Текст книги "Мажор. Он меня погубит (СИ)"

Автор книги: Ксения Рокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 32

Антон

Кажется, я умираю.

Рву воздух, будто мне его не хватает. Стою посреди комнаты, где каждая секунда звенит в ушах, будто кто-то орёт прямо в мозг. Тяжело дышу. Смотрю на руки – они дрожат как у нарика.

Какого хрена…

Внутри будто всё клокочет, не остаётся ни одной целой клетки, ни одного спокойного вдоха. Мне хочется выть, хрипло, по‑звериному.

– Да чтоб тебя! – рявкаю так, что эхо глохнет в стенах. Бью кулаком в шкаф.

Раз. Ещё. Дерево трещит, костяшки тут же окрашиваются кровью.

Боль почти приятная. Хотя нет, это даже не боль, а разрядка, короткая вспышка, от которой легче ровно на секунду.

Секунда проходит и мир снова рушится.

Как она могла?!

Как она осмелилась смотреть мне в глаза, смеяться, целовать и при этом… Притворяться?

Притворяться, что любит.

Я хватаю со стола лампу, швыряю вниз.

Она разбивается с отвратительным гулом, на тысячи осколков. Отзвук треска заставляет кровь шуметь ещё громче.

Притворялась. Играла. Ловко, чисто, как профи.

Меня переиграла.

Разве так можно? Разве возможно вот так обмануть и улыбаться, будто всё взаправду?! Бред. Чистейший, чёртов бред.

Я обвожу глазами квартиру: каждая вещь здесь словно ненавидит меня, а я её.

Швыряю стул, пинаю стену. Слышу собственный рык, будто это кто‑то чужой, не я.

– Какого хрена!

Кто сука, меня спалил? Ответ повторяется сам собой. Паха.

Тварь. Мразь. Я же сказал ему молчать.

Бью по стене снова, рука горит, а тело дрожит. Но это уже даже не злость на него. На самом деле дело не в Пахе.

Дело в ней.

В этих словах. В том, как она их сказала.

«Я ничего к тебе не чувствую. Только отвращение...»

Отвращение.

Как будто я грязь. Как будто всё, что между нами было – просто пятно на её жизни.

Я выдыхаю, падаю на пол, упираюсь лбом в колени. Бесит, что даже плакать не могу.

Сука.

Игра…

Какая нахер игра?! Всё вышло из‑под контроля ещё тогда, когда она впервые меня поцеловала, тогда, в кино.

Я влип. Как дебил. Как сопляк, который впервые в жизни поверил в сказку.

Вот теперь – результат.

Встаю, иду в ванну. Раздеваюсь, включаю душ на максимум. Вода бьёт по коже ледяными струями, капли стекают по лицу, смешиваются с кровью из сбитых костяшек. Но внутри не становится легче.

Как будто вода проходит сквозь кости, но не смывает ничего. Гляжу на своё отражение. Лицо злое, всё перекошено.

Такое ощущение, что я постарел лет на десять за эти полчаса.

Не могу здесь оставаться. Нужно выдохнуть. Нужно… Хоть что‑то забыть.

Хватаю куртку, ключи от тачки.

Бар. Виски.

Лучшее средство, когда башка взрывается от мыслей.

***

Громкий бас, дым, чужие крики. Бар напоминает бурлящий котёл. Я наливаю себе, потом снова. Виски льётся в глотку, будто бензин в огонь.

Жжёт. Обжигает. Ещё глоток, и ещё…

– Братан, на тебе лица нет. Случилось что? – Вадя подкатывает сбоку, с привычной ленцой в голосе.

– Всё окей, – выдыхаю хрипло, нет желания выворачивать душу наизнанку. Нет там ничего, все выжжено. Вадя хмыкает, вижу, что не верит, но не лезет.

Замечательно. Ещё один глоток.

Виски разъедает горло, но мне плевать.

И тут… Следом за Вадей заходит он. Паха.

Самодовольная морда, весь сияет, как будто мир принадлежит ему, даже не подозревая о том, что я сгораю от желания вырвать ему глотку прямо сейчас.

