Текст книги "Мажор. Он меня погубит (СИ)"

Автор книги: Ксения Рокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 36

Рита

На следующий день я сознательно не иду на пары, просто не могу.

Мысль о том, что Антон где‑то здесь, за несколькими стенами, а я буду сидеть в аудитории и делать вид, что слушаю лекцию – невыносима. Мне нужно быть рядом, хотя бы знать, что он дышит, что он всё ещё здесь.

Прихожу в клинику рано утром и ухожу поздно вечером. Беру дополнительные смены, хватаюсь за любую работу. Мыть полы, носить ведра, выносить мусор, всё равно. Главное – не уходить отсюда.

Я почти не ем, почти не сплю.

Голова кружится, тело становится каким‑то ватным, будто я существую на автомате. Иногда ловлю себя на том, что просто стою посреди коридора и смотрю в одну точку, не понимая, сколько времени прошло.

Я замечаю на себе посторонние взгляды: косые, оценивающие, настороженные.

Коллеги перешептываются, пациенты смотрят с любопытством. Наверное, они считают меня не от мира сего. Я и правда выгляжу как тень: бледная, с тёмными кругами под глазами, с потухшим взглядом, да ещё и хромая.

Но мне всё равно, я живу от одного прохода мимо его палаты до другого.

В подсобке я сталкиваюсь с санитарками. Они сидят за столом, жадно уплетая пюре с котлетой. Запах еды бьёт в нос, но желудок даже не реагирует. Есть совершенно не хочется.

– Валентина Игоревна, – спрашиваю я как бы между делом, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. – Не знаете, как там тот парень… Анохин который?

Женщина пожимает плечами, едва прожевав.

– Да вроде держится паренёк, – вздыхает. – Вот молодёжь чудит. Не ценят жизнь свою! С жиру бесятся, а потом во… Последствия. Дай бог, чтоб выжил.

Я киваю, хотя внутри всё сжимается.

Вторая санитарка, худощавая, лет сорока, смотрит на меня с хитрым прищуром.

– А ты чего так интересуешься, девочка? – протягивает она. – Понравился, чтоль?

– Да так… – мямлю я. – Просто интересно.

Щёки тут же вспыхивают.

– Да ладно, помечтать не вредно, – фыркает она. – В жизни такой всё равно даже внимания не обратит…

Я будто захлёбываюсь. Воздух застревает в груди, и на секунду кажется, что я сейчас расплачусь прямо здесь.

– Петровна, ты чего такая резкая? – одёргивает её Валентина Игоревна. – Взяла и обидела девчонку.

– А что? – пожимает плечами та. – Я правду в лицо говорю. Ну как хромая уборщица может привлечь парня из такой богатой семьи? Ну ты сама посуди, Валь.

Мне хочется исчезнуть.

– А кто тебе сказал, что он ей нравится? – не сдаётся Валентина Игоревна. – Девочка может просто из доброты интересуется.

– А то я не вижу, – усмехается Петровна. – Как она круглыми сутками возле его палаты трётся. Небось и устроилась сюда специально…

Я больше не могу это слушать. Резко разворачиваюсь и вылетаю из подсобки, даже не оглядываясь. В груди жжёт, дыхание сбивается.

Иду по коридору, тяжело дыша, стараясь не расплакаться.

Больно. Обидно. Унизительно.

Но ладно, я к этому привыкла, поэтому,

стиснув зубы, я продолжаю работать.

Моё место – здесь. Мыть полы, тереть до блеска, быть незаметной и вообще не привлекать к себе лишнего внимания. Когда ты незаметная для всех, тогда тебя не так больно ранят.

Ближе к ночи клиника пустеет. Коридоры становятся тихими, гулкими. Клянусь, я целый день ждала этого времени, как спасения.

Когда вокруг никого нет, я снова тайком пробираюсь в его палату. Антон все также лежит неподвижно. Бледный. С трубками. Такой чужой и такой родной одновременно.

– Держись, Антон… – шепчу я, подходя ближе. – Ты выкарабкаешься. Я знаю.

Я говорю с ним так, будто он может меня услышать. Будто мы снова просто сидим рядом, и между нами нет этих стен, приборов и тишины.

– Ты не имеешь права сдаваться, – продолжаю я. – Тебя ждут родители. Они очень переживают. Да и я…

Голос дрожит.

