Текст книги "Мажор. Он меня погубит (СИ)"

Автор книги: Ксения Рокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 40

Антон

Лежу на кровати и смотрю в потолок, будто он может мне что‑то сказать. Или подсказать, а может и вовсе объяснить, зачем я вообще остался жив.

Врачи говорят, что восстановление идёт быстро. Организм крепкий, молодой, выкарабкается, поэтому скрипя зубами меня все же отпустили домой. Тело почти не болит. Пара шрамов, куча швов, несколько ребер сломано, зато синяки уже сошли и слабость ещё есть, но терпимо. Хуйня, короче. Не смертельно.

А вот внутри… Там пиздец.

Такое чувство, будто меня изнутри выжгли дотла, без остатка. Как после того самого пожара: всё чёрное, пустое, мёртвое. Я будто пустая оболочка. Ходячий труп, которому забыли объяснить, зачем он ещё дышит.

Я чувствую себя ничтожеством. Жалким, убогим. И это ощущение не уходит ни на секунду. Даже когда мать суетится, даже когда врач что‑то спрашивает, даже когда я заставляю себя встать и пройтись по комнате, чтобы не лежать пластом, как овощ.

Риты нет, и это убивает сильнее любых переломов.

Я пытался ей позвонить. Честно. Брал телефон, смотрел на её имя, а потом клал обратно. Писал сообщение, стирал. Снова писал, снова стирал...

А потом понимал: а нахуй? Уже нет смысла. Вдруг она уже забыла меня?

Вдруг живёт своей нормальной, привычной жизнью, без меня, без этой хуйни, без моих заёбов и страхов?

Я ведь сам её прогнал.

И, блядь, когда это сделал, мне ведь даже не сразу стало плохо, даже наоборот. Будто отпустило, будто правильно поступил. Так, наверное, лучше. Для неё уж точно лучше.

Я боюсь любить. До дрожи, до паники.

Боюсь, что моя броня рассыпется к хуям. Что я не смогу держать чувства в узде, что стану уязвимым. А это значит, что мне снова будет больно.

Нет уж, извольте. Не хочу больше этой хуйни.

Я переворачиваюсь на бок, беру пульт и бесцельно щёлкаю каналы. Там какие‑то мутные рожи, реклама, тупые шоу, короче, всё одинаково пустое. Как и внутри меня.

Силы быстро кончаются, но я всё равно стараюсь делать хоть что‑то.

Главное – не чувствовать ничего. И вдруг телефон на тумбочке начинает звонить.

Я даже не сразу реагирую, звук будто доходит с опозданием. Потом поворачиваю голову… И сердце уходит в пятки.

Рита. Это её номер.

Что‑то внутри с хрустом трещит, как старая ветка под подошвой ботинка.

На миг кажется, что мне показалось, что это глюк, что мозг просто издевается, подсовывает желаемое вместо реального. Но нет. Экран не врёт, это реально она.

Руки дрожат, когда я беру трубку. Как у ебаного подростка, которому впервые позвонила девчонка, а не у взрослого парня, который, по идее, должен уметь держать себя в руках.

– Рита?

В ответ слышу только тишину. Я замираю в ожидании её ответа, даже дышать забываю.

Может, ошиблась? Случайно нажала? Телефон в кармане сработал?

И тут я слышу её тихий, надломленный всхлип. Негромкий, почти незаметный, но его хватает, чтобы всё во мне поехало к хуям.

И всё. Всё во мне рвётся окончательно. Без шансов на восстановление.

Резко подскакиваю на ноги, аж перед глазами темнеет, в висках стучит, но мне похуй. Начинаю ходить из стороны в сторону, как зверь в клетке, которому некуда бежать и не на кого броситься.

– Рит… ты плачешь?

Снова тишина, и это хуже любой пытки. Хуже крика, хуже истерики. Эта тишина давит, душит, ломает.

Сердце сжимается так, что становится реально страшно. С ней точно что‑то случилось. Я это чувствую нутром, каждым своим органом.