Не думаю ни секунды, просто встаю и бью.

Кулак сам попадает точно в цель, а именно в челюсть.

Паха отлетает, падает на барную стойку, бокал разлетается вдребезги.

– Ты чё, охуел?! – рычит он, поднимаясь.

– С крысами по-другому не поступаю, – рычу в ответ. – Пошёл на хуй отсюда.

Вокруг нас сиюминутно скапливаются люди. Вадя хватает меня за плечо:

– Тох, остынь, слышишь?

– Ты чё, ебанулся? – Паха морщится, держится за челюсть. – За что ты меня ударил?!

– За твой длинный язык! Я тебе его отрежу, понял?! – шиплю.

Тянусь к нему, но Вадя держит меня крепко.

– Тох, не надо, – выдыхает он мне прямо в ухо.

Охранник уже идёт сюда, машет руками, орёт:

– Разошлись!

– Всё нормально, разобрались уже, – отвечает Вадя громко. Охранник, косо взглянув на нас, кивает головой и скрывается в толпе, которая начинает медленно расходиться.

А Паха, придурок, только ухмыляется.

– Ну рассказал, и че дальше? Это че, секрет что ли был? – бормочет, вытирая кровь с губ. Дошло наконец.

– Да, бля, секрет!

– Ты че, влюбился что ли, братан? Так это че выходит, не показуха вовсе была? Ты реально в хромую втюхался?

Я молчу, а Паха продолжает:

– В хромую, мать твою. Ахаха!

Смех.

Громкий, мерзкий, фальшивый. Вадя опять держит меня, а я просто… Беру и отпускаю.

Просто отворачиваюсь и иду к выходу.

Плевать. Пусть ржёт, уебок. Все эти уроды пусть смеются сколько хотят. Пошли они все на хер. Я не слышу уже ничего.

Сажусь в тачку, прохладный воздух остужает алкоголь, но внутри легче не становится.

Газ в пол, колёса визжат.

Скорость. Адреналин. Хочу заглушить всё.

Все слова, крики, смех. Да даже память.

Она стояла передо мной, смотрела прямо в глаза и говорила о том, что чувствует ко мне только отвращение. Как будто это слово выжгло мне грудь.

Скорость зашкаливает, пора бы остановиться, но я не могу. Если остановлюсь – снова начну думать.

А думать больно. Врубаю музыку на максимум. Басы колотят в барабанные перепонки, пальцы бьются о руль.

И вдруг где-то сбоку раздается сигнал. Протяжный, громкий, раздражающий, будто кто-то орёт прямо в ухо. Поворачиваю голову. Поздно.

В следующий миг раздается удар.

Глава 33

Рита

Рыдаю, захлёбываюсь, не могу вдохнуть, а Юля сидит рядом на диване и гладит меня по спине.

– Рит, ну ты чего? Радоваться должна ведь… – говорит она тихо, неуверенно, как будто сама не верит своим словам.

Я трясу головой.

– Нечему радоваться, – выдавливаю сквозь всхлипы, голос срывается, и всё внутри опять ломается.

Она молчит, а потом шепчет:

– Ты всё-таки влюбилась в него, да?

Я поднимаю на неё глаза. Они распухшие, ресницы склеились. Слова будто застревают где-то в горле, и я киваю. Какой смысл теперь скрывать правду.

– Да! И что самое ужасное – я знала, что это всё игра. С самого начала знала! – я судорожно глотаю воздух, будто он горький. – Но когда я призналась ему, что все знаю… Он так смотрел на меня, Юль. Так… Будто ему самому больно. В глазах было столько, ну не знаю, отчаяния что ли. Такое разве можно сыграть?!

Я снова закрываю лицо руками, и из горла вырывается тихий, беспомощный стон. Боль не утихает, наоборот, становится тяжелее, будто я тону под водой.

Юля гладит меня, тихо приговаривая:

– Милая моя, от этого парня можно ожидать чего угодно. Думаешь, он мог быть искренен с тобой? Анохин та ещё тёмная лошадка. У него никогда не было ничего серьёзного, его отношения ни разу не длились дольше одной ночи. Не думаю, что с тобой было бы иначе. Но, Рит, зато ты не попала в его сети.

