Текст книги "Позор для истинной. Фальшивая свадьба (СИ)"

Автор книги: Кристина Юраш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 38

Кресло казалось единственным островком твердой земли в комнате, которая медленно тонула в вязком, удушающем тумане.

Я сидела, вжавшись в глубокую спинку из темного бархата, и дрожала.

Дрожь была не от холода. В камине еще тлели угли, отдавая последнее тепло. Она шла изнутри, сотрясая кости, заставляя зубы мелко стучать друг о друга.

Я обхватила себя руками так крепко, что ногти впивались в плечи сквозь ткань платья, оставляя полукруглые следы.

Мне нужно было собрать себя.

Буквально.

Ощутить границы собственного тела, понять, где заканчиваюсь я и начинается этот проклятый воздух, насыщенный его запахом. Запахом мороза, стали и той дикой, звериной силы, которая едва не поглотила меня час назад.

«Согласись», – шептал разум, слабый и надломленный. «Просто скажи «да». Сломай эту чертову гордость. Разве она стоит того, чтобы отец оказался на улице? Чтобы нас вышвырнули в грязь, как бродячих собак?»

Мысли крутились по замкнутому кругу в тошнотворной нервной карусели.

Я представляла, как бегу вниз, догоняю его у кареты. Падаю на колени в ту самую грязь, куда швырнула его розы. Шепчу: «Да». Соглашаюсь стать его женой. Его собственностью. Его игрушкой, которую он может ломать и чинить по своему усмотрению.

От этой мысли меня затошнило. Желудок скрутило болезненным спазмом.

Я вспомнила глаза, полные темного, ненасытного голода. Но тут же, вслед за тошнотой, пришло предательское, липкое тепло внизу живота.

Тело помнило его прикосновения. Помнило, как его руки сжимали меня, не давая вырваться. Как его дыхание обжигало шею, когда он шептал о том, как мог бы меня уничтожить. Метка на запястье пульсировала в ответ на эти воспоминания, посылая в кровь жар и заставляя сердце биться болезненно и часто.

«Он спасет нас», – умолял внутренний голос. «Он единственный, кто может».

Я чувствовала себя разбитой вазой, которую кто-то кое-как склеил, но швы остались видны, и стоило чуть сильнее нажать – она снова рассыплется в прах.

Внизу скрипнула входная дверь. Глухой стук захлопнувшейся тяжелой дубовой двери эхом прошелся по дому. Затем шаги. Тяжелые, уставшие, но знакомые до боли.

Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой.

Папа вернулся.

Я услышала его голос еще до того, как он поднялся на лестницу. Голос звучал глухо, с ноткой растерянности и нарастающего гнева.

– Это что за розы на ступенях? – спросил он кого-то из слуг, оставшихся в холле. – Кто их разбросал?

Мое дыхание перехватило. Розы. Те самые, которые я швырнула дракону вслед. Алые пятна позора, лежащие теперь на мокрых ступенях нашего разоренного дома. Свидетельство моего безумия и его унижения.

Но слуги, видимо, уже не считали нужным убирать в доме, который скоро пойдет с молотка.

Шаги отца приблизились к двери моей комнаты. Дверь резко распахнулась.

Лицо отца было бледным, покрытым сетью мелких морщин, которые за сегодняшний день углубились, будто несчастье взяло нож и прорезало их еще сильнее.

В глазах плескалась усталость человека, который прошел через ад и потерял там всё, кроме дочери.

Он увидел меня, сидящую в кресле, дрожащую, обхватившую себя руками, и вся его усталость мгновенно сменилась испугом.

– Ди! – выдохнул он, бросаясь ко мне. – Что случилось? Тебя… тебя кто-то обидел?

Глава 39

Я не смогла сдержаться.

Вся моя броня, вся эта жалкая попытка казаться сильной, рухнула в одно мгновение. Я сорвалась с кресла и бросилась ему на шею, зарываясь лицом в его пахнущий дорогим парфюмом и холодным уличным воздухом сюртук.

Слёзы хлынули снова, горячие и неконтролируемые.

Отец крепко обнял меня, прижимая к своей груди, словно пытаясь защитить от всего мира, от кредиторов, от сплетен, от самого герцога. Его руки гладили меня по спине, неуверенно, осторожно, боясь причинить боль.

– Тише, тише, девочка моя, – бормотал он, целуя меня в макушку. – Я здесь. Я вернулся. Всё будет хорошо. Кто тебя обидел?

Его голос дрожал. Он чувствовал, как меня трясёт, и эта дрожь передавалась ему.

