Текст книги "Позор для истинной. Фальшивая свадьба (СИ)"

Автор книги: Кристина Юраш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Позор для истинной. Фальшивая свадьба

ПРОЛОГ

– Я передумал жениться на тебе, Адиана! Будет лучше, если я приберегу это кольцо для истинной.

Голос моего жениха прокатился по притихшему залу.

Мир остановился на полувдохе. Музыка оборвалась на полутакте.

Я посмотрела на руку жениха с кольцом. Вместо того, чтобы надеть его мне на палец, он сжал его в кулаке.

С его руки должна была капать кровь, но не капала. Я чувствовала, как он только что вырвал мое сердце и бросил на пол. И теперь у меня в груди зияющая дыра.

Лицо герцога, дракона Грера Астариуса, за мгновение изменилось. Нежность испарилась, словно её никогда и не существовало, оставив после себя лишь ледяную, отточенную маску презрения. Он поправил манжету движением, полным скуки, и посмотрел на меня сверху вниз. Так хищник смотрит на жука, случайно попавшего в сапог: без злобы, но с абсолютным правом раздавить.

Воздух стал вязким, тяжелым. Дурнота подступила к горлу комом.

Что происходит? Почему? Мой мозг лихорадочно искал ответ, цепляясь за обрывки вчерашних клятв, но реальность трещала по швам.

– Я передумал! – громко объявил он гостям, отпуская мою дрожащую руку.

Моя кожа там, где он касался, мгновенно пошла мурашками, будто обожженная морозом.

– Свадьбы не будет! Я прекрасно понимаю, что твоя семья уже подсчитала выгоды от брака. Впрочем, считать вы умеете. Именно поэтому отказали большинству женихов, посчитав их недостаточно богатыми и знатными… Это при условии, что у вас самих нет даже титула…

Гости заволновались, зашептались.

В воцарившейся тишине передо мной стоял холодный и прекрасный хищник с холодными глазами в роскошном костюме жениха, глядя на меня васильковыми глазами с опущенным уголком, отчего его лицо всегда имело скорбное выражение.

Он был великолепен. Слово «красивый» было слишком блёклым, слишком человеческим для этой угрожающей мощи.

Высокий, с широкими плечами, он излучал такую силу, что жрец рядом с ним казался хрупкой тростинкой. Но была в его внешности роковая деталь, от которой у меня всегда перехватывало дыхание: тонкий, серебристый шрам, пересекающий его левую бровь и уходящий к виску. Говорили, это след тёмной магии, которой он увлекался в юности. Этот шрам не уродовал его лицо, а придавал ему выражение вечной, холодной насмешки над смертными.

Его лицо было высечено из мрамора: резкие скулы, прямой, чуть горбатый нос, придающий профилю хищную благородность. Губы, ещё утром шептавшие мне клятвы верности, теперь обнажили зубы в надменном оскале.

– Что?.. – мой голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот.

Я любила его. Боги, как же я его любила! Любила до дрожи в коленях, до боли в рёбрах от слишком частого стука сердца.

Зал взорвался.

Сначала робкий, неуверенный смешок в задних рядах гостей. Потом кто-то фыркнул громче.

И вот уже весь зал грохотал. Этот смех был не звуком – он был физической силой. Лавина, сметающая всё живое, давящая на барабанные перепонки, вызывающая тошноту.

Они смеялись. Смеялись надо мной.

– Ну конечно! – донеслось из толпы. – Кто бы мог подумать? Дочь какого-то там фабриканта сальных свечей возомнила себя равной крови драконов!

– Она думала, он купится на её приданое? Ха! Ему под стать принцессы, а не эта выскочка!

– Смотрите, как она побледнела! Невеста-неудачница! Теперь ни один порядочный дом не возьмёт её даже в служанки!