– Что случилось, прошу, не молчи… – голос срывается, превращается почти в хрип. – Тебя кто‑то обидел?

В этот момент все обиды испаряются. Все мои «я решил», «так будет лучше», «мне нужно держать дистанцию», летит к хуям, сгорает, как бумага в огне.

Мне плевать на себя. Плевать на своё состояние, на боль, на страхи. Мне важно только одно: чтобы с ней всё было хорошо. Чтобы живая была, целая, дышала ровно.

Бля, как же я хочу быть рядом.

Обнять. Уткнуться лбом в её волосы. Сказать, что я здесь, что она не одна. Что всё будет хорошо, мать вашу, я клянусь, я что‑нибудь придумаю, я всё разрулю.

– Прости меня… – тихо выдыхает она.

И меня будто сжимают в тисках. Медленно, жёстко, без шансов вырваться.

Дышать невозможно. Рёбра ломит, грудь горит огнём. Такое чувство, что сейчас просто разорвёт нахуй изнутри, и я развалюсь прямо здесь, на части.

Я хочу что‑то сказать. Сотни слов крутятся в голове…

«Я рядом…»

«Я виноват…»

«И ты меня прости…»

«Не плачь…»

«Держись…»

«Я люблю тебя…».

Но ни одно не выходит. Всё застревает где‑то в горле, как кость, сука.

Только выдыхаю коротко:

– Рита… Ты где?

Голос выходит мягкий, почти нежный. Я сам от себя такого не ожидал. Будто это не я, а кто‑то другой говорит за меня.

Рита начинает говорить. Голос сорванный, хриплый, рвущийся, будто каждое слово даётся через боль.

– Ты м-можешь… в-вызвать скорую?

И всё летит к чертям снова.

Но на этот раз окончательно.

Разбивается. Взрывается. Режет изнутри так, что хочется выть, орать, бить стены кулаками. Это пиздец, товарищи. Полный, бесповоротный.

– Ты где?! – я уже ору, не узнавая свой голос. – Скажи, где ты! Назови адрес, я сейчас приеду!

Понимаю, что срываюсь. Что мне нельзя. Что врачи, мать, реабилитация, что я ещё слишком слаб, что могу тупо не доехать.

Но мне похуй. Абсолютно. Глубоко и окончательно.

Рита успевает назвать адрес… И звонок обрывается.

Я стою посреди комнаты, с телефоном в руке, и чувствую, как страх сковывает льдом, будто меня изнутри замораживают.

Не теряю больше ни секунды. Вылетаю из комнаты, даже не думая. Спотыкаюсь, хватаюсь за перила, сбегаю вниз, ноги подкашиваются, но я держусь.

– Антоша! Ты куда?! – слышу сзади крик матери. – Сынок, тебе нельзя за руль!

Похуй.

Мне плевать на запреты и последствия. Вообще на всё. Я готов пройти ещё через сотни аварий. Да хоть, мать его, через тысячи. Одно я знаю точно: до цели я доеду, через любые преграды.

Потому что если с ней что‑то случится… Я себе этого не прощу.

Никогда.

Глава 41

Антон

Жму на газ так, будто от этого зависит всё. Хотя, если честно, так оно и есть.

Тело ноет, боль расползается под кожей тупой, тягучей волной, отдаёт в спину, в плечо, в рёбра, но мне плевать. Я её почти не чувствую, она где‑то на фоне, как шум. Главное сейчас скорее доехать до Риты.

Наконец навигатор бесстрастно сообщает, что остается двадцать минут до места назначения.

Двадцать, мать его, минут.

– Быстрее… Ну же… – вырывается сквозь зубы.

Снова сильнее вжимаю педаль, стрелка скорости зашкаливает. Сердце колотится где‑то в горле, а в голове только одно её лицо.

И вдруг, как вспышка, перед глазами взрываются воспоминания: сигнал, визг тормозов, темнота. Авария.

Я резко сбрасываю скорость, ругаюсь сквозь зубы и глубоко вдыхаю.