Вдруг он замер. Его руки напряглись, сжимая мои плечи чуть сильнее. Он немного отстранил меня, чтобы заглянуть в лицо, и в его глазах вспыхнул дикий, первобытный страх. Взгляд метнулся к окну, потом снова ко мне.

– Только не говори, что был жених! – догадался папа, и в этом шёпоте звучала такая мольба, что у меня внутри всё сжалось.

Я посмотрела на него, на его поседевшие виски, на глубокие тени под глазами.

Горло перехватило комом. Слова давались с трудом, каждое слово было как камень, который нужно вытолкнуть из груди, прежде чем оно прозвучит, нарушив тишину.

– Герцог... – прошептала я, задыхаясь от рыданий. – Он приезжал. Папа, он... он хотел жениться. Снова.

Воздух в комнате словно исчез.

Отец замер.

Его лицо, только что выражавшее тревогу, окаменело.

Седые брови медленно, тяжело сошлись на переносице, образуя глубокую складку. В его взгляде не было облегчения.

Не было радости от того, что нас могут спасти. Там читалось нечто гораздо более страшное – понимание. Понимание того, какая цена стоит за этим предложением.

Он медленно отстранил меня от себя, его руки скользнули с моих плеч, повиснув вдоль тела. Он смотрел на меня, и в его глазах отражался праведный гнев.

– Жениться? – повторил он тихо, и этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый и зловещий. – После всего? После того, как он унизил тебя там, в храме? Надеюсь, ты ему отказала?!

– Папа… – прошептало сердце, переполненное такой острой, щемящей любовью, что грудь казалась тесной. Эта любовь была якорем, единственным, что удерживало меня от падения в бездну отчаяния, разверзшуюся у моих ног.

Отец стоял передо мной, такой родной и одновременно такой беззащитный в своём горе. Его руки, обычно такие уверенные, когда он подписывал контракты или управлял заводом, сейчас слегка дрожали. Но в его глазах, усталых и покрасневших, горела та самая сталь. Сталь человека, который готов сгореть дотла, но не отдаст свою дочь на растерзание.

И эта сталь передалась мне. Я почувствовала силу. Силу, которая пряталась в безграничной любви к этому человеку.

– Да, я отказала ему! – твёрдо произнесла я, и мой голос, ещё минуту назад дрожащий от рыданий, обрёл звонкую чёткость. Я выпрямила спину, встречая его взгляд. – Я сказала «нет». Я выбросила его розы в окно. Я не буду его женой. Никогда.

Он сделал шаг ко мне и снова обнял, крепко прижимая к своей груди. Я чувствовала, как бьётся его сердце – часто, сбивчиво, но ритмично. Тук-тук. Тук-тук. Как эхо моего собственного.

Глава 40

– Правильно сделала, доченька, – выдохнул он мне в макушку, и его голос звучал хрипло, но убежденно. – В любви, Ди, как в самых жестких деловых переговорах. Если партнер обманул тебя однажды, если он нарушил слово у алтаря, выставив тебя на посмешище… Он обманет и второй раз. И третий. Ты молодец. Ты правильно поступила, моя девочка. Все правильно.

Он немного отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. Его ладони легли мне на плечи, тяжелые и теплые. В его взгляде читалась мольба, смешанная с железной волей.

– И запомни мои слова, Адиана, – произнес он медленно, вкладывая в каждое слово вес клятвы. – Я не хочу, чтобы ты соглашалась на брак с кем угодно ради меня. Поняла? Ни с герцогом, ни со старым Видексом, ни с каким-нибудь безликим богачом, который предложит покрыть наши долги.

Его пальцы слегка сжались на моих плечах, причиняя почти приятную боль, возвращающую меня в реальность, придающую мне силу.

– Лучше мы потеряем всё, – продолжал он, и в его голосе прорезались металлические нотки того самого дельца Фермора, который спуску не давал конкурентам. – Лучше мы будем жить в одной комнате, есть черный хлеб и сами чистить свою обувь, чем я увижу, как гаснет свет в твоих глазах. Чем я увижу, как ты умираешь внутри, лежа рядом с человеком, который тебя не любит или которого не любишь ты. Ты слышишь меня? Твоя жизнь, твое счастье – это не разменная монета для спасения завода. Завод можно построить заново. Деньги можно заработать. А вот сломленную душу дочери я себе не прощу никогда.

Слезы снова навернулись на глаза, но теперь они были не горячими от стыда, а теплыми от благодарности. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, потому что ком в горле стал слишком большим.

– Мы справимся, Ди, – прошептал он, целуя меня в лоб. – Обязательно справимся. Вместе.

