он заведует библиотекой смерти.

– Он не оборотень, – сказала Марта. – Не человек в обычном смысле. По слухам, работал с Бюро ещё до реформ, собирал контуры, ключи, родовые линии. Его интересовали не стаи, а связи. Кто с кем связан, кто кому принадлежит, чья кровь что открывает.

– Звучит как худшая версия отдела кадров.

– Он исчез лет двенадцать назад. Потом начали появляться ложные пары.

Громов был неподвижен.

– Почему мне не говорили?

– Говорили старшим. Ты тогда был молодым, злым и считал, что все проблемы решаются прямым ударом.

– Не все.

– Но многие, – сказала Марта. – Поэтому с тобой делились тем, что можно было ударить.

Я посмотрела на Громова. Он не спорил. Значит, попадание было точным.

– Отец знал про Архивариуса? – спросила я.

– Думаю, да. Андрей искал не просто лабораторию. Он искал того, кто связывал её с Бюро.

– А вы? Вы знали?

– Куски. Никто не видел всей картины. Поэтому все и проиграли.

Марта ушла, оставив после себя тишину. Очень неприятную тишину. Архивариус. Серебряные глаза. Ключ отца. Ложные пары. Свидетель крови. Чем дальше мы шли, тем меньше это походило на случайную подставу одного альфы и тем больше – на механизм, который работал годами, через людей, стаи, документы, память. А я оказалась не героиней, не избранной и даже не нормальной жертвой, а частью старой схемы, которую кто-то заранее предусмотрел.

– Мне нужно позвонить маме, – сказала я вдруг.

Громов посмотрел на меня.

– Сейчас?

– Да.

– Почему?

– Потому что если отец закрыл мне память, мама могла знать. Или не знать. Или знать часть. Или тоже забыть. Или… – Я замолчала, потому что вариантов было слишком много, и каждый хуже предыдущего. – Я должна спросить.

– Это опасно.

– Всё опасно.

– Разговор могут отследить.

– Через Бюро?

– Через твой телефон, через её телефон, через старые ключи, если она была связана с твоим отцом.

– Значит, нельзя?

Он молчал. Я уже знала это молчание. Не «нет», а «я ищу способ, чтобы не сказать нет».

– Не выбирайте вместо меня, – напомнила я.

Он медленно выдохнул.

– Можно через защищённый канал Инессы. Без подробностей. Только понять, помнит ли она ту ночь.

– И если не помнит?

– Тогда либо не знала, либо память тоже закрыта.

– А если помнит?

– Тогда задашь следующий вопрос.

– Какой?

Громов посмотрел на книгу.

– Кто приходил с ключом Андрея после его исчезновения.

Меня передёрнуло.

– Вы думаете, кто-то мог приходить к маме?

– Если ключ больше не у него, его могли использовать не только вчера.

– То есть все эти годы…

– Не знаю.

– Но думаете.

– Да.

Я встала. Голова слегка закружилась, но я удержалась. Громов тоже встал, и я сразу ткнула в него пальцем.

– Сидите.

– Ты встала.

– Я не ранена серебром.

– Ты час назад потеряла сознание.

– Это другое.

– Конечно.

– Не спорьте. Позовите Орлова или дайте мне связь. И не делайте лицо.

– Какое?

– Такое, будто сейчас решите, что разговор с мамой слишком опасен, и спрячете меня в подвал.

– Подвал не безопасен.

– Вот видите, вы уже думали!

– Я думаю обо всём.

– Это не оправдание.

Он вышел в коридор, оставив дверь открытой. Через несколько минут пришёл Орлов с защищённым устройством. Павел Игоревич, конечно, тоже увязался, потому что любой разговор, связанный с делом, для него был как запах крови для акулы, только бюрократической. Я категорически отказалась говорить с мамой при полном собрании дома стаи. В итоге в комнате остался только Орлов у двери, Громов у окна и я с устройством в руках. Громов хотел выйти, но браслет сразу мигнул жёлтым. Он остановился. Я сказала, что он может отвернуться и сделать вид, что его не существует. Он ответил, что это будет трудно. Я сказала, что пусть тренируется.