Нет, так нельзя.

Ей я нужен живой и целый. Не разбившийся где‑нибудь по дороге, не валяющийся рядом с ней вторым телом.

Сжимаю руль до боли в ладонях и заставляю себя ехать ровнее, медленнее. Насколько это вообще возможно. Дорога тянется вечностью. Впереди, как назло, куча машин. Свет стоп‑сигналов бесит, раздражает до дрожи. Хочется сигналить, орать, объезжать по обочине, но я держусь.

Как она там?

Ей страшно?

Холодно?

Она одна?

Она ждёт меня?

Она вообще услышала, что я приеду?

От этих мыслей внутри всё сжимается в тугой узел. Я чувствую, как накатывает злость… На себя, на мир, на эту чёртову дорогу.

Наконец навигатор сообщает, что я почти на месте. Район тёмный, пустой и безлюдный, где‑то недалеко от академии, но я здесь никогда не был, ни разу.

Как Рита вообще тут оказалась?

Я паркуюсь как попало, даже не глушу двигатель сразу. Вываливаюсь из машины, и холодный воздух пробирает до костей, до ебаных мурашек. Но я ведь знаю, что дело вовсе не в холоде.

– Рит… – вырывается само собой.

Оглядываюсь, сердце колотится так, что кажется, сейчас выскочит. И вдруг вижу, что она лежит на земле. Свернулась клубочком, будто пытается защититься от всего мира. Глаза прикрыты. Рядом валяется сумка, рассыпанные учебники, тетради прямо на асфальте.

В этот момент внутри что‑то обрывается.

Сердце падает в пропасть. Грудь будто разрывает изнутри, становится трудно дышать. Мне так страшно за неё, что в глазах начинает рябить.

Я подбегаю и тут же опускаюсь рядом, даже не чувствуя, как колени ударяются о землю.

Рука дрожит, когда я касаюсь её щеки.

Холодная, но мягкая.

– Рита… – голос хриплый, сорванный. – Ты слышишь меня? Я здесь.

Секунды тянутся мучительно долго.

Потом она медленно открывает глаза. Взгляд мутный, расфокусированный. Она смотрит на меня так, будто не верит тому, что видит.

– Антон… – шепчет. – Ты приехал?

И меня накрывает.

– Конечно приехал, – выдыхаю я, пытаясь улыбнуться. – Как я могу не приехать…

Улыбка выходит хреновая, измученная. Я чувствую это сам, но мне плевать. Главное, чтобы она знала: я здесь, рядом.

И только сейчас до меня доходит, как сильно я по ней скучал. Как будто всё это время внутри была пустота, а сейчас она вдруг заполняется.

Осторожно подсовываю руки под её спину и колени, поднимаю.

Она лёгкая, даже слишком. Но все равно каждое движение отзывается во мне резкой болью. Я плотнее стискиваю зубы.

Плевать.

– Ай… – шипит она. – Нога…

Я замираю.

Мой взгляд тут же падает вниз. На её ногу, на ту самую, хромую, проблемную. И меня будто молнией бьёт.

Это не просто так, ни хера не просто так.

Я не верю, что Рита просто шла, споткнулась и повредила свою и без того больную ногу. Неееет… Что-то тут, мать его, нечисто.

– Сука… – рычу я, и злость накрывает волной. – Кто это сделал с тобой?

Она отводит взгляд.

– Тебе тяжело меня нести… Не надо…

Уходит от темы, я это чувствую сразу.

Ладно.

– Не думай обо мне, – говорю довольно жёстко. – Всё хорошо.

Ни хрена не хорошо, но сейчас это не важно. Я обязательно выясню, что случилось. Обязательно. Потом, когда ей окажут помощь. Сейчас главное попасть в больницу.

Тело ломит, спина горит. Я ненавижу себя за эту слабость, за то, что вообще чувствую боль в такой момент. Все херня.

Сейчас она в приоритете.

