Текст книги "Мажор. Он меня погубит (СИ)"

Автор книги: Ксения Рокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Глава 44

Антон

Вечер тянется, как заезженная резина. Сижу в машине, сжав руль так, что костяшки белеют. Внутри всё кипит, и это не просто злость, а чистое бешенство. Такое, от которого в ушах шумит и перед глазами красное марево.

Этот чмошник где‑то рядом. Живёт, сука, дышит, ходит по улицам так, будто ничего не сделал, будто ему можно.

А он посмел… Посмел тронуть Риту.

Мою девочку.

– Вижу его, – трещит рация. – Идёт в сторону шоссейной.

Я закрываю глаза на секунду, выдыхаю через зубы.

– Спасибо, Витёк. Я рядом. Скажу, если понадобится помощь. Ориентировочно минут через десять.

Отряд уже на местах. Батя всё устроил, быстро, чётко, без лишних вопросов. Его прошлое до сих пор открывает нужные двери и за это я ему сейчас благодарен как никогда, хоть мы и никогда не были близки.

Хотя, если честно… Я мог бы и сам с ублюдком разобраться, один на один, без свидетелей. Раскрошить эту мразь в мясо.

Просто потому что он какого‑то хуя решил отомстить, потому что покалечил беззащитную девчонку. Мою девчонку.

Перед глазами всплывает Рита. Её огромные испуганные глаза и дрожащий голос, когда она рассказывала мне о событиях того проклятого вечера.

«Пожалуйста, Антон… не переходи грань… Я очень за тебя боюсь… Если с тобой что‑то случится… я не переживу…»

Да, я поклялся ей. Сказал, что буду действовать аккуратно и, что немаловажно, в рамках закона. Как бы это ни бесило.

И я сдержу слово, потому что знаю, что я ей нужен там, рядом, больше, чем когда‑либо.

Операция прошла успешно, врачи дают хорошие прогнозы. Но нужно время и терпение. Наступит день, и Рита снова будет ходить, бегать. Летать, мать его.

И ни одна тварь больше не посмеет открыть рот в её сторону.

Я замечаю впереди чёрную тень, идущую в одиночку. Сутулую, жалкую.

Идеальный момент.

Выскакиваю из машины и перекрываю ему путь. Он поднимает голову, я вижу, как в его глазах вспыхивает чистый, животный страх. Такой, от которого люди начинают заикаться и обсираться.

Да. Узнал.

– Ну привет, – говорю я и грубо пихаю мудака в плечо, вжимая в холодную стену.

Он дрожит, реально трясётся. Отлично. Значит, понимает, чем это пахнет.

– Н-не… не надо… – лепечет он. – Ч-чего ты хочешь?

– А ты как думаешь? – скалюсь я. – Я хочу возмездия.

Руки зудят так, что их сводит. Хочется въебать сразу. В эту мерзкую, кучерявую морду, чтобы аж хрустнуло.

Но я держусь, только ради неё.

«Всё будет хорошо» – мысленно посылаю Рите.

Знаю, она услышит, почувствует.

– Я… я не понимаю… – бормочет он, слюни летят.

– Тогда я напомню.

Нога летит сама, со всей силы, точно и жестко. Куда? Все верно, по его ноге.

Кучерявый орёт, пищит. Скулит, как побитая шавка, оседая вниз.

Бля. Сорвался всё-таки.

Ладно, один удар – ещё не пиздец.

– Я ничего не делал! – визжит чмошник. – Помогите!

– Завали ебало, – рявкаю я и зажимаю ему рот ладонью. – Страшно, сука?!

Хватаю за грудки, дёргаю на себя.

– А калечить девчонку тебе не было страшно, гнида?!

– Это не я! – захлёбывается он. – Не я!

Я ухмыляюсь, медленно и ядовито.

– Я знаю, что не ты.

Он замирает, и в этот момент из темноты выходят мои ребята, в чёрных куртках и со спокойными лицами. Они встают вокруг нас кольцом, без суеты и лишних слов.

Кучерявый оглядывается, видит все это и ломается окончательно.