– Я тоже, – признаюсь едва слышно. – Знаешь… Я тебе не говорила, но… Я всё равно люблю тебя. Даже если всё это было с твоей стороны игрой. Пусть так. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Правда.

В этот момент я замечаю движение.

Сначала мне кажется, что это воображение. Но нет.

Пальцы Антона слегка шевелятся, веки дрожат.

Я подхожу ближе, сердце колотится так сильно, что закладывает уши, будто кровь гремит внутри черепа. Беру его за прохладную ладонь, ощущая, как его пальцы едва заметно дёргаются в ответ, и от этого простого движения по телу пробегает ток.

– Антон… – шепчу я, затаив дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Кажется, что весь мир замер. Коридоры, стены, приборы, всё исчезает. Даже собственное сердце будто перестаёт биться.

– Антон, ты слышишь меня?

Если он сейчас откроет глаза, увидит меня, скажет хоть что‑нибудь… Одно слово, один звук, клянусь, я буду самой счастливой на свете. Мне больше ничего не нужно. Совсем.

И это случается…

Тоха медленно открывает веки. Его взгляд мутный, тяжёлый, словно сквозь густой туман. Он несколько секунд просто смотрит на меня, не моргая, будто пытается понять, кто перед ним и почему этот человек держит его за руку. Я замираю, боясь даже вдохнуть.

Потом его губы едва заметно шевелятся.

– Пошла… вон отсюда.

Сердце срывается вниз, проваливается в бездонную пропасть. Меня качает в сторону, в груди будто что‑то ломается с сухим треском. На мгновение мне кажется, что я ослышалась, что это не может быть правдой.

Но он смотрит прямо на меня и повторяет громче, резче, почти крича, с раздражением и злостью:

– Ты чё, оглохла?! Я сказал: вон отсюда!

Глава 37

Антон

Сначала мне кажется, что я умер и попал в рай, потому что отчетливо слышу её голос.

Мягкий, тихий, будто проходит сквозь вату в ушах. Он доносится откуда‑то издалека, и я цепляюсь за него, как утопающий за последнюю соломинку.

Или же наоборот, это мой персональный ад, где мне показывают то, чего я больше никогда не получу.

– Я всё равно люблю тебя… – шепчет она. – Даже если это было твоей игрой, пусть так… Я хочу, чтобы ты был счастлив…

Слова накрывают теплой, спасительной волной.

Я будто выныриваю из густой, бесконечной тьмы. В груди тяжело, воздух царапает изнутри, но я дышу. И вдруг чувствую прикосновение.

Ладонь, такая живая и теплая.

И это не сон.

– Антон… – снова её голос, совсем рядом. – Ты меня слышишь?

Меня прошибает. Не может быть…

Я с усилием разлепляю веки. Глаза болят, свет режет, но фокус постепенно собирается, и первое, что я вижу, это Рита.

Она стоит рядом, наклонилась ко мне. Смотрит так, будто сердце у неё сейчас разорвётся… С жалостью.

Меня тут же мутит.

Кажется, я никогда ещё не был таким… жалким, таким раздавленным.

Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что почти не могу. Тело будто не моё. Руки тяжёлые, чужие. От меня тянутся провода, трубки, датчики. Потолок белый. Палата.

Больница.

Блядство.

Клянусь, никогда ещё я не чувствовал себя таким беспомощным. Никогда. Даже в самые хреновые моменты жизни я стоял на ногах. А сейчас… сейчас я как ебаная сломанная кукла.

И Рита это видит. Видит и мучается от боли.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я не хочу, чтобы она видела меня таким. Не хочу, чтобы в её глазах я стал вот таким ничтожеством: слабым, раздавленным, почти овощем.

Даже если она правда здесь, даже если это не галлюцинация. Она не должна…

Я собираю остатки сил, сглатываю, и голос выходит хриплым, едва слышным. Жалким, сука, как у побитой собаки.

– Пошла… вон… – выдавливаю я. – Отсюда.

Рита судорожно моргает, словно не верит, что только что услышала.

– Антон… – шепчет она.

Нет. Не так. Не сейчас.

– Я сказал – вон отсюда! – срываюсь громче, чем собирался.

Горло дерёт, в голове звенит, но я не останавливаюсь. Потому что если она останется, мне конец.