Жар стыда поднялся от пят до макушки, сжигая кожу изнутри. Мне казалось, что я горю заживо. Ноги стали ватными, земля уходила из-под подошв. Я хотела провалиться сквозь каменный пол, раствориться в тени, исчезнуть навсегда. Но я была пригвождена к месту этим смехом, этим взглядом несостоявшегося жениха, который наблюдал за моей агонией с любопытством божества.

В его глазах цвета стали не было ни капли раскаяния. Только холодный расчёт и... скука? Будто он уже получил то, что хотел, и теперь игра ему наскучила.

Что-то внутри меня надломилось. Сухой, хрустящий звук, словно ломается позвоночник. Но вместо того, чтобы рассыпаться в прах, осколки этого «что-то» превратились в лезвия. Боль была такой острой, такой невыносимой, что она выжгла страх дотла. Осталась только ярость. Горькая, чёрная, спасительная ярость.

– Ты... ты знал, что всё так будет? Знал?! – прошептала я страшным голосом.

Слёзы наконец хлынули из глаз, размывая его прекрасный, ненавистный образ в цветное пятно.

– Ты позволил мне любить тебя! Ты делал вид, что любишь меня! Даже когда рассказывал о счастливом будущем, ты знал, что его не будет!

– Да ладно тебе, – небрежно усмехнулся Грер, бросив быстрый взгляд на кого-то из гостей, ища подтверждения своей правоты. – Я думаю, что ты обязательно будешь счастлива. Но не со мной. Найдётся хороший жених и для тебя… Быть может, даже скорее, чем думаешь…

– После такого? Вряд ли! – послышался чей-то пьяный голос из толпы. – Второсортная невеста мало кому нужна, когда вокруг столько красавиц с хорошей репутацией! А это уже, простите… второй сорт!

– Значит, все слова о любви были ложью? – прошептала я, хотя внутри уже знала ответ. Он лгал. Лгал, глядя мне в глаза так глубоко, что я тонула. Лгал, целуя мои пальцы с такой нежностью. Лгал, обнимая так, что я чувствовала себя единственной женщиной во вселенной.

– Любовь – удел слабых, девочка, – отрезал он, и его голос прозвучал так буднично, будто обсуждал погоду. – А ты, привередливая невеста, и твой жадный отец, который заломил за тебя непомерную цену, нуждаетесь в уроке скромности! Так что я вам его преподал.

Что-то внутри меня надломилось. Хрупкая скорлупа надежды рассыпалась в прах.

Я сделала шаг вперёд. Толпа притихла, чувствуя перемену.

– В уроке скромности? – мой голос окреп, став звонким и жёстким, как сталь. – Ты думаешь, я позволю тебе растоптать меня и остаться безнаказанным, ты, самовлюблённое чудовище в человеческой коже?

Грер слегка приподнял бровь, словно забавляясь моей вспышкой.

– Ты... – мой голос сорвался, но я выдавила слова, выплёвывая их ему в лицо. – Ты думал, я просто так проглочу это? Ты думал, я твоя игрушка?

Дракон чуть приподнял бровь, тот самый шрам на его лице дёрнулся, придавая ему выражение скучающего хищника.

– По сути, да. Разве не очевидно?

Я рванула руку к пальцу. Помолвочное кольцо – тяжёлое, холодное золото с рубином, символизирующим кровь дракона, – впилось в кожу. Я не почувствовала боли, когда срывала его. Металл резал плоть, цеплялся за кость, сдирал кожу вместе с мясом. Теплая жидкость потекла по руке, но я не обратила внимания. Боль была сладкой. Она возвращала мне контроль. Она делала меня реальной.

Резким движением я швырнула кольцо ему в лицо, но не попала.

Оно лишь звякнуло о бронзовую пуговицу его мундира и упало на пол, покатившись по мрамору, словно кровавая слеза.

– Забери свою ложь! Забери свои подачки! – кричала я, и слёзы текли по щекам, но подбородок был высоко поднят. – Ты не герцог. Ты ничтожество! Твой титул – грязь, твоя честь – фикция, а твоя душа... если она у тебя есть – чернее этой ночи! Пусть весь мир видит, кто ты на самом деле! Лжец! Предатель!