– Ты нанял другого, – продолжаю я, наклоняясь ближе. – Чтобы самому руки не пачкать. Умный, да? Только вот беда…

Я делаю паузу, смакуя.

– Его уже поймали, и теперь твой подельник сидит в местах не столь отдаленных. И знаешь, что он рассказал?

Молчит, мразь. Слышу только его тяжёлое, рваное дыхание.

– Правильно: ты его нанял. Заплатил хорошенько, чтобы избить беззащитную девочку, которая мухи в жизни не обидела.

Слова выходят сквозь зубы.

– Сука…

Я снова пихаю его. Реально на грани нахожусь, ещё чуть-чуть, и я перестану себя контролировать.

Хорошо, что батя помог, сделал все по уму. Когда я рассказал ему про Риту и ту ситуацию, попросил помощи, подключить свои связи, он не отмахнулся, просто кивнул и сказал, что разберемся.

И мы разобрались. Быстро и четко.

Я смотрю на этого ублюдка сверху вниз и чувствую не удовлетворение. Нет…

Это пустота.

Потому что за всё это Рите всё равно пришлось заплатить болью. Она не знает о моём плане действий. После того, как она все в подробностях мне рассказала, я нарочно избегаю этой темы.

И когда я услышал о том, что её избил какой-то неизвестный в черном капюшоне, что бил точно в больную ногу и что дело касалось того уебка, который посмел её обидеть, да, того самого, которого отчислили по моей просьбе… Честно, я думал, мне ребра выломает. Едва я представил, что этот урод бил Риту, как ей было страшно и больно, мне самому так хреново стало, что едва удержал себя в руках. Хорошо, что я тогда сидел, иначе точно рухнул на пол.

– Ну давай… ударь меня… Ты же такой крутой, гроза академии… Покажи, на что ты способен…

Вот уёбок.

Стоит, дрожит, губы синие, глаза бегают, а всё равно тявкает. Специально провоцирует. Думает, если я сейчас сорвусь, если въебу, то всё, план полетит к чертям, а он выйдет жертвой.

Хитрый?

Да нихера ты не хитрый. Ты просто жалкий.

Меня аж перекручивает изнутри. Так, что хочется схватить его за башку и вбить лицом в бетон, пока он не перестанет дышать. Руки горят, челюсть сводит. Сердце лупит, как бешеное.

Я делаю шаг вперёд, и он дёргается, съёживается, будто уже получил.

– Не, братан, – толкаю я спокойно, даже слишком. – О такую падаль мне даже руки марать не хочется.

Он моргает, будто не верит. Видно, что ждал другого.

– Ты просто сейчас поедешь в участок, – продолжаю я, глядя ему прямо в глаза. – И уже полиция будет решать, что с такой тварью, как ты, делать дальше.

Он начинает дышать чаще, а я даже не повышаю голос. И от этого, кажется, этому уроду становится ещё страшнее.

– Ребята, грузите его.

Команда слетает с языка чётко, без эмоций, как будто я это сто раз уже делал.

Мои парни срабатывают мгновенно. Один выкручивает руку, второй заламывает вторую, третий фиксирует шею. Кучерявый орёт, дёргается, но его быстро гасят. Он уже не герой и даже не провокатор. Просто кусок дерьма, который понял, что доигрался.

Мне противно на него смотреть.

Я слышу, как его тащат, как он матерится, скулит, плачет. Слышал бы кто‑нибудь со стороны, точно подумал бы, что это не человек, а побитая псина.

Я стою, сунув руки в карманы, и только сейчас понимаю, насколько я вымотан. Не физически, а морально. Будто из меня всю злость выкачали, оставив пустоту и тяжесть в груди.

Ну вот и всё, Тоха. Ты – молодец.

Ты справился.

Я думал, что после этого станет легче, что я почувствую удовлетворение, триумф, победу.

А нихера.

Есть только тихое, глухое спокойствие. И мысль: «главное, что я не перешёл грань.»

Перед глазами снова всплывает Рита…

Как она натянуто улыбается мне. Как сжимает мою руку и шепчет, что всё будет хорошо. Как старается быть сильной, даже когда ей пиздец как тяжело.