Рита судорожно сглатывает и медленно поднимается. Во взгляде застывает ужас. Чистый, неподдельный. Такой, что хочется заорать и вернуть всё назад.

Я отворачиваюсь к стене, считаю секунды.

Уйди, Рита. Пожалуйста…

Я знаю, что ровно столько же, сколько хочу, чтобы она ушла, я хочу, чтобы она осталась. Чтобы села рядом, взяла за руку, сказала, что всё будет хорошо.

Но тогда будет ещё хуже, нам обоим будет только хуже.

И спустя двадцать семь секунд дверь палаты хлопает.

Глухо. Окончательно.

Я выдыхаю, а внутри – пустота. Тяжёлая, давящая, такая, что хочется, сука, выть в голос. Но даже на это сил нет. Всё будто выжато досуха, оставив после себя только глухую боль и звон в ушах.

Память начинает возвращаться рывками, обрывками, как плохо склеенная плёнка.

Авария.

Руль в руках.

Туман в голове, будто мозг утонул в густом киселе.

Я сел в тачку в коматозе, придурок. Не соображал, что делаю, не думал о последствиях. В меня въехала машина… или я в неё. Уже не важно. Итог один: я здесь, прикованный к койке, с трубками и датчиками, униженный собственной беспомощностью.

Важно другое.

Любовь – дерьмо. Нихера хорошего в ней нет.

Теперь я это знаю точно. Без иллюзий, без прикрас.

Дверь снова открывается, и в палату входит медсестра. Молодая, собранная, с дежурной улыбкой, будто она привыкла видеть таких, как я, каждый день. Она начинает суетиться, что‑то проверяет, бросает взгляды на приборы, задаёт стандартные вопросы, от которых хочется только отвернуться.

– Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? Боль есть?

Я молчу несколько секунд, собирая силы, будто перед прыжком в ледяную воду. Потом всё‑таки выдавливаю:

– Та девушка… которая была у меня только что… – голос снова предательски сиплый, будто горло сжали изнутри. – Не пускайте её больше сюда.

Медсестра удивлённо поднимает брови, явно не понимая, о ком речь.

– Какая девушка? – хмурится она. – Вход к вам запрещён. Только медперсонал может заходить в палату.

Сердце предательски сжимается, будто его сжали прессом.

– Её зовут Рита, – говорю я, но по лицу медработницы вижу: имя ей ничего не говорит. Тогда добавляю, словно это последняя ниточка, за которую можно ухватиться: – Она хромает.

Медсестра замирает на секунду, а потом на её лице появляется узнавание.

– А-а-а… – тянет она. – Так это наша уборщица. Ей нельзя было сюда входить.

Уборщица.

Слово режет слух, как ножом по живому.

Значит, она специально устроилась сюда. Ради меня, чтобы быть рядом. Даже так. Даже уборщицей.

Грудь сводит от боли, дыхание сбивается.

Глупая. Самоотверженная. Моя.

Нет.

Пока я здесь, пока я такой, пока не встану на ноги и не стану прежним Тохой – нам нельзя видеться. Я не имею права тянуть её в это дерьмо вместе с собой.

– Тогда увольте её за это, – выдаю жёстко, почти холодно. – Я приказываю.

Медсестра смотрит на меня ошарашенно, хлопает глазами, явно не ожидая такого.

– Но…

– Я сказал, – перебиваю. – Увольте.

Потому что это единственный способ спасти её от меня.

И себя – от неё.

Я закрываю глаза и снова подыхаю от боли. Не от физической, к чёрту её. Кости ноют, тело ломит, но мне плевать. Это ничто по сравнению с тем, что внутри.

У меня вместо сердца остался жалкий клочок, и он кровоточит сильнее любых ран.

Глава 38

Рита

Чувствую ощутимый толчок в ребро ещё до того, как слышу голос.

– Ри-и-т… Может, хватит уже грустить? Ты уже неделю пластом лежишь…

Я морщусь, подтягиваю колени к груди и переворачиваюсь на другой бок, утыкаясь лицом в подушку.

– Юль, отстань, – ворчу глухо. – Пожалуйста.

– Так ведь нельзя, – не сдаётся девушка, садясь рядом и осторожно толкая меня в плечо. – Ты же сама это понимаешь.