В этот момент, стоя в объятиях отца, среди руин нашей прежней жизни, я поняла одну страшную и освобождающую вещь: я действительно готова умереть, лишь бы не видеть боли в его глазах. Но еще больше я поняла, что он готов умереть, лишь бы не видеть этой боли в моих.

“Темная магия. Запретные книги в шкафу”, – пронеслась в голове мысль, когда я вспомнила закрытый шкаф в библиотеке.

“Может, там есть способ, как все решить?”

Я слышала, как люди прибегали к темным ритуалам. И некоторым удавалось. Про тех, кто сумел выбраться из долговой ямы, говорили: “Он продал душу хаосу”. И в этих словах была смесь страха и восхищения.

Может, и мне удастся? Может, и моя душа чего-то стоит?

Но вслух я ничего этого не сказала. Я лишь крепче прижалась к отцу, цепляясь за его тепло, как за последний островок спокойствия в мире, который стремительно рушился вокруг нас.

Глава 41

Отец ушел рассчитывать слуг.

Я слышала, как его шаги удалялись по коридору – тяжелые, размеренные, будто каждый шаг давался ему с трудом.

За дверью послышались приглушенные голоса, тихие всхлипы, шорох удаляющихся шагов. Бенедикт, наш старый дворецкий, прошел мимо моей комнаты, неся в дрожащих руках маленький чемодан. Его глаза, обычно такие спокойные и мудрые, были наполнены слезами. Он не посмотрел в мою сторону. Не смог.

Дом умирал. Не с грохотом, не с криками – тихо, как умирает свеча, когда фитиль догорает до конца.

“Вот уже и слуг рассчитали…” – подумала я, пытаясь придать себе хладнокровие.

Тишина в комнате давила на уши, словно я погрузилась под воду. Метка на запястье пульсировала глухим, навязчивым ритмом – не боль, не жар, а что-то среднее. Напоминание. Укор. Обещание.

Я провела пальцами по кружеву манжета, чувствуя под тонкой тканью пульсацию золотого узора. Он был живым. Он дышал. Он ждал.

Нет.

Я резко отдернула руку, словно обожглась.

Мне нужно было думать. Действовать. Что-то делать. Но мысли разбегались, как испуганные птицы, не давая схватить ни одной.

Отец сказал, что мы справимся. Но я видела пустоту в его глазах. Видела, как дрожат его руки. Мы не справимся. Не такими темпами.

И тогда, сквозь туман отчаяния, в сознании всплыла снова мысль. Темная. Запретная. Шепчущая голосом самой ночи.

Библиотека.

Там, в дальнем углу, за массивным дубовым шкафом с трактатами по истории и геральдике, был еще один шкаф. Меньше. Старее. Запертый на тяжелый медный замок, который отец никогда не открывал при мне.

«Там ничего интересного, Ди, – говорил он, когда я тянулась к странной резьбе на дверце. – Старые бумаги. Пыль. Не трогай. Только прошу тебя, не открывай его. Ради меня…».

Но я видела, как он иногда стоял перед этим шкафом. Один. В полной тишине. С выражением лица, которого я не понимала – не страх, не грусть, а что-то среднее. Обычно это происходило в моменты, когда нависала угроза банкротства.

Я поднялась с кресла. Ноги были ватными, но я заставила себя сделать шаг. Потом еще один.

Коридор встретил меня полумраком и запахом воска – нашего семейного воска с приятным запахом уюта.

Я шла, не глядя по сторонам, чувствуя, как стены словно сдвигаются, сужая пространство. Портреты предков на стенах смотрели на меня с немым осуждением. Или с жалостью? Я не могла понять.

Библиотека встретила меня тишиной и пылью.

Воздух здесь был другим – густым, старым, пропитанным запахом бумаги, кожи и чего-то еще. Чего-то металлического. Как будто здесь когда-то пролили кровь.

Я подошла к дальнему шкафу.

Он был меньше остальных, вырезан из темного, почти черного дерева. Резьба на дверцах изображала не гербы и не цветы, а странные, переплетающиеся узоры – не то змеи, не то корни, не то письмена на забытом языке. В центре – медный замок, тусклый от времени, с ключом, который так и остался в скважине. Отец доверял мне. Доверял моему слову. И если я обещала не открывать его, то не стану.

Рука дрогнула, когда я потянулась к ключу.

Пальцы были холодными, непослушными. Ключ повернулся с тихим, скрипучим звуком, который прозвучал в тишине как выстрел.

Дверца отворилась.

И меня ударил запах.