Ради неё я и не сорвался. Ради неё я сейчас не еду закапывать тело, а просто стою и жду, пока мои ребята погрузят этого уёбка в машину и передадут дальше по цепочке: следакам, бумажкам, статьям.

– Всё, – кивает Витёк. – Поехали.

Я киваю в ответ.

Затем сажусь в машину. И только когда двигатель заводится, позволяю себе опереться лбом о руль и выдохнуть.

– Всё будет хорошо, – говорю вслух, хотя адресую это не себе, а Рите.

Уверен, что когда она узнает новости, узнает, что все её обидчики наказаны, что я ни одного из них и пальцем не тронул (ну почти), она будет очень мной гордиться.

Глава 45

Рита

Гипс ощущается тяжёлым и непривычно чужим. Он тянет ногу вниз, будто постоянно напоминает: теперь ты не такая, как раньше. Я осторожно переставляю костыли, стараясь не задеть угол кровати, и в который раз раздражённо выдыхаю.

Чёрт. Бррр… Как же это неудобно.

Каждое движение будто происходит с точным расчётом, а каждый шаг – с паузой. Даже сесть нормально – это целая стратегия. Тело ноет, мышцы устают быстрее обычного, а нога под гипсом периодически зудит так, что хочется выть.

Но, несмотря на всё это… я все равно не унываю. Потому что врачи пообещали хороший прогноз, потому что если кости срастутся правильно, то я перестану хромать. Совсем.

Иногда я ловлю себя на странной мысли: а как это вообще, ходить ровно? Без перекоса, без привычного напряжения, без того, чтобы заранее продумывать каждый шаг…

Мне даже не верится, что это возможно.

Я так привыкла к своему дефекту, что он стал частью меня, моей походки, моей жизни, моей осторожности. А теперь… Теперь есть шанс, что всё будет по‑другому.

Меня выписали из больницы. Сказали, что через три недели снимут гипс и будет видно, как всё срослось.

И вот тут начинается самое странное.

Я… живу у Тохи. Да-да, именно живу.

Если честно, я до сих пор не до конца понимаю, как это произошло. Антон просто молча забрал меня из больницы, посадил в машину и заявил, что я еду к нему. Всё, без обсуждений.

Я сопротивлялась, правда.

Говорила про общежитие, про то, что справлюсь, что не хочу быть ему обузой. Но Тоха выдал целый список аргументов, от которых невозможно было отбиться.

Во‑первых, у него больше места.

Во‑вторых, он всегда рядом и сможет помочь.

В‑третьих, в общаге мне будет банально неудобно… лестницы, душ, теснота.

И, в‑четвёртых… «мало ли кто снова решит тебя обидеть».

Последний аргумент парень сказал тихо, но так жёстко, что я сразу поняла: спорить с ним бесполезно.

Хотя после всей той шумихи, которая поднялась из‑за ситуации с нападением, я почти уверена: теперь вряд ли кто‑то осмелится. Слишком громко и показательно всё вышло, об этом случае даже упомянули в местных новостях.

Я безумно благодарна Антону за помощь и горжусь им.

Он выполнил своё обещание, не перешёл грань, не сорвался. Все мои обидчики наказаны в рамках закона. Для меня это было принципиально важно. Если бы Анохин не сдержался, у него могли бы быть проблемы. А я… я бы себе этого не простила.

Но один вопрос всё равно не даёт мне покоя. Я сижу на его кровати, моя загипсованная нога вытянута вперёд, аккуратно уложена на подушку. Я чувствую себя беспомощной, и это жутко бесит, ненавижу быть зависимой.

Хотя… Антон правда сильно мне помогает. Спокойно и без раздражения. Так, будто для него это абсолютно естественно.

И я знаю, что это временно, всего три недели, и все вернется на свои места, а может быть, даже заиграет новыми красками.

Я делаю вдох.

– Антон… – начинаю я. – Я знаю, что это ты оплатил операцию.

Он замирает на секунду, потом делает самый невозмутимый вид на свете, переводит взгляд в сторону и начинает разглядывать картины на стене, будто видит их впервые.