Я замираю. От её слов что-то внутри рвётся. Мне обидно, ужасно обидно. Но я понимаю: она, наверное, права.

С чего я взяла, что особенная? Что я смогу его изменить? Девушка с дефектом из сельской глубинки? Глупая. Наивная.

Такая, как я, и такой, как он… Этого вообще не должно было быть. Всё это с самого начала шло к провалу.

Делаю глубокий вдох, вытираю слёзы ладонью – бесполезно, они всё равно текут. Голова тяжёлая, будто свинцовая, глаза саднят.

И вдруг дверь в комнату распахивается.

На пороге стоит наша с Юлей соседка, та самая блондинка. Раздражающе красивая и ядовитая. Мегера, как её за глаза называет Юля. Улыбается самодовольно, будто только и ждала этого момента.

– Что, всё? Бросил тебя, да? – хмыкает она, наклоняя голову.

Юля резко поворачивается и рычит:

– Вообще-то она первая его бросила!

– Ха, конечно! Бросила и ревёт теперь как белуга. Ну-ну, – с недоверием фыркает та, скрещивая руки.

Я закрываю глаза, стараясь не слушать, но всё равно слышу каждую интонацию, будто укол. Сердце болит так, словно внутри пустая дыра.

– Иди куда шла, а? – рычит Юля и слегка дергается. Смотрю на стерву краем взгляда: она фыркает, закатывает глаза.

Затем исчезает у себя, хлопнув дверью.

– Не обращай внимания, – подруга двигается ближе ко мне. – Она злорадствует. Наверняка и сама побывала в его списке бывших.

Я качаю головой, но уже не нахожу сил что-то ответить.

Чувствую, как постепенно усталость накрывает волной, накатывает бессилие.

– Прости, я просто… – шепчу, утирая последние слёзы. – Я не понимаю, как так можно. Еще вчера казалось, что всё это действительно настоящее. А потом будто щёлк, и ничего. Ноль.

Юля выдыхает, прижимает меня к себе:

– Плачь, если хочется. Иногда только так можно выжить.

Я киваю, но уже почти не плачу. Каждая слеза как последний остаток сил. Они заканчиваются, и вместе с ними будто обрывается что-то внутри.

Через какое-то время я поднимаюсь.

– Пойду в душ.

Юля молча кивает:

– Хочешь, чаю сделаю?

– Не надо, – почти шепотом. – Просто хочу побыть одна.

Включаю душ на полную, прохладная вода немного приводит в чувства. Я умываюсь, но вода не смывает следов слёз. Смотрю в зеркало, а оттуда на меня смотрит человек, которого я не узнаю. Лицо бледное, осунувшееся. Под глазами тёмные круги, губы бледные.

Я пугаюсь своего отражения, выгляжу словно тень.

Возвращаюсь в комнату, беру телефон. Экран молчит, от него ни одного уведомления. Почему-то я была уверена, что после моего ухода телефон будет разрываться от его сообщений, но… Ничего. Тишина.

И именно от этой тишины боль усиливается. Я бы, может, и не ответила, но хотя бы одно сообщение… Как будто и не было ничего между нами. Как будто те дни, слова, поцелуи – всё выдумка. А я ещё сомневаюсь? Глупая.

Открываю ленту новостей, листаю машинально. Надо хоть что-то сделать с руками, лишь бы не свихнуться. Вдруг взгляд замирает.

На фото знакомый контур, знакомая линия фар. Черная машина. Её невозможно перепутать – это его машина. Машина Тохи, это точно она!

Сердце делает две пропущенные ноты, я почти не дышу. Под фото находится статья. Сухие буквы, чужие слова:

«Сын известного бизнесмена спровоцировал ДТП. Выехал на перекрёсток, проигнорировав запрещающий сигнал светофора. Был в состоянии алкогольного опьянения. В тяжёлом состоянии доставлен в больницу. За его жизнь борются врачи…»

Всё внутри обрывается. Пальцы леденеют, телефон почти выпадает из рук.