Не пыль. Не бумага. Что-то сладковатое, тяжелое, тошнотворное. Я инстинктивно прикрыла рот ладонью, но было поздно – запах уже заполз в легкие.

Книги.

Глава 42

Они стояли на полках плотным рядом, но выглядели не как книги. Переплеты были сделаны из чего-то… неправильного. Кожа? Но не телячья, не козья.

Слишком тонкая. Слишком…

Фу! Я даже знать не хочу, что это когда-то было человеком.

Одна книга, самая толстая, в центре полки, имела на обложке странный узор – как будто кто-то провел пальцем по влажной поверхности, оставив след, который так и не высох.

Я протянула руку, чтобы взять одну из них.

И отдернула, как от огня.

Книга шепнула.

Не звук. Не слово. Ощущение. Как будто чей-то голос прошел прямо по коже, по нервам, оставив после себя ледяной след. Я не разобрала слов, но почувствовала смысл. Приди. Посмотри. Узнай.

Сердце колотилось так сильно, что ребра ныли. Дыхание сбилось. Но я не ушла. Не смогла.

Отчаяние – странный советчик. Оно не дает думать. Оно толкает. Заставляет делать то, от чего в обычном состоянии ты бы отшатнулась в ужасе.

Я взяла самую тонкую книгу.

Переплет был теплым. Почти горячим. Я открыла ее.

Страницы были сделаны из странной бумаги. Тонкие, полупрозрачные листы, на которых буквы были написаны не чернилами, а чем-то темным, густым, что слегка поблескивало при свете. Буквы шевелились.

Не буквально. Но стоило задержать на них взгляд, как они начинали перетекать, менять форму, складываясь в новые слова, новые фразы.

Ритуал Призыва.

Я пролистала дальше.

Иллюстраций не было. Только текст. Но он был не на том языке, на котором я читала обычно. Слова были знакомыми, но расставленными в таком порядке, что смысл просачивался в сознание каплями, медленно, мучительно.

Нарисуй круг. Разденься догола. Предстань пред оком Хаоса в первозданном виде…

Призови Хаос. Не имя. Заклинание и желание. Истинное. Отчаянное.

Если твоя душа достойна – Он явит часть Себя. Чтобы услышать. Чтобы оценить. Чтобы… заключить сделку.

Дальше шли условия. Требования. Предупреждения.

Цена будет равна ценности твоей души.

Если ты лжешь – Он узнает.

Если ты слаба – Он поглотит.

Если ты сильна – Он даст тебе силу. Но помни: сила Хаоса не бывает бесплатной. Она всегда берет больше, чем дает.

Если ты будешь с кем-то, Хаос не явит себя. Хаос не любит свидетелей.

Я закрыла книгу.

Руки дрожали так сильно, что страницы зашелестели, как будто книга смеялась.

Хаос.

Слово повисло в воздухе, тяжелое, как камень. Я слышала о Нем. Шепотом. В разговорах, которые обрывались, когда я входила в комнату. «Проклятый». «Тот, кто забирает души». «Тот, кто дает силу ценой всего».

И я подумала об отце.

О его глазах, когда он говорил: «Твоя жизнь – не разменная монета».

О его руках, которые дрожали, когда он подписывал бумаги о банкротстве.

О его любви – тихой, безграничной, готовой на все.

И я подумала о себе.

О метке, которая пульсировала на запястье, напоминая о том, что я не свободна. Что мое тело предает меня. Что я хочу того, кто уничтожил меня.

О гордости, которая была единственным, что у меня осталось.

Об отчаянии, которое заползало под кожу, как яд.

Если моя душа хоть чего-то стоит…

Мысль прозвучала в голове тихо, почти неслышно. Но она была.

Я посмотрела на книгу.

Она лежала на столе, раскрытая, как будто ждала. Страницы слегка шевелились, хотя в комнате не было сквозняка. Буквы перетекали, складываясь в новые узоры, новые обещания, новые угрозы.

Я сделала глубокий вдох.

Воздух был густым, сладковатым, тошнотворным. Он втягивался в легкие, в голову, в душу.

Хорошо.

Я не знала, кому говорю. Себе? Книге? Тому, кто, возможно, слушал?

Ладно. Если моя душа хоть чего-то стоит… пусть Он придет. Пусть услышит. Пусть… поможет.

Я не верила. Точнее, верила, но не до конца. Но отчаяние – странный союзник веры. Оно заставляет надеяться там, где надежды нет.

Я начала готовиться. Нужно прочитать всё, что есть про ритуал.

И только бы папа не вошел! И не узнал, что я задумала. Я прижала книгу к груди, словно темное сокровище.