– Ха, глупость какая… – отмахивается он небрежно.

– Антон! – я повышаю голос и пытаюсь поймать его взгляд. – Я всё знаю, и тебе никак не отвертеться. Зачем ты это сделал…

Я вздыхаю, ведь прекрасно понимаю, о какой сумме идёт речь, и от этого внутри щемит.

Мне безумно приятно, правда, до слёз. Я и так догадывалась, что это была его инициатива. Доктор, конечно, уверенно говорил про «благотворительную акцию», которая «чудом» мне досталась… Но чудеса, как правило, имеют конкретные имена. И моё личное чудо носит имя Анохина Антона.

– И кто же тебе проболтался? – хмыкает он, наконец понимая, что дальше врать бессмысленно.

– Медсестра, – честно отвечаю я.

Он пожимает плечами, будто ничего такого не случилось.

– И что же она сказала?

– Сказала, что мне повезло, – тихо произношу я. – Что у меня замечательный молодой человек, который сделал такое доброе дело…

– Хм, ну спасибо, – бурчит он, будто речь вообще не о нём.

Я сглатываю.

– Антон… зачем ты это сделал? Это же очень дорого. Очень. А что скажут твои родители? Они же наверняка узнают…

Я запинаюсь, мне вдруг становится страшно. А вдруг они подумают, что я – та самая девушка, которая тянет из их сына деньги?

Антон резко становится серьёзным. Поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.

– Думаешь, я бы смог поступить иначе?

Я молчу, потому что ответ очевиден, от этого в груди становится ещё теснее.

– А насчёт родителей не парься, – добавляет он спокойно. – Они в курсе.

– Что? – я чувствую, как мне становится неловко. – Антон, я не хочу, чтобы они думали…

– Они так не думают, – перебивает он. – Вообще ты не должна была об этом узнать, – усмехается. – Потому что я знал: твоя головка начнёт думать о том, о сём, о пятом, о десятом… Знал, что эти глупые ненужные вопросы будут в ней крутиться бесконечно, не давать тебе покоя, мучать…

Он наклоняется и целует меня в макушку.

– Не думай об этом, ладно?

Он вдруг встаёт, смотрит в сторону так, словно наконец нашел то, что так долго искал, подходит к полке и берёт чёрный маркер. Возвращается, садится рядом.

– А если ты правда хочешь знать, почему я так поступил…

И затем начинает писать прямо на гипсе.

Медленно, аккуратно, старательно выводя каждую букву.

«Потому что я тебя люблю.»

И рядом – маленькое, нервное сердечко.

У меня перехватывает дыхание, глаза мгновенно наполняются слезами.

Это слишком… Слишком трогательно, слишком искренне.

Антон закрывает маркер, откладывает его и снова смотрит на меня. Берёт меня за руку.

– Ещё вопросы остались? – тихо спрашивает он. – Разве тот, кто любит, не пойдёт ради любимого человека на всё? Разве не вытащит из беды? Разве не сделает всё, чтобы он был счастливым?

Я качаю головой, ведь он абсолютно прав.

И, не сдерживаясь, поддаюсь вперёд и крепко обхватываю ладонями его лицо.

– Я тоже тебя люблю… – произношу я, едва сдерживая слёзы. – Ты… самый лучший, Антон…

Слова выходят хрипло, срываются, но в них нет ни капли сомнений. Я говорю их не из‑за эмоций момента, не потому что он сделал для меня что‑то большое и дорогое. Я говорю их потому, что чувствую, глубоко, до дрожи.

Антон замирает, вижу, как он на секунду перестаёт дышать, будто не ожидал услышать это вслух. Его взгляд темнеет, становится каким‑то слишком внимательным, чистым и как никогда ясным.

Он аккуратно убирает мои ладони со своего лица и накрывает их своими. Тёплыми, большими, такими надёжными.

– Эй… – тихо шепчет он. – Только не плачь, ладно?

Но, конечно, поздно.

Слёзы всё равно катятся по щекам. Я злюсь на себя за эту слабость, но ничего не могу с этим поделать. Во мне сейчас слишком много всего: благодарности, любви, облегчения, надежды.