Я не понимаю, почему экран дрожит, потом осознаю: это я дрожу.

Воздуха вдруг становится мало. Мозг не принимает слова, будто это написано не про него, не про моего Тоху. Не может быть.

– Нет… – шепчу. – Нет, нет, нет...

Сердце сжимается, будто его кто-то кулаком рвёт изнутри.

Я резко подскакиваю на ноги, а потом хватаюсь за косяк, ощутив, насколько неровное сейчас дыхание. Всё расплывается перед глазами.

Перед глазами вдруг появляется Тоха: смеётся, говорит, как всегда слишком уверенно. Его взгляд, его губы…

И вдруг всё это растворяется во мраке, остаётся только холод.

– Рита! – слышу далёкий крик Юли.

Что-то гремит, кто-то подбегает, и перед глазами темнеет окончательно.

Глава 34

Рита

– Рит, очнись! – голос Юли доносится будто сквозь вату в ушах. Затем следует щелчок, потом ещё один.

Щёки пекут. Перед глазами мерцают пятна света и тени. Мир плывёт, будто я под водой, и кто‑то отчаянно пытается вытащить меня на поверхность.

– Ну же, давай… – шепчет Юля испуганно.

Я моргаю. Всё как в тумане: испуганное лицо девушки, стакан воды, который дрожит в её руках.

– Рит, ты чего? С тобой всё в порядке?

Я не отвечаю, не могу. В голове одна фраза, пульсом грохочет на повторе: он попал в аварию, его жизнь под угрозой.

Эта мысль ударяет по вискам.

– Рит!

Юля трясёт меня за плечо. Вода проливается на майку, холодная капля скатывается по шее, но я ничего не чувствую. Беру стакан, делаю пару глотков. Горло сжимает. Потом резко поднимаюсь.

Ноги будто не мои, такие ватные, предательски непослушные. В висках шум, перед глазами искры. Но я знаю только одно: я должна идти, мне нужно к нему.

– Рит, тебе бы полежать, – растерянно бормочет Юля. – Вид у тебя ужасный, побледнела вся.

– Он попал в аварию… – выдыхаю, не узнавая свой голос.

– Кто? – она наклоняется ближе, и когда я встречаю её взгляд, она уже догадывается.

– Он?!

Я едва заметно киваю.

– Ты серьёзно? – её ладонь прикрывает рот.

– Только что прочла в новостях, – выдаю хрипло, хватая куртку. Руки дрожат. – Я поеду к нему.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Нет, Юль, – сбиваюсь на шёпот. – Я сама…

Она что‑то говорит вслед, но я уже не слушаю.

Коридор общежития длинный и душный. Слышится далекий смех за дверьми, всё продолжается, как будто ничто не случилось, а у меня внутри пустота.

На улице довольно холодно, воздух режет лёгкие.

Я иду вперёд, сама не зная, куда. Только одно слово звенит в голове: к нему.

В новостях писали, что Антон находится в частной клинике, но не указали, какая именно. Питер огромный, клиник сотни. Умом понимаю, что бессмысленно метаться, но тело слушаться не хочет.

Достаю телефон. Пальцы дрожат. Начинаю обзванивать все клиники, которые только нахожу в поисковике. Одну, вторую, третью.

И когда я уже сбиваюсь со счету, на том конце говорит провода мне отвечают, что да. Есть такой пациент… По телу пробегает ток.

Нашла.

Вызываю такси, чтобы сэкономить время. Медлить нельзя, каждая минута на счету.

Как же так, Тоха? Что ты наделал?

Пытаюсь не плакать, но слёзы всё равно наворачиваются. Стираю их ладонью, толку ноль. С каждой секундой дыхание становится тяжелее. Неужели это все из-за меня? Или просто так совпало? Сердце сжимает тонкими прутьями, не могу дышать.

Пусть он только выживет. Господи, пожалуйста, пусть он будет жить. Всё остальное – потом.

Такси привозит меня к клинике. Внутри все светлое, плитка начищена до ослепительного блеска.