Я понимаю. Конечно, понимаю. Головой – да, но тело будто не моё. Оно тяжёлое, ватное, неподъёмное. Каждое движение требует усилий, как будто я не просто лежу, а тону в непроглядной тьме. Мне правда хочется просто лежать: не видеть, не слышать, не думать. Чтобы мир поставили на паузу, а меня просто выключили.

Я не думала, что отношения с Антоном выжгут всё внутри дотла. Что после них во мне не останется ничего: ни злости, ни надежды, ни даже слёз. Только пустая, безжизненная оболочка, которая механически дышит и смотрит в потолок.

Я снова и снова пытаюсь убеждать себя: главное, что Тоха жив. Всё остальное неважно. Можно пережить все, что угодно: унижение, разрыв, даже предательство. Главное, что он жив.

Но почему тогда так больно, что иногда физически ломит грудь?

На следующий день после того, как парень меня прогнал, я всё равно пришла в больницу. Глупо, да. Я будто надеялась, что всё это был кошмар, что сейчас он позовет меня, посмотрит и извинится, скажет, что перегнул палку. Но вместо этого мне сухо сообщили, что я уволена. Без объяснений, без разговора, просто поставили перед фактом.

Мне и не нужны были объяснения, я всё поняла сразу. Поняла, что это было распоряжение Анохина.

Вот так просто. В один день он вычеркнул меня из своей жизни. Даже слова не дал сказать. Неужели он так сильно злится? Или я для него теперь настолько ничтожна, что даже его злость – это слишком много?

– Ну хочешь, пойдём по магазинам пройдёмся? – Юля не унимается, заглядывая мне в лицо. – Шопинг, знаешь ли, помогает избавиться от стресса. А потом наедимся хот-догов!

Я слабо улыбаюсь.

Ценю Юлю за её заботу, за попытки вытянуть меня, за то, что не оставляет одну. Но я понимаю: сейчас мне не поможет ни шопинг, ни еда, ни разговоры. Только время, если оно вообще лечит.

Проходит ещё три дня, и меня накрывает осознание: я пропустила слишком много учёбы, просто выпала из жизни, а сессия уже на носу, и у меня куча долгов. Паника приходит неожиданно, но действует отрезвляюще, и вот спустя ещё несколько дней решаю, что буду отвлекаться учёбой. Нужно уйти в неё с головой, спрятаться.

И у меня получается.

Я провожу в академии всё своё свободное время. С утра до ночи. Лекции, конспекты, библиотека, формулы, таблицы. Голова гудит, но внутри становится тише. Боль отступает, прячется где‑то глубоко, давая небольшую передышку.

Иногда, мельком, я слышу упоминание о Тохе. Кто‑то говорит, что он быстро идёт на поправку. Эта мысль, как ни странно, греет. Несмотря ни на что, я желаю ему счастья, правда.

Сегодня я возвращаюсь из библиотеки поздно, она находится за пределами академии, и мне срочно нужен был один учебник: редкий, старый, но в нём подробно расписаны все формулы. Я держу его в руках как сокровище, прижимаю к груди, будто он является моей опорой.

На улице уже темно. Фонари светят жёлтым, асфальт блестит после недавнего дождя. Я иду вперёд, как всегда чуть прихрамывая, уткнувшись в свои мысли, не обращая внимания на людей вокруг. Вернее, на их отсутствие.

Я не сразу понимаю, что за мной кто‑то идёт. Точнее, понимаю это слишком поздно.

Чувство появляется странное, будто воздух за спиной электризуется. Я ускоряю шаг, сама не зная почему. Сердце начинает биться быстрее. До ворот академии остаётся совсем немного.

И вдруг…

Резкий рывок. Чужая рука хватает меня за локоть и с силой дёргает в сторону. Учебник выскальзывает из рук и падает на асфальт с глухим стуком. Меня прижимают к холодной стене так резко, что из груди выбивает весь воздух, я даже не успеваю закричать.

Это место совсем глухое и безлюдное.

Ни камер, ни людей. Пустота.

Ощущаю чужое дыхание совсем близко. Паника накрывает волной, ледяной и оглушающей.

– Попалась, сучка…

Слова липнут к коже, как грязь. Меня прошибает холодом, будто кто‑то резко открыл дверь в морозилку и втолкнул меня туда без одежды. Я пытаюсь вдохнуть, но грудь сжимает спазмом, воздух застревает где‑то в горле. Стена за спиной ледяная, шершавая, я чувствую её лопатками, каждым позвонком.