Я выкрикивала каждое слово, вкладывая в него всю свою боль, всё своё унижение. Я хотела ранить его так же сильно, как он ранил меня. Хотела, чтобы этот идеальный фасад треснул.

Но он лишь усмехнулся. Ещё шире. Его улыбка была холодной, жестокой и пугающе красивой.

– Что ж! Браво! Истерика удалась, – произнёс он, обращаясь уже не ко мне, а к залу. – Можете расходиться. Свадьба окончена!

Мир покачнулся. Ноги стали ватными. Гордость покинула меня, оставив лишь пустоту и леденящий ужас перед тем, что ждёт за этими дверями. Позор. Слухи, которые будут шептаться за спиной годами. Одиночество.

– Будь ты проклят, дракон! – закричала я, и мой голос эхом разнёсся под сводами храма, заставляя некоторых гостей вздрогнуть. – Пусть твоя душа сгниёт в одиночестве! Пусть твой огонь обернётся пеплом! Пусть любовь принесёт тебе столько страданий, сколько принесла мне! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!

Зал ахнул. Никто не смел так говорить с Герцогом-Драконом. Никто.

Грер сузил глаза. В глубине его зрачков мелькнуло что-то тёмное, первобытное, опасное. Золотые искры вспыхнули в васильковой синеве. Он промолчал, лишь холодно усмехнувшись уголком рта, но воздух вокруг него задрожал от сдерживаемой силы.

Я развернулась и побежала. Бежала прочь от смеха, от его холодных глаз, от собственного разбитого сердца. Тяжёлый шёлк платья путался в ногах, шлейф остался где-то позади, волочась по полу, как отрезанный кусок моей прошлой жизни.

У выхода меня встретил отец.

Он стоял бледный как полотно, его руки тряслись. Он не сказал ни слова, просто раскрыл объятия, и я рухнула в них, зарыдав в голос, пряча лицо в его дорогом, пахнущем табаком сюртуке.

– Папа... папа, прости... – всхлипывала я, чувствуя, как его сердце колотится о мою грудь.

Он крепко обнял меня, шепча какие-то бессвязные слова утешения и защищая от взглядов проходящих мимо гостей, которые продолжали хихикать, тыкая на нас пальцами.

«Позор… Надо будет отозвать приглашение на званый ужин для семьи Фермор! Надо успеть сказать дворецкому!» – донеслись до меня обрывки чужих жизней, где мы больше не имели места.

И тут я почувствовала, словно на мою руку пролился кипяток.

Я дёрнулась, ощущая жгучую, нестерпимую боль на предплечье, там, где сквозь тонкую белизну кожи проступали синие вены. Будто под кожу вогнали раскалённые иглы и начали медленно вращать их.

– Ой! – вырвалось у меня. Я отстранилась, глядя на свою руку.

– Что такое, Ди? – голос отца дрогнул.

– Больно, – прошептала я, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Руку трясло.

Прямо на коже, на моих глазах, проступал узор. Золотые линии, пульсирующие жаром, сливались в сложный, древний знак. Они не просто рисовались – они прожигали путь к костям. Пальцы дрожали, а я тёрла это место, пытаясь стереть несуществующее клеймо, но боль только усиливалась, становясь частью меня.

– Метка истинности, – прошептал отец, поднимая седые брови. В его голосе звучал ужас, смешанный с благоговением. Он медленно поднял взгляд, переводя его через зал. На Грера.

Я подняла глаза сквозь пелену слёз.

Несостоявшийся жених стоял в десяти шагах от нас. Он больше не улыбался. Маска безразличия треснула и осыпалась. Его лицо исказила гримаса шока, смешанного с первобытным ужасом.

Он смотрел на свою руку, где точно такой же огненный знак выжигал кожу, проникая ярким золотым светом сквозь тонкую манжету рубахи. Его зрачки расширились, поглотив синеву, превратив радужку в сплошное, пылающее золото. Он спрятал руку, прижал к себе, чтобы свет не привлёк внимания гостей, злорадно обсуждающих падение дома Фермор.