Мама взяла трубку не сразу. Каждый гудок был маленькой пыткой. Я вдруг поняла, что не говорила с ней нормально уже больше недели. Писала коротко, отвечала на сообщения, обещала заехать. Обычная взрослая дочь, у которой работа, усталость, кот, свои дела. А теперь мне нужно было спросить, помнит ли она, как отец стирал мне память. Прекрасное семейное утро.

– Лиза? – голос мамы был тревожным. – У тебя всё в порядке? Ты с чужого номера?

Я закрыла глаза.

– Мам, я в порядке. Более или менее. Я по работе, телефон служебный.

Громов чуть повернул голову. Я не смотрела на него.

– Что случилось? У тебя голос странный.

– Мам, мне нужно спросить про папу.

Тишина на линии стала плотной.

– Лиза…

– Пожалуйста. Это важно. Я знаю, что ты не любишь говорить, но сейчас правда важно.

– Что именно?

Я вдохнула.

– Ты помнишь ночь перед тем, как он исчез? Не официально. Не то, что потом рассказывали. Настоящую ночь. Он приходил домой? Вы говорили на кухне?

Мама молчала так долго, что я решила – связь оборвалась.

– Мам?

– Откуда ты это знаешь? – спросила она тихо.

У меня похолодели пальцы.

Громов повернулся полностью. Не подошёл, но весь его взгляд стал направлен на меня.

– Я вспомнила.

– Не надо было, – сказала мама.

Вот и всё.

Иногда жизнь ломается не с криком, а одной фразой.

Не надо было.

Не «что ты вспомнила?». Не «о чём ты говоришь?». Не «кто тебе сказал?». Она знала. Мама знала.

– Значит, это правда, – сказала я. – Он что-то сделал с моей памятью.

– Он спасал тебя.

– Все так теперь говорят!

– Потому что это правда.

– Мам, мне было… сколько? Двенадцать?

– Одиннадцать.

– Одиннадцать. И он решил, что можно просто вырезать мне кусок жизни?

– Не вырезать.

– Закрыть? Да, я уже слышала. Очень утешительное слово.

Мама на другом конце линии всхлипнула. Я не ожидала. Моя мама не плакала. По крайней мере, при мне. Она была из тех женщин, которые держат лицо, пока всё рушится, а потом молча моют посуду так, будто от чистоты тарелок зависит выживание семьи. Услышать её слабость было почти так же страшно, как увидеть отца в подземном коридоре.

– Лиза, они приходили, – сказала она. – В ту ночь. До него.

Громов сделал шаг ближе. Я не остановила.

– Кто?

– Я не знаю. Двое. Один показывал удостоверение Бюро. Второй молчал. Они спрашивали, где Андрей, спрашивали про книги, про какие-то ключи. Я сказала, что ничего не знаю. Они не поверили. Один прошёл в твою комнату.

У меня сжалось горло.

– Ко мне?

– Ты спала. Я думала, спала. Потом Андрей пришёл. Позже. Он был… не похож на себя. Сказал, что нужно срочно закрыть тебе память, потому что ты слышала то, что не должна была. Я кричала на него. Говорила, что он не имеет права. Он сказал, что если не сделает, они вернутся. И уже не будут спрашивать.

Я села на край кровати, потому что ноги стали слабые.

– Он сам сделал?

– Нет. У него была женщина. Я не знаю её имени. Седая. Очень спокойная. Не из Бюро. Или не только из Бюро. Она сказала, что это не стирание. Что воспоминание останется, но будет закрыто до нужного ключа.

Седая. Спокойная.

Я посмотрела на Громова.

– Инесса? – беззвучно спросил он одними губами.

Я не знала.

– Мам, как она выглядела?