Наверное, будет лучше, если я ознакомлюсь с ритуалом в своей комнате. Там хотя бы можно закрыться…

Глава 43. Дракон

Колеса кареты стучали по булыжнику, выбивая нервный, сбивчивый ритм. Вечер давил на стекло черной, непроницаемой массой, но внутри меня горело нечто куда более жаркое, чем уголь в камине.

Я ехал к Лорану.

Мысль казалась абсурдной даже мне самому. Зачем? Чтобы увидеть сытое лицо подлеца, который еще вчера готов был целовать мне сапоги, умоляя спасти его любовь? Или чтобы убедиться, что он действительно не плюнул на свои клятвы и поехал к ней?

Карета остановилась у знакомого особняка де Вермонов. Когда-то это место стало моим домом. Моим убежищем.

Фасад тонул во мраке, лишь несколько фонарей слабо освещали подъезд. Слуги выглядели сонными, но когда я ступил на крыльцо, оживились. Дверь тут же открылась, не успел я обрушить на нее стук.

Дворецкий, седой и почтенный, встретил меня в холле.

– Графа нет дома, милорд, – произнес он, кланяясь ниже, чем требовал этикет. В его глазах плескался страх. Они все чувствовали. Чувствовали, что я не в духе.

– Где он? – мой голос прозвучал тише, чем я планировал. Опасно тихо.

– Господин Лоран уехал около часа назад, – дворецкий замялся, нервно теребя манжету. – Он… Он взял обручальное кольцо. И букет. Сказал, что едет делать предложение.

Воздух в холле сгустился. Я почувствовал, как внутри, под ребрами, шевельнулся дракон. Тяжелый, горячий ком ярости расправил крылья, обретая хищную форму.

– К кому он поехал? – спросил я, хотя уже знал ответ. Знал и ненавидел его.

Дворецкий опустил глаза.

– Он не сказал… Но сказал, что поехал делать предложение… Ему что-то передать?

Я не ответил. Просто развернулся и вышел. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не остудил кипящую кровь.

Неужели он все-таки решился! Я ударил в дверь кареты от досады. Карета покачнулась, а лошади испуганно заржали.

– Тише, я же легонько, – вздохнул я, глядя на вмятину в двери.

Эта мысль жгла хуже любой метки. Он действительно поехал? После того, как назвал её банкротство «проблемой»? После того, как заявил, что она ему не нужна без приданого? Или жадность взяла верх? Может, он надеется, что отец Адианы в отчаянии отдаст её за бесценок, лишь бы спасти завод?

“Она откажет!” – шептал внутренний голос, когда я вспомнил, с каким презрением она отзывалась о Лоране. “Или согласится. Назло мне!” – спорил ревнивый дракон, сгорая в собственном огне подозрений. Образ её рук на его плечах, её губ на его коже… Ярость наполнила каждую клетку моего тела.

Я сел в карету. Кожа сиденья была холодной, но ладони горели.

«Чтобы я тебя больше не видела!»

Её слова пронзили память, острые, как осколки стекла. Она кричала это мне. Но сейчас она будет кричать это ему? Или согласится? Ради отца? Ради спасения семьи?

Ревность – странная вещь. Для дракона это не просто эмоция. Это физическая боль. Это желание вырвать глотку любому, кто посмеет приблизиться к тому, что принадлежит тебе. Даже если это «принадлежит» только по праву метки. Даже если она сама отвергает это право.

– Домой, – бросил я кучеру. – И быстрее.

В моем особняке было тихо. Слишком тихо. Слуги притаились, чувствуя настроение хозяина. Я прошел прямо в тайную комнату, скрытую за панелями библиотеки. Здесь хранились вещи, о которых не принято говорить вслух за ужином в высшем свете. Маленькие коллекции драконов, что жили здесь до меня.

Я подошел к стеклянной витрине. Внутри, на бархатной подушке, лежали они.

Плащ и маска.

Черные, как сама бездна. Ткань плаща была соткана из нитей, поглощающих свет. Маска. Зловещая. Древний орден убийц. А это – одежда их предводителя.

Мой предок, первый герцог Астариус, убил того человека собственными когтями. Убийца пытался проникнуть в спальню к жене герцога. Астариус не стал предавать его суду. Он убил, а потом снял с трупа маску и плащ и сохранил их. Как трофей. Как напоминание: не буди спящего дракона.

Я никогда не надевал их. Это было игрушкой, памятью о кровавом прошлом рода. Но сегодня… Сегодня я не был герцогом. Я не был светским львом. Я был тем, кто приходит в ночи. Тем, кто забирает свое.