Я иду, шаг за шагом. Морщусь, кривлюсь, но молчу. Не собираюсь показывать ей, как мне хреново.

Наконец дохожу до машины.

Будь я здоров полностью, преодолел бы это расстояние за секунды, но тут уж как получилось. Аккуратно открываю дверь, бережно укладываю Риту на переднее сиденье, стараясь не задеть больную ногу. Делаю всё медленно, осторожно, будто она стеклянная. Наклоняюсь ближе, и мы оказываемся лицом к лицу.

– Так хорошо? – спрашиваю севшим голосом.

Рита смотрит на меня так, что у меня перехватывает дыхание. Будто я – центр её мира, будто кроме меня сейчас ничего нет. В её взгляде благодарность, восхищение и боль одновременно.

– Даа… – тянет она также еле слышно.

И меня накрывает диким желанием коснуться губ, поцеловать, прижать к себе и больше никуда не отпускать. Но нет. Понимаю, что не сейчас. Не стоит терять лишнее время. Потом все наверстаем… Если позволит.

Резко отстраняюсь, закрываю пассажирскую дверь и обхожу машину. Сажусь за руль, руки всё ещё дрожат.

– Спасибо… – доносится до меня сиплый голос.

Завожу двигатель и в этот момент понимаю, прямо сейчас понимаю, что весь мой мир снова переворачивается.

И теперь уже окончательно и бесповоротно.

Глава 42

Антон

Влетаю на территорию больницы, будто за мной черти гонятся.

Торможу резко, даже слишком, машину как будто чуть встряхнуло даже, но мне плевать. Я уже открываю дверь, выбегаю, обхожу капот и распахиваю пассажирскую дверь.

– Всё, малышка, приехали, – бросаю я, стараясь говорить бодро, хотя внутри всё клокочет.

Рита бледная, кажется, даже губы чуть посинели, ресницы дрожат. Она пытается улыбнуться, но выходит слабо.

– Так быстро, – шепчет она.

– Все для тебя, красотка, – ухмыляюсь через боль, стараясь стереть усталость и тревогу с ее лица. Не знаю, насколько хорошо получается, но Рита слабо улыбается, и я и аккуратно беру её на руки.

Спина тут же отзывается резкой болью. Рёбра будто скрипят, словно старые доски. Перед глазами на секунду темнеет, но я стискиваю зубы.

Нихрена, бля. Не сейчас, мать его, когда я уже почти у цели.

В приёмном покое суета. Я коротко объясняю, что случилось, показываю на ногу, на состояние девушки. Нас тут же подхватывают, Риту перекладывают на каталку.

– Я с ней, – говорю жёстко, почти рычу.

– Молодой человек, подождите здесь, – сухо отвечает медсестра, выставляя ладонь вперед, и я нехотя торможу. Риту увозят, и в этот момент меня накрывает.

Будто кто‑то выдернул из груди что‑то живое и утащил за закрывающиеся двери.

Я остаюсь один в коридоре, с жёсткими белыми скамейками вдоль стен.

Сесть даже не могу, реально не могу.

Внутри какая‑то пружина, натянутая до предела. Я хожу туда‑сюда, останавливаюсь, упираюсь ладонями в стену, снова иду. Спина ноет так, что хочется выть, рёбра трещат при каждом вдохе, но мне плевать.

Вообще похер.

Пусть хоть развалится всё, лишь бы с ней было всё в порядке.

Её увезли на рентген, сказали – ждать.

Ждать…

Самое ненавистное слово. Мысли лезут одна за другой, цепляются, перекручиваются. Я снова и снова прокручиваю в голове картину: тёмный район, она на земле, свернулась клубком, книги вокруг неё рассыпаны.

Это же не случайно, сука. Чем больше думаю, тем сильнее уверен, что тут замешана какая‑то мразь. У Риты всегда хватало недоброжелателей из-за её дефекта. При мысли о том, что ещё недавно я и сам был таким же, в груди неприятно ноет.