– Скажи всем… – тут же прошептал отец. – Покажи метку… И свадьба состоится…

Я в ужасе смотрела на горящее запястье и понимала самое страшное: я только что плюнула в лицо своей судьбе, а она, смеясь, ответила мне взаимностью.

– Нет, – прошептала я, пряча метку так, чтобы её никто не видел. – Я не хочу быть его женой! Поехали домой, пап… Я так хочу домой…

Глава 1

– Конечно, милая, – вздохнул отец. Он не знал, как меня утешить. Да сейчас меня ничто не способно утешить.

Мистер Фермор обернулся к герцогу, расправил плечи и с гордостью, которой позавидовали бы аристократы, произнес:

– Вы, господин, мерзавец! Знайте это. И живите с этим. Я надеюсь, судьба вас накажет.

Это все, что сказал отец, а потом развернулся и взял меня под локоть.

Он вел меня к карете, сжимая мой локоть так крепко, что рука онемела, но я не чувствовала боли.

Боль была где-то глубже, под ребрами, там, где еще минуту назад билось сердце, а теперь зияла черная, дымящаяся воронка.

Воздух был густым от шепотков. Каждый взгляд, брошенный нам в спину, ощущался как плевок.

Я не обернулась. Не могла. Но периферийным зрением, тем самым звериным чутьем, которое просыпается перед опасностью, я почувствовала Его.

Грер стоял у колонн собственного роскошного холла. Высокий, неподвижный, словно изваяние, высеченное из льда и высокомерия.

Он смотрел нам в спину. Я чувствовала тяжесть его взгляда между лопатками – горячую, давящую, невыносимую.

Метка на запястье дернулась, пульсируя жаром, и по моим венам пробежала странная, липкая волна. Это было не просто напоминание о связи. Это был зов.

Мое тело, предательское и глупое, вдруг вспомнило тепло его рук, запах его кожи – смеси мороза, стали и чего-то древнего, дикого. Меня потянуло к нему. Не разумом, а каждой клеткой, каждым нервом.

Ноги сами захотели сделать шаг назад, развернуться, броситься к нему и умолять, шептать, что я готова на все, лишь бы быть с ним.

Метка тянула меня к нему, как магнит к железу, обещая покой, если я только сдамся.

Эта мысль обожгла меня сильнее, чем унижение в зале. Гадливость поднялась из самого желудка, смешиваясь с яростью. Как он смеет? Как смеет моя собственная плоть желать того, кто только что растоптал мою душу?

«Нет», – пронеслось в голове громче любого крика.

Я вцепилась ногтями в ладонь, пока острая боль не отрезвила разум. Я не буду его игрушкой. Не сейчас, не никогда.

Я выпрямила спину, игнорируя дрожь в коленях, и заставила себя сделать шаг к карете. Гордость была единственным щитом, оставшимся у меня. Если я обернусь сейчас, я погибну.

Отец помог сесть мне в карету. Если раньше я боялась испачкать красивое свадебное платье, то теперь мне было уже все равно. Шелк шуршал, словно сухие листья, когда я забиралась внутрь.

Я рывком дернула тяжелую бархатную штору кареты, отсекая образ дракона, отсекая весь мир.

Ткань упала, поглотив свет, и мы остались в полумраке, пахнущем старой кожей, пылью и духами – воспоминаниями о том, как сердце замирало в предвкушении счастья еще час назад.

– Ди... – голос отца дрогнул и сломался.

Я прижала ладонь к горящему запястью, сквозь кружево платья чувствуя, как кожа под ним вздымается жаром, пытаясь заглушить этот проклятый зов собственной болью.

Слезы наконец прорвали плотину. Они текли тихо, без всхлипываний, просто оставляя соленые дорожки на щеках, остывая на ветру, пробивающемся сквозь щели кареты.