– Отпустите… – вырывается сипло, почти неслышно.

Мои пальцы судорожно сжимаются, ищут опору, но находят только пустоту и холодный камень. Рука незнакомца держит крепко, слишком крепко, так, что боль отдаёт в плечо. Я понимаю: если сейчас впасть в ступор, то всё, конец. Паника накрывает мгновенно, волной, от которой мутнеет в глазах, но вместе с ней внутри поднимается что‑то острое, злое и отчаянное.

– Тихо, – шипит грубо. – Заорешь, хуже будет.

Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на всю улицу. Я думаю о воротах академии, они ведь совсем рядом, каких‑то несколько метров. Думаю о фонарях, о тёплых аудиториях, о людях, которые находятся в общежитии, и даже не подозревают, что здесь, в этой тени, меня зажало в угол, как беспомощную куклу.

Учебник лежит на асфальте чуть поодаль. Такой важный ещё минуту назад. Глупо, но мысль о нём почему‑то колет: я так за него цеплялась, будто он и сейчас может меня защитить.

Сглатываю и пытаюсь взять себя в руки. Нельзя дать страху меня парализовать. Я знаю: если сейчас не начну сопротивляться, дальше будет только хуже.

– Что тебе от меня нужно?! – срываюсь на хрип. Сил сопротивляться не хватает. Парень очень точно и довольно больно бьет меня в ногу. В ту самую, мою больную хромую ногу.

Едва ли не сгибаюсь пополам от неожиданности и резкой боли.

– Не узнала меня, да?! Хромая клуша, – голос незнакомца жесткий, но с тенью насмешливости.

– Из-за тебя и твоего богатого утырка кое-кого отчислили из академии. Твоего упыря судьба уже сама наказала. А вот тебе… Тебе я отомщу прямо сейчас… – парень хищно улыбается, и я вдруг начинаю понимать. Тот самый парень, с которым Тоха подрался в конюшне. Это либо он, либо кто-то из его подельников, в темноте не могу рассмотреть внешность, он весь в черном, на голову натянут капюшон, а когда приглядываюсь, то вижу, что его лицо спрятано балаклавой.

Следом за его словами происходит ещё один удар, и я едва удерживаюсь на ногах…

Глава 39

Рита

Очередной удар прилетает точно и метко. Прямо по больной ноге, туда, где и без того каждое движение отдаётся тупой, ноющей болью. Я даже не успеваю вскрикнуть, из груди вырывается хриплый, сдавленный звук, мир на секунду вспыхивает белым.

Я падаю на колено, инстинктивно пытаясь прикрыться руками, но следующий удар не заставляет себя ждать. Снова нога, снова туда же. Будто он знает, специально целится именно туда.

– А-а-а… – голос срывается, становится жалким, чужим.

Я пытаюсь сопротивляться, правда пытаюсь. Толкаю его, цепляюсь за куртку, бью наугад, но силы слишком неравны. Это очевидно сразу, без иллюзий. Парень выше, сильнее, тяжелее. Каждый мой рывок напоминает движение в вязком болоте.

Незнакомец в чёрном капюшоне молчит, больше ничего не говорит. Ни слов, ни криков. Только тяжёлое дыхание и удары: чёткие, холодные, будто отрепетированные.

И вдруг, сквозь боль и пульсирующий шум в голове, меня накрывает понимание.

Тоха.

Это он.

Он постарался ради меня, сделал так, чтобы того парня отчислили. За все те слова, за унижения и насмешки в мою сторону. За то, как он называл меня при всех, как смотрел, как будто я – ничтожество.

Сердце начинает биться с натугой, будто ему тесно в груди. Горячие, неконтролируемые слёзы брызгают из глаз. И это не от физической боли, совсем нет.

Я вдруг понимаю: будь Тохе плевать на меня, будь всё это просто игрой, временной забавой, он бы не стал так заморачиваться. Не стал бы идти дальше слов, не стал бы рушить кому‑то жизнь ради меня.

А он это сделал.

Значит… Его чувства были настоящими?

Эта мысль бьет больнее любого удара. Потому что я помню, что сказала ему тогда. Как бросила слова, даже не подумав. Как хотела задеть, защититься, поставить точку… а вместо этого, кажется, разбила ему сердце. И себе тоже.