Антон наклоняется и осторожно прижимает меня к себе. Очень бережно, словно я хрупкая и могу рассыпаться от одного лишнего движения. Я утыкаюсь лбом ему в грудь и чувствую, как ровно и спокойно бьётся его сердце.

И мне вдруг становится… безопасно.

Так, как не было, наверное, никогда.

– Знаешь, – шепчу я, не поднимая головы, – Я всё ещё не верю, что это происходит со мной. Что я могу… выздороветь. Что перестану хромать.

Он проводит ладонью по моим волосам, медленно, успокаивающе.

– Ты обязательно будешь ходить ровно, – уверенно отвечает он. – И даже если вдруг нет… – он делает паузу, будто подбирая слова. – Это ничего не изменит... Для меня ты всё равно будешь самой красивой, самой любимой и самой сильной из всех, что я встречал.

Я тихо всхлипываю и киваю, потому что сейчас не доверять ему просто невозможно.

Затем отстраняюсь и смотрю на гипс, на чёрные буквы, на это кривое, но от этого не менее милое сердечко.

Теперь это не просто гипс. Это напоминание о том, что рядом со мной человек, который не испугался, не отвернулся, не пожалел денег, времени, сил.

– Обещай мне кое‑что, – выдыхаю я, поднимая на него взгляд.

– Что угодно, – без раздумий отвечает мне, продолжая держать мои руки у себя в руках.

– Если я начну злиться, психовать, беситься из‑за своей беспомощности… – я криво улыбаюсь. – Ты не будешь считать меня капризной истеричкой.

Антон фыркает.

– Даже если будешь, – усмехается он, а затем принимает серьезный вид. – Всё равно не буду.

Я смеюсь сквозь слёзы. Тоха наклоняется и целует меня нежно, медленно. Так, будто никуда не торопится и знает, что теперь мы никуда не денемся.

И в этот момент я понимаю ещё одну важную вещь: даже если впереди будет сложно, даже если реабилитация окажется долгой и тяжёлой, даже если я снова буду сомневаться и бояться…

Я больше не одна.

И, кажется, именно это и есть самое настоящее счастье.

Эпилог

Рита

Десять лет спустя

– Спину ровно, не бойся, – спокойно и размеренно проговариваю я, придерживая повод. – Лошадь чувствует твой страх.

Дети слушают меня внимательно, кто‑то сосредоточенно, кто‑то с восторгом. Я люблю эти взгляды, такие чистые, открытые, без тени сомнений. Я люблю этот шум, запах сена, фырканье лошадей, утренний туман над дорожкой ипподрома.

Я работаю инструктором по конному спорту. Хотя это слово кажется слишком сухим для того, чем я живу. Я не просто тренирую, я учу детей чувствовать, доверять, дышать в одном ритме с лошадью.

Занятие заканчивается. Я провожаю детей, принимаю благодарности от родителей, киваю, улыбаюсь и прощаюсь с ними до следующей тренировки.

Затем возвращаюсь к своему Ветру.

– Ну что, мой хороший… – шепчу, ласково проводя ладонью по тёплой шее. Он мягко фырчит в ответ, наклоняет голову, будто хочет что‑то сказать, как будто понимает меня лучше многих людей. Я искренне улыбаюсь. Господи, как же я люблю это место, всем сердцем, всеми клетками души.

Это моё место. Мой ипподром. Мой второй дом.

Я здесь не просто инструктор, я – хозяйка. Девушка, которая однажды поверила, что имеет право на счастье.

Продолжаю гладить Ветра по густой черной гриве, когда за спиной раздаётся звонкое, до боли родное:

– Мама! Мама!

Сердце невольно делает кувырок. Я оборачиваюсь и вижу, как мне навстречу летит моя главная ученица. Моя маленькая вселенная. Я срываюсь с места и бегу к ней, не думая ни о чём, кроме этого мгновения.

– Лера, солнышко… – шепчу, подхватывая её и прижимая к себе.

Целую в щёку, в макушку, в нос. Она смеётся, обнимает меня за шею, пахнет так сладко.