Но пока мы были вместе, никто не рисковал к ней лезть. Знали, что за ней есть я.

А потом…

Потом случилась авария, я сам прогнал её и выпал из жизни.

Потом… она осталась без защиты.

И какая-то блядь решила, что это идеальное время.

Сжимаю кулаки так, что суставы хрустят.

Я узнаю, кто это сделал, обязательно узнаю, и сотру в порошок. Медленно, с удовольствием.

Проходит вечность, или минут десять, я не понимаю. Дверь в конце коридора открывается, и выходит врач.

Поджарый мужик лет сорока пяти. Спокойный, собранный. Виски тронуты сединой, взгляд прямой, без суеты. Такой, знаете, которому хочется верить.

– Маргарита Рябцева… Я так понимаю, вы её сопровождающий? – спрашивает он.

– Да. Это моя девушка, – отвечаю мгновенно, даже без запинки.

– Пройдёмте ко мне в кабинет.

У меня внутри всё сжимается. Я иду за ним, чувствуя, как напряжение давит на грудь. Только бы ничего серьёзного...

Всё остальное – переживём.

В кабинете врач раскладывает снимки на подсвеченном экране. Белые кости, чёткие линии. Я ни хрена в этом не понимаю, но смотрю, не отрываясь.

– Ситуация следующая, – начинает он ровным голосом. – У вашей… – он делает паузу. – Кхм, девушки, серьёзная травма ноги с детства.

Я киваю.

– Да, я знаю. Из-за падения с лошади, – продолжаю за него. – Она хромает с тех пор.

Врач коротко кивает.

– Верно. Было повреждение, которое в своё время не удалось полноценно исправить. Она долгое время компенсировала нагрузку, организм адаптировался.

Врач переключает снимок.

– Но после сегодняшнего инцидента произошло смещение. Фактически – это повторная травматизация на фоне старой.

Я чувствую, как внутри всё холодеет.

– Насколько… Всё плохо? – спрашиваю хрипло.

Врач смотрит на снимок, потом на меня.

– Если говорить прямо, без операции она ходить не сможет.

У меня в ушах начинает звенеть, тело обдает холодом с головы до ног.

– Операция срочная, – продолжает он. – В идеале нужно сделать её в ближайшие дни. Ваша девушка давно стоит в очереди на квоту, мы это видим по документам. Но очередь ещё не подошла, а вмешательство достаточно дорогостоящее.

Врач делает паузу, давая мне время осмыслить, но мне не нужно время.

Вообще ни секунды.

– Делайте всё, что считаете нужным, – говорю сразу, даже не моргнув. – Деньги вообще не вопрос.

Мужчина смотрит на меня внимательно. Не с удивлением, больше с пониманием.

Затем медленно кивает.

– Прекрасно. Тогда мы оформляем всё платно и назначаем дату операции в самое ближайшее время. Скорее всего – завтра.

Завтра…

Слово бьёт, но уже не так страшно. Главное, что есть выход. Остальное всё решим, переживем.

Я выдыхаю. Впервые за всё это время чуть‑чуть, по-тихоньку.

И всё же внутри остаётся один вопрос, самый важный, который я сначала не решаюсь озвучить, а потом все-таки задаю:

– Доктор… – начинаю я и чувствую, как голос снова напрягается. – А если операция пройдёт успешно…

Мужчина снова смотрит на рентген, долго и внимательно.

Потом переводит взгляд на меня.

– Она перестанет хромать? – заканчиваю наконец.

Врач слегка прищуривается, словно взвешивает слова.

– Вполне возможно, – отвечает он. – Шансы хорошие.

И в этот момент мне кажется, что где‑то внутри меня что‑то отпускает.

Совсем немного.

Но этого достаточно, чтобы не рухнуть, чтобы понять, что это точно не конец. Это, мать его, начало. Наше с ней начало, после которого все будет заебись. Я уверен в этом.

– Только у меня есть к вам кое-какая просьба… – смотрю на мужчину в упор.

– Да, я слушаю.