– Лет сорок тогда. Может, больше. Седая прядь у виска. Тёмные глаза. Она говорила с Андреем так, будто знала его давно. И с теми людьми… боялась, что они вернутся. Андрей оставил мне записку. Сказал, если кто-то придёт с его ключом, не пускать. Но через месяц пришёл человек. С удостоверением. Сказал, что Андрей погиб.

Я перестала дышать.

– Что?

– Он сказал, что тела нет. Что дело закрыто. Что ради нашей безопасности мы должны подписать бумаги о неразглашении. И что если я буду искать, ты пострадаешь.

– Кто это был?

– Я не знаю.

– Мам.

– Лиза, я правда не знаю. Я пыталась потом найти. В Бюро сказали, что такого сотрудника нет. Но у него был ключ Андрея.

Комната стала очень тихой. Даже Орлов у двери не шевелился.

– У него были серебряные глаза? – спросила я.

Мама молчала.

– Мам?

– Нет, – сказала она наконец. – Глаза обычные. Но когда он уходил, ты проснулась и сказала, что у него в глазах луна. Я тогда подумала, тебе приснилось.

Серебряные глаза.

Луна.

Архивариус.

– Почему ты мне никогда не сказала? – спросила я.

– Потому что боялась. Потому что Андрей просил. Потому что после той ночи ты перестала спрашивать. Как будто внутри у тебя закрылась дверь. Я думала, если открою её сама, они снова придут.

– Они всё равно пришли.

– Лиза…

– Они уже пришли.

Мама заплакала тише.

– Где ты?

Я посмотрела на Громова. Он покачал головой.

– В безопасном месте.

– С кем?

Я не ответила сразу.

– С тем, кому папа пытался передать доказательства.

– С Громовым? – прошептала мама.

Вот это было уже слишком.

– Ты знала и о нём?

– Андрей сказал: если всё пойдёт плохо, Громов будет единственным, кто захочет докопаться до конца. Но ещё сказал не доверять ему полностью.

Я закрыла глаза. Отец, кажется, был очень последователен в создании формулировок, от которых хочется биться головой о стену.

– Почему?

– Потому что Громов выберет войну, если ему дать.

Я открыла глаза. Громов стоял у окна, лицо каменное.

– Мам, мне нужно, чтобы ты уехала из дома. Сейчас. К тёте, к соседке, куда угодно. Не говори никому, куда. Если придут из Бюро – не открывай.

– Лиза, я…

– Пожалуйста. Один раз теперь ты послушаешь меня. Не папу. Не Бюро. Меня.

Мама молчала. Потом сказала:

– Хорошо.

Это «хорошо» прозвучало так, будто она постарела за один разговор.

– Я перезвоню, когда смогу, – сказала я. – И мам?

– Да?

– Я злюсь. Очень. Но я рада, что ты сказала.

Она всхлипнула.

– Я люблю тебя.

Я не была готова. К этой фразе тоже. Она была слишком простой для всего, что происходило. И именно поэтому больной.

– Я тоже, – сказала я и отключила связь.

Устройство осталось у меня в руках. Я смотрела на погасший экран и не двигалась. В комнате будто не хватало воздуха. Отец закрыл память не один. Была женщина. Возможно, Инесса. Человек с ключом приходил к маме. Угрожал. Сказал, что отец погиб. Но тела не было. Серебряные глаза. Громов как единственный, кто докопается до конца, но которому нельзя доверять полностью, потому что он выберет войну.

– Лиза, – сказал Громов.

– Не сейчас.

Он замолчал.

Я подняла глаза.

– Вы выберете войну?

Он смотрел на меня прямо. Не отвёл взгляд. Не стал делать вид, что вопрос сложнее.

– Если другого пути не будет – да.

– А если другой путь будет, но медленнее?

– Попробую.

– Из-за меня?

– Из-за того, что ты попросишь.