Я подхожу к стойке, за которой находится молодая девушка в идеально выглаженном белом халате, перебирает бумаги. Волосы уложены в гладкий пучок, лицо ровное, спокойное.

– Добрый день. Мне нужно узнать, в какой палате находится Антон Анохин.

Она поднимает взгляд. Улыбка вежливая, но глаза абсолютно холодные, как у робота.

– Пациент находится здесь, но посещения только для близких родственников. Вы таковой являетесь?

Я замираю. Кто я ему? Наверное, никто.

– Я… его девушка, – выдавливаю тихо. Сама понимаю, как это глупо звучит. Я так и жду, что девушка сейчас прыснет со смеху.

– К сожалению, я не могу вас пропустить, – но нет, отвечает она всё тем же сочувственно‑дежурным тоном.

– Тогда хотя бы скажите, как он? – почти шепчу.

– Пока новостей нет, – мягко говорит она, и в голосе появляется едва заметная тень жалости.

И всё.

Я стою перед стойкой, и внутри всё рушится. Ноги ватные, в горле ком, слёзы снова на подходе.

– Вы можете оставить свой номер телефона, мы вас оповестим, если разрешат посещение, – добавляет она и снова погружается в бумаги.

А я не двигаюсь. Гляжу сквозь неё, как сквозь стекло.

Неужели я зря сюда ехала? Неужели не увижу его?

Отчаяние начинает душить, накатывает волной. Нужно хоть что‑то сделать. Любое действие, лишь бы не стоять, не ждать, не сходить с ума.

И тут взгляд цепляется за что‑то сбоку на стене. Объявление.

«Срочно требуется уборщица на неполный рабочий день. Подробности у администратора.»

Я подхожу ближе, и впервые за весь день в голове появляется ясная мысль.

А ведь это идея.

Глава 35

Рита

Устраиваюсь уборщицей в тот же день. Даже не успеваю толком подумать, как именно это происходит, будто всё делаю на автомате. Заполняю какие‑то бумаги, киваю, отвечаю невпопад, надеваю форму на размер больше. Бело‑серая, бесформенная, чужая, как и я сама сейчас.

О состоянии Тохи мне не говорят почти ничего.

«Тяжёлое, но стабильное» – фраза, от которой хочется кричать.

Стабильное – это как? Он дышит? Он в сознании? Он чувствует боль?

Никто не уточняет. Никому, кроме родителей, не положено знать больше. А я… А я ему никто. И была ли кем-то, непонятно. Скорее нет.

Я мою полы, протираю поручни, собираю мусор и всё время прислушиваюсь, держу ухо востро. Обращаю внимание на каждый шорох, на каждый шаг, на каждый голос врача, ведь в каждом звуке может прятаться ответ.

Нога ноет, каждый шаг даётся тяжело, и я прекрасно понимаю, как нелепо выгляжу – хромая уборщица с потухшим взглядом, которая слишком часто замирает возле палат и слишком долго смотрит в одну точку. Люди косятся: кто-то с раздражением, кто-то с жалостью.

А мне всё равно, пусть смотрят, лишь бы дали быть здесь, рядом. Так мне морально легче, что ли.

Около одной из палат я впервые вижу родителей Тохи, сразу понимаю, что это они.

Женщина сидит на стуле, ссутулившись, словно стала меньше ростом. Хрупкая, утончённая, в дорогом, но сейчас совершенно неуместном костюме. Глаза красные, опухшие, взгляд пустой, будто она уже выплакала всё, что могла, а боль никуда не делась. Она сжимает платок в пальцах и смотрит в одну точку: в дверь палаты. Рядом с ней мужчина.

Сдержанный, красивый, с правильными чертами лица. И только сейчас я понимаю, на кого Тоха так похож. Те же скулы, тот же разрез глаз, даже выражение лица – сдержанное, напряжённое, будто всё держится на одном усилии воли. Он почти не двигается, только иногда чуть крепче сжимает челюсть.

Они не замечают никого вокруг, ведь мир для них сузился до одной двери. Мне становится больно за них. Я представляю, через что они сейчас проходят, и сердце сжимается ещё сильнее.