– Мы можем с вами… Так скажем, скрыть тот факт, что спонсором операции являюсь я? Просто… Понимаете, моя девушка… Она особенная. А ещё гордая и упрямая.

Я знаю Риту, знаю её характер. Если она узнает, что я заплачу за эту операцию, она будет возмущаться, пытаться меня остановить, и чувствовать себя должной мне. А я не хочу, чтобы она испытывала какой-либо дискомфорт. Да, я не хочу ей лгать, конечно не хочу… Но сейчас эта ложь будет ей же во благо.

– Да, я вас понял. Не переживайте, сделаем всё в лучшем виде.

– Прекрасно. Рад, что мы с вами поняли друг друга, – пожимаю доктору руку и, если честно, молюсь, чтобы все прошло хорошо.

Глава 43

Рита

Смотрю в потолок, от скуки считая трещинки. Боль в ноге чуть притупилась, стало полегче. Скорее всего, это действие ударной дозы обезболивающего, и я прекрасно понимаю: как только лекарство отступит, всё вернётся. А может, даже станет ещё хуже.

Прогнозы врачей неутешительные, и я почти не сомневаюсь, что теперь операцию уже не отложить. Меня должны были прооперировать ещё давно, но операция стоит баснословных денег, а очередь на квоту тянется годами, будто кто‑то нарочно проверяет людей на выносливость и терпение. Я ждала, терпела, надеялась. А теперь лежу здесь и понимаю, что выбора у меня больше нет.

Дверь в палату тихо открывается. Я поворачиваю голову на звук, на мгновение даже забывая про боль.

В проёме стоит огромный букет роз. Пышный, почти нелепый для больничной палаты. Лицо человека за цветами не видно, но мне и не нужно его видеть.

Я и так знаю.

– Привет, – раздаётся знакомый голос.

Букет опускается, и передо мной появляется Тоха. Улыбается так легко и обаятельно, будто в мире не существует ни больниц, ни переломов, ни тревог. И я, к своему удивлению, тоже улыбаюсь ему в ответ.

Он выглядит таким довольным, живым и светлым. Но я почему-то уверена, что парень специально такой позитивный. Нарочно, чтобы мне стало легче. Я чувствую огромную благодарность, почти щемящую. Он приехал, помог, был рядом в самый страшный момент. И это при том, что сам ещё толком не восстановился после аварии. От одной этой мысли в груди теплеет, значит, между нами всё ещё что‑то есть. Не оборвалось, не исчезло.

– Как ты? – Тоха садится рядом с кроватью, ставя букет на тумбочку.

– Уже лучше, – стараюсь улыбнуться шире, чтобы не нагнетать.

– Не болит? – он кивает на ногу.

– Пока нет.

Антон качает головой, будто отмечает это про себя, а потом вдруг становится серьёзным.

– Я с доктором разговаривал, – говорит он быстро, словно боясь, что его перебьют. – Скорее всего, на завтра назначат операцию.

Его слова приводят меня в ступор.

– Как… завтра? – растерянно переспрашиваю. – Но ведь моя очередь ещё не подошла…

– Да там… – он отмахивается, будто это мелочь. – Короче, случай у тебя не совсем стандартный. Клиника готова оплатить операцию в рамках благотворительного проекта. Ну, там сложно, не заморачивайся.

Звучит это всё слишком легко и слишком небрежно. Подозрительное совпадение…

Я прищуриваюсь, внимательно вглядываясь в его лицо.

– Точно? – тихо спрашиваю я, пытаясь уличить ложь в его глазах.

– Точнее некуда, – Антон накрывает мою руку своей ладонью, такой теплой и уверенной. – Прогнозы хорошие. Твоя ножка скоро будет как новая.

Он пытается отшутиться, но напряжение все равно не отпускает меня.

– Антон, если ты… – начинаю говорить, но он тут же прикладывает палец к моим губам.

– Я тут не при чём, честно, – подмигивает. – Хочешь, у врача спроси. Он всё тебе расскажет.