Я до сих пор помню тот взгляд, и от этого внутри что‑то окончательно ломается.

Очередной удар окончательно сбивает меня с ног. Я падаю на холодный бетонный асфальт, боль простреливает всё тело, дыхание выбивает полностью. Я даже не могу закричать: рот открыт, но звука нет.

Парень наклоняется ниже. Я чувствую его близость, запах дешёвого табака и сырости. Он говорит тихо, цедя каждое слово, и от этого становится ещё страшнее.

– Только попробуй проболтаться хоть кому‑то. А тем более идти в полицию. Больше тебя никто не защитит. Если узнаю, что ляпнула кому‑то, сломаю обе ноги. Усекла?!

Я едва заметно качаю головой, сил даже на это почти нет.

Он выпрямляется, и в следующую секунду будто растворяется в темноте. Шаги быстро глохнут, и вокруг остаётся только тишина. Глухая и давящая.

Я лежу, уткнувшись щекой в холодный асфальт, и пытаюсь дышать. Кажется, каждое движение причиняет новую волну боли. Я утираю слёзы тыльной стороной ладони и пытаюсь приподняться.

Не получается.

Боль такая острая, что кажется, будто ногу парализовало. Я кусаю губу, чтобы не закричать, чувствую вкус крови, перед глазами плывёт.

И как назло, вокруг никого. Ни машин, ни людей. Пусто.

Трясущимися пальцами лезу в карман за телефоном.

Надо позвать на помощь…

Достаю его, и сердце уходит куда‑то вниз. Экран весь в трещинах, паутина расползлась по стеклу. Видимо, удары пришлись и по нему.

Только не это… Работает ли он вообще?

Я нажимаю кнопку, экран загорается, но тускло и неровно. Слава богу, хотя бы так. Захожу в последние вызовы, пытаясь сфокусировать взгляд. Слёзы застилают глаза, всё плывёт. Пальцы не слушаются, нажимают не туда.

Нужно позвонить Юле. Она рядом, она поможет.

Тыкаю в экран ещё раз, идут гудки.

И вдруг в динамике раздаётся голос.

– Рита…

Но это не Юля, а... Анохин.

Меня будто ударяют снова, только уже изнутри. Шок накрывает мгновенно. Чёрт возьми, как?! Как я могла перепутать кнопки?

Как? Очень просто. Я ведь целыми днями набирала его номер, а потом в ту же секунду сбрасывала, в последний миг передумывая… Видимо, случайно нажала на его контакт, а не Юли, ведь он был одним из последних в списке.

Чёрт!

Я судорожно вдыхаю, и этот вдох выходит всхлипом.

– Рит… – он тяжело выдыхает. – Ты что, плачешь?

Его голос меняется, становится мягче, а ещё в нём появляются нотки тревоги.

Снова сильно прикусываю нижнюю губу, снова до крови, лишь бы не разрыдаться в голос. Мой мучитель был прав. Мне больше никто не поможет и не защитит...

– Рит, не молчи. Где ты? – теперь Антон говорит жёстче, настойчивее.

Смотрю на треснутый экран, его фото едва различимо: через паутину видно лишь кусок лица, фрагмент взгляда. Я долго смотрю на него, будто время замирает. Провожу пальцами по стеклу, словно так могу дотронуться до него самого.

– Прости меня… – выдыхаю я едва слышно.

В этот момент боль в ноге становится невыносимой. Острая, режущая, будто кость вот‑вот прорвёт кожу. Меня накрывает паника.

Мне срочно нужна помощь. Срочно.

И раз уж так вышло… раз я случайно позвонила ему…

Придётся просить, потому что у меня просто нет другого выхода.

Телефон вдруг вибрирует, и на экране появляется предупреждение о низком заряде. Пятнадцать секунд до отключения.

Пятнадцать…

Я не успею набрать Юлю, при всем желании не успею.

– Рит, не молчи! Скажи, что случилось? – настаивает Тоха, и я слышу, как он напрягается.

Сглатываю, чувствуя, как слёзы снова катятся по щекам.

– Ты… – голос дрожит, слова даются с трудом. – Ты м-можешь… в-вызвать скорую?

Взгляд падает на табличку с названием улицы и номером дома.

Экран тревожно мигает.

И я молюсь, чтобы он услышал.