– Еле дождалась, – бросает Антон с легкой улыбкой, подходя ближе и бросая на меня тот самый взгляд, от которого тело покрывается мурашками. Любящий. Надёжный. Мой…

– Мама! Я хочу скорее покататься на лошадке! – требует Лера, сияя.

– Сейчас всё будет, милая, – отвечаю я и беру её за ручку, Антон тоже берет меня за другую руку и наклоняется ко мне, шепча прямо на ухо:

– Соскучился.

И хоть мы вместе уже десять лет, а семь из них – в браке, это слово каждый раз пускает ток по коже. Я люблю его. Безумно, глубоко, так, как когда‑то даже боялась мечтать.

– Я тоже… – выдыхаю и бросаю ласковый взгляд на мужа, нежно чмокая в губы.

Я люблю нашу семью, наш дом, нашу жизнь. Я благодарна судьбе, которая однажды свела меня с Анохиным. Да, путь был сложный, тернистый, иногда невыносимо больной. Но я благодарна за всё. Моё сердце любит так сильно, что порой кажется, будто так любить просто невозможно. Нет, возможно всё.

Я помогаю Лере забраться в седло. Она уже многое умеет, сказывается постоянная практика и мой строгий, но заботливый контроль. Она едет шагом, под моим присмотром, а Ветер идёт спокойно и послушно. Для шестилетнего ребёнка это нормально, безопасно и правильно.

– Молодец, умница, – хвалю я ее.

– Мама, у меня почти получается! Смотри! – восторженно кричит Лера.

Антон мягко обнимает меня за плечи, целует в ушко.

– Вся в тебя, – шепчет.

Я сжимаю его руку крепче, и мы идем рядом с Ветром, наблюдая за тем, как наша девочка уверенно держится в седле.

В этот момент вдруг ловлю себя на мысли, что почти забыла, как когда‑то хромала значительный промежуток своей жизни.

Та операция изменила всё, но сначала было тяжело. Первое время хромота все равно возвращалась, больше по привычке, чем по необходимости, как говорил врач. Было больно и страшно.

Но Тоха был рядом, всегда. Поддерживал, держал за руку, помогал делать каждый шаг. Сейчас мне уже непривычно его так называть, ведь студенческие времена давно прошли, и чаще я зову его просто любимый, а другие и вовсе официально, по имени и отчеству: Антон Витальевич.

Благодаря ему я снова научилась ходить ровно, снова поверила в себя. Спокойно окончила академию, больше не ловя на себе насмешливые взгляды. А когда нога окончательно пришла в норму, я сразу же вернулась к конному спорту.

Я смеялась тогда, как ребёнок, плакала от счастья. Эти эмоции были бесценны, ведь думала, что больше никогда не смогу… но смогла. Стала увереннее в себе, избавилась от комплексов.

Я помню, как переживала из‑за родителей Антона. Сначала они держались холодно и осторожно. Наверное, не верили в серьёзность наших чувств. Но время всё расставило по местам. Вскоре они приняли меня и полюбили, а в Лере души не чают: балуют, забирают к себе, засыпают подарками, как это умеют только бабушки и дедушки.

После окончания академии Антон сначала помогал отцу с бизнесом. Потом понял, что хочет идти своей дорогой и открыл свою первую автомойку, потом вторую. Потом автосервис…

А дальше – рост, риски, работа без выходных. Сейчас его бизнес известен по всей области, и я безумно им горжусь.

Я забеременела на последнем курсе академии, через полгода после свадьбы, но даже в декрете не бросала конный спорт. Не могла, ведь это часть меня.

А три года назад Антон сделал то, во что я до сих пор не верю до конца. Он… подарил мне этот ипподром.

– Ты обязана заниматься тем, что любишь, – твердо сказал он тогда, когда я смотрела на это место и думала, что мне все это снится.

Теперь это место – мой второй дом.

Внимательно смотрю на Леру, Антона, на Ветра, на теплый закат над ипподромом, и понимаю: как же мне повезло.

У меня есть всё: любовь, семья, дело всей жизни. Я наполнена этим чувством до краёв.

И это самое лучшее состояние, которое только может быть. Желаю каждому его испытать.