Опять. Опять эта опасная конкретность. Не «я изменился», не «я не такой», не «доверься мне». Просто: если ты попросишь. Как с креслом. Как с лекарством. Как с тем, что он вчера удержал зверя, когда я напомнила слова отца.

– Я не хочу быть поводком, – сказала я.

– Ты не поводок.

– Но связь…

– Связь – не поводок, если оба держат себя сами.

– Красиво звучит.

– Не я придумал.

– Кто?

– Марта.

Я неожиданно рассмеялась. Коротко, почти болезненно.

– Конечно.

В комнату вошёл Орлов. Лицо у него было серьёзнее прежнего.

– Я передам Инессе про мать. Нужно обеспечить ей защиту без явного контакта с Бюро.

– Через кого? – спросила я.

– Через людей Инессы.

– Я могу ей доверять? Инессе?

Орлов помолчал.

– Я – доверяю.

– Не то же самое.

– Да. Но больше у меня сейчас нет.

Громов сказал:

– Я тоже.

Я посмотрела на него.

– А женщина из маминого рассказа?

– Надо спросить.

– А если это она?

– Тогда спросим жёстче.

– Роман.

– Не война. Вопрос.

– У вас вопросы иногда выглядят как переломы.

– Это было давно.

– Три ребра в суде – не так давно.

– Он оскорбил сестру.

– Не начинайте.

Орлов тихо сказал:

– Мы нашли совпадение по старым архивам. Архивариус – не имя. Оперативный псевдоним. До реформы внешними контурными шлюзами занимался куратор архивного отдела. Данных мало, всё закрыто. Но есть один документ, где он проходит рядом с делом ложных пар. Подписан как С.М.

– С.М.? – переспросила я.

Громов изменился.

– Станислав Мертин.

Орлов посмотрел на него.

– Ты его знаешь?

– Знал. До ареста.

– Кто он?

Громов смотрел в пол, но, кажется, видел не комнату, а что-то из прошлого.

– Человек, который научил Бюро ставить поводки так, чтобы они выглядели как законы.

Мне стало холодно.

– Он был в Бюро?

– Да. Потом исчез. После первой проверки по лаборатории.

– И вы не сказали?

– Я не знал, что это он.

– А теперь?

– Теперь знаю, где искать.

– Где? – спросил Орлов.

Громов поднял глаза.

– В старом архиве под зданием Бюро. Если второй замок открыл память, значит, третий приведёт к зверю. А Мертин всегда хранил чужих зверей в документах.

– Это метафора? – спросила я.

– Нет.

Я закрыла лицо руками на секунду. Конечно, не метафора. В нашей истории метафоры давно уволились, оставив вместо себя буквальные кошмары.

– Что значит «хранил чужих зверей»?

Громов ответил не сразу.

– У каждого оборотня есть след зверя. Не душа. Не магия. Скорее отпечаток того, как человек связан со своей второй природой. Старые контуристы могли читать этот след, усиливать, подавлять, иногда копировать часть реакции для браслетов, клеток, мороков.

– Кровяные слепки?

– В том числе.

– Ложные пары?

– Да.

– И третий замок ждёт зверя.

– Да.

– Вашего?

– Скорее всего.

– То есть в какой-то момент нам придётся открыть что-то вашим зверем.

– Да.

– А вам сейчас нельзя.

– Пока.

– Вы специально говорите «пока», чтобы я нервничала?

– Нет. Чтобы ты знала правду.

– Правда сегодня работает как тупой нож.

Орлов выдохнул.

– Архив Бюро – это самоубийство. После вчерашнего нас туда не пустят.

– Нас и в изолятор не должны были, – сказала я.

– Туда вас отправили.

– Вот именно. Значит, иногда двери открываются тем, кого не должны пускать. У меня талант.

Громов посмотрел на меня.

– Нет.

Я повернулась к нему медленно.

– Что «нет»?

– Ты не пойдёшь в архив Бюро.

– Опять?

– Да.

– Мы только что говорили про то, что вы не выбираете за меня.