Но я и сама не дышу нормально с тех пор, как узнала об аварии. Эта неопределённость, она убивает. Медленно, методично. Никогда ещё для меня ожидание не было таким мучительным.

Я отвожу взгляд, чтобы не выдать себя.

Я здесь никто. Просто уборщица…

Ночь приходит незаметно: коридоры пустеют, шаги становятся редкими, свет приглушённым. Заканчиваю смену, но не ухожу. Сижу в подсобке, делая вид, что что‑то убираю, а сама считаю минуты.

Родители Антона так и не уходят, засыпают прямо там – на неудобных стульях, уткнувшись друг в друга, и сердце сжимается от этого зрелища.

Я же жду, пока медсёстры разойдутся, пока всё стихнет. Когда попадается нужный момент, выхожу в коридор, стараясь идти тихо, насколько позволяет нога. Каждый шаг отдаётся внутри гулом, будто меня слышно на весь этаж.

Дверь палаты не заперта, замираю, прислушиваюсь. Тишина. Только ровный, механический писк аппаратов.

Недолго думая, проскальзываю внутрь.

Антон лежит на кровати, бледный и неподвижный.

Лицо осунулось, губы едва заметны, под глазами тени. Трубки, датчики, капельницы: всё это выглядит чужеродно и так страшно. Внутри у меня что‑то обрывается, будто кто‑то резко перетянул сердце кнутами.

Слёзы текут сами, и я даже не пытаюсь их сдержать. Подхожу ближе, боясь разбудить, хотя понимаю, что Тоха не спит. Каждое движение бьёт по нервам. Кажется, если сделаю шаг не так, то он исчезнет.

Беру его за руку, такая прохладная, сжимаю пальцы чуть сильнее, будто проверяя, настоящий ли он. Будто если отпущу, растворится.

– Не оставляй меня… – шепчу, едва слышно. – Ты должен бороться. Ты сильный… Ты всегда был сильным…

Голос дрожит. Я наклоняюсь ближе, словно он может услышать даже дыхание.

– Пожалуйста… – выдыхаю. – Услышь меня…

Слёзы падают на простыню, я поспешно вытираю их рукавом.

– Неужели это всё из‑за меня… – шепчу, и эта мысль буквально режет изнутри. – Если бы я не наговорила тебе тогда… Если бы не ушла…

Все могло быть по-другому. Боль прокатывается от макушки до кончиков пальцев, такая острая, что хочется свернуться в клубок прямо здесь.

– Я так виновата… – голос срывается. – Я соврала, слышишь? Всё было не так. Я просто злилась. Я наговорила глупостей… Я бы всё отдала, чтобы ты сейчас открыл глаза. Всё. Абсолютно всё…

Я смотрю на лицо парня и мне становится страшно. Очень страшно.

В новостях писали, что состояние Антона тяжёлое. И сейчас, глядя на него, я понимаю, что это не преувеличение.

Затем вспоминаю ещё одну деталь, от которой становится совсем плохо.

В разных статьях писали, что до аварии Антон был в баре. Наверное, там и пил алкоголь, подрался с одним из своих друзей, а потом что-то вынудило его сесть за руль в таком состоянии.

Почему?

Тоха заливал боль от нашего расставания? Или от своего проигрыша?

От чего он бежал в тот вечер?

Мысли путаются, накладываются одна на другую, и в итоге остаётся только одно чувство: вина. Глухая, разъедающая. Не могу ничего с собой поделать.

– Пожалуйста… – повторяю снова. – Вернись. Я здесь. Я никуда не уйду…

Сижу рядом ещё несколько минут, или вечность, не знаю. Время растянулось в тягучую резину.

Потом… Всё-таки осторожно отпускаю его руку, словно прощаясь, и так же тихо выхожу из палаты. Если меня увидят, будет очень плохо, поэтому лучше не задерживаться.

В коридоре всё так же тихо. Родители Тохи спят, даже не подозревая кто я такая и что я только что видела их сына.

Заворачиваю за угол, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Сердце колотится так, будто вот‑вот вырвется.

Он должен выжить. Только тогда мне станет легче.