Парень говорит так уверенно, что я позволяю себе поверить, хотя внутри всё равно зудит тревога. Я категорически не хочу, чтобы Анохин платил за операцию. Это слишком дорого и слишком много для меня, я буду чувствовать себя обязанной и слабой… Но спорить тоже не хочу, не сейчас. Нам и так есть о чём поговорить.

Я опускаю взгляд, чувствую, что смущаюсь.

– Спасибо, что спас меня…

Антон сжимает ладонь крепче.

– Не стоит меня благодарить. Ты правильно сделала, что позвонила мне.

Я неловко улыбаюсь.

– На самом деле… – запинаюсь. – Я позвонила тебе случайно. Хотела набрать соседку по общаге, а нечаянно нажала твой контакт.

Антон тяжело вздыхает и наклоняется ко мне ближе, аккуратно, чтобы не задеть ногу. Его губы касаются моего виска.

И в этот момент всё напряжение последних дней начинает медленно растворяться. Он снова такой, каким был раньше. Нежный, мягкий, заботливый…

– Прости, что я прогнал тебя тогда, – признается он. – Я поступил как кретин. Просто… не хотел, чтобы ты видела меня таким слабым.

В его голосе нет фальши, и я ему верю. Да и злиться на него больше не могу.

– Я понимаю, – почти шепчу. – И не злюсь. Ты поступил как герой. А сам как? Тебя ничего не беспокоит?

Я искренне удивляюсь, как парень вообще смог дотащить меня, ведь после аварии прошло всего чуть больше двух недель. Любовь, наверное, и правда творит чудеса.

– Всё в порядке, – отмахивается Антон. – Не думай обо мне.

– Точно?

– Угу.

Я не до конца в это верю, но решаю пока отпустить эту мысль.

– Антон… – наконец набираюсь смелости. – И ты меня прости. Я тогда наговорила тебе всего… Это было неправда, я просто разозлилась. Мне казалось, что для тебя это всё игра…

– Давай вообще забудем всё плохое, окей? – легким тоном произносит он и наклоняется ближе.

Его губы осторожно касаются моих губ.

И я чувствую, как сердце сжимается от нежности. Я так скучала по его поцелуям. Тоха целует бережно, трепетно, будто боится причинить боль, и я буквально таю в его объятиях.

– Правда? – спрашиваю ещё раз, будто бы не верю, что это происходит в реальности.

– Угу. Оба хороши. Хотя больше всего накосячил я, – игриво хмыкает Тоха. – Прости меня.

Вместо ответа я теснее прижимаюсь к нему, позволяя себе на мгновение забыть о боли, страхах и завтрашнем дне.

Не нужно никаких громких заявлений, никаких обещаний и пафосных слов. Поступки говорят сами за себя. И сейчас, лежа на больничной койке и чувствуя тепло его рук, я уверена на все сто: у Антона есть ко мне искренние чувства. Не жалость, не чувство вины, а что‑то настоящее, живое, упрямо не желающее исчезать.

Мне спокойно рядом с ним. Настолько, насколько вообще можно быть спокойной в больнице с ноющей ногой и неопределённым завтра. Его присутствие будто выравнивает дыхание, возвращает ощущение почвы под ногами. Я больше не чувствую себя брошенной или слабой.

Тоха медленно отстраняется. Его ладони нехотя скользят с моих пальцев, и тепло исчезает. Я поднимаю на него взгляд, и вижу, как его лицо меняется. Улыбка гаснет, в глазах появляется сосредоточенность, челюсть сжимается плотнее.

Он вмиг кажется серьёзным, даже хмурым. И от этого мне вдруг становится не по себе.

– А теперь, – начинает он низким голосом. – Ты всё мне подробно расскажешь.

Я напрягаюсь, будто внутри что‑то щёлкает. Интуитивно понимаю, что это уже не просьба и не забота. Это необходимость.

– О том, что случилось вчера вечером, – продолжает, не сводя с меня взгляда. – И кто на тебя напал.