– Архив – территория Мертина. Если он жив или если его система работает, тебя там разберут быстрее, чем я успею дойти до двери.

– А без меня вы откроете третий замок?

Он молчал.

– Вот, – сказала я. – Не откроете. Или откроете неправильно. Первый замок – моя кровь. Второй – моя память. Третий – ваш зверь, но он связан с первыми двумя. Значит, я нужна.

– Именно поэтому ты не пойдёшь.

– Это логика похитителя.

– Это логика охраны.

– Разница тонкая.

– Важная.

– Для вас.

Он шагнул ближе. Не угрожающе. Но комната всё равно стала меньше.

– Лиза, если тебя заберут в архиве, я не уверен, что удержу себя.

– Тогда удерживайте.

– Не всё держится на воле.

– Зато многое. Вы сами вчера доказали.

– Вчера ты была рядом.

– В архиве тоже буду рядом.

– Нет.

– Роман.

– Нет.

И вот тут во мне что-то щёлкнуло. Не злость даже. Усталость от его «нет». От всех «нет». От отца, от Бюро, от Инессы, от протоколов, от медицинских запретов, от старых мужчин с ключами, которые всю жизнь, кажется, строили вокруг меня стены и называли их защитой.

Я встала. Голова закружилась, но я не села.

– Послушайте меня внимательно, Роман Владимирович. Я не ваша стая. Не ваша младшая. Не ваша пара. Не ваша ответственность. Я связана с вами, да. Я в опасности, да. Я боюсь, очень. Но если вы ещё раз решите, что можете запереть меня в комнате, пока сами идёте разбираться с моим отцом, моей памятью и моей кровью, я найду способ обойти и вас, и контур, и всю эту вашу стаю. И тогда вы будете искать меня уже без права жаловаться.

Он смотрел на меня. Долго.

Орлов на всякий случай сделал вид, что его нет.

– Ты пойдёшь всё равно, – сказал Громов наконец.

– Да.

– Даже если я запрещу.

– Особенно если запретите.

– Упрямая.

– Семейное.

– И шумная.

– Живая.

Вот теперь он почти улыбнулся. Очень слабо. Устало. Но улыбнулся.

– Ладно.

Я моргнула.

– Что?

– Ладно. Не запру.

– Вот так просто?

– Нет. Не просто. Но ты права.

Я подозрительно прищурилась.

– Повторите.

– Нет.

– Я хочу насладиться.

– Один раз.

– Скажете Павлу Игоревичу, чтобы внёс в акт?

– Нет.

– Жаль.

Он подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки. Не тронул.

– Но если ты идёшь в архив, мы делаем это по моим правилам.

– Началось.

– По нашим, – поправился он.

Я замолчала. Потому что поправка была маленькая, но важная.

– Каким?

– Ты не отвечаешь никому, кто говорит голосом твоего отца. Не отходишь от меня дальше, чем на три шага, даже если браслет разрешает. Если я говорю «вниз» – ты падаешь. Если я говорю «глаза» – закрываешь глаза. Если чувствуешь память, говоришь сразу. Не геройствуешь одна.

– А вы?

– Что я?

– Ваши правила для себя.

Он смотрел на меня без выражения.

– Я держу зверя. Не выбираю за тебя, если есть время спросить. Не лезу в твою память без разрешения. Не называю тебя ключом.

– И не умираете.

– Это не всегда зависит от меня.

– Внесём как стремление.

– Хорошо.

Орлов тихо произнёс:

– Я всё слышал. И, к сожалению, часть придётся действительно внести в план операции.

– Это будет операция? – спросила я.

– Если вы собрались в архив Бюро, то да.

– Когда?

Орлов посмотрел на Громова.

– Не раньше ночи. Днём туда не пройти. Инесса должна подготовить доступ, Марта – защиту от контуров, Лука – маршрут через старые технические уровни. Савельев – решить, можно ли Громову вообще идти.