Я ненавидела его. Ненавидела Грера каждой клеткой своего тела, каждым осколком той разбитой вазы, что теперь называлась моей душой. Я ненавидела эту тягу, это животное желание вернуться, которое он пробудил во мне против моей воли.

Я хотела, чтобы он сгорел. Хотела, чтобы его драконья суть выжгла его изнутри так же, как эта проклятая метка выжигала меня.

Карета тронулась, колеса застучали по булыжнику, выбивая ритм моего позора.

– Я одобряю твое решение, дочь, – вдруг произнес отец.

Глава 2

Его голос прозвучал странно твердо в этом мерно раскачивающемся полумраке кареты.

Он накрыл мою свободную руку своей – шершавой, теплой, живой.

– Я горжусь тобой. Ты сказала ему правду. Ты не согласилась быть игрушкой в руках этого негодяя, даже ценой собственного счастья. Ты поступила как Фермор.

Я подняла на него глаза.

В полумраке его лицо казалось постаревшим лет на десять, но в глубине зрачков горела та самая сталь, которая когда-то позволила ему построить торговую империю почти из ничего.

В этот момент реальность дрогнула, и меня отбросило назад, на пять лет. В другой мир. В серую, тусклую квартиру, где пахло сыростью и дешевым освежителем, который имитировал запах «химической клубники».

Мне было четыре, когда папа вышел за хлебом. Просто за хлебом. Утро было обычным, солнечным. Он поцеловал меня в макушку, сказал: «Будь умницей, сейчас вернусь», и закрыл дверь.

Он не вернулся. Никогда. Поиграл в семью и решил, что с него хватит. Я слышала потом, как мать разговаривала с ним по телефону. Как рыдала. И слышала его голос. «Он выяснил, что он не готов к семье. Да, он хотел ребенка. Он выпрашивал его у матери… Но сейчас он понял, что еще не созрел для семьи… Тем более, что он хотел сына…». И помню, как рыдала мама: «Да я готова родить тебе сына… Готова! Только вернись, Игорь, прошу тебя…». Я никогда не видела, чтобы кто-то так унижался перед другим.

Отец больше не появлялся в моей жизни.

Мать после этого превратилась в фурию, сотканную из истерики и желчи. Она срывалась на мне за каждый разбитый стакан, за каждый громкий звук.

– Если бы ты родилась сыном, он бы остался! – кричала она, тряся меня за плечи так, что зубы стучали. – Ты виновата! Это из-за тебя он ушел!

Я выросла с этим камнем вины в груди. С убеждением, что я – ошибка. Ошибка, которая стоила матери сердца.

Потом психологи, которые объясняли мне, что это был просто предлог. Что я не виновата в поведении взрослых. Что они инфантильные. Но это было так трудно принять…

Я возвращалась с очередной консультации на такси, пытаясь сдержать слезы, чтобы не реветь перед незнакомым человеком. Я помню, они так и стояли в моих глазах, когда на мгновенье я подняла их и увидела, что в нас летит другая машина. Я не успела закричать. Все случилось очень быстро.

Очнулась я не в реанимации и не в палате. А на роскошной кровати. Рядом в кресле спал мой будущий папа. Настоящий. Он переживал, что его дочке становилось все хуже, поэтому не отходил от кровати.

«Опасность миновала. Болезнь отступила. Она просто потеряла память!» – утешали отца врачи. «Но она жива!» – выдыхал он. «Она вспомнит. Все обязательно вспомнит…»

Я не вспомнила. Я выучила.

Он приходил домой каждый вечер. Он смеялся, пачкая усы чаем. Он учил меня различать сорта воска. Он любил меня просто за то, что я есть. За то, что я его дочь. Он стал моим искуплением, моим доказательством того, что со мной все в порядке.

И сейчас, глядя на его поседевшие виски, я поняла, что готова умереть, лишь бы не видеть боль в его глазах.

– Мы справимся, папа, – прошептала я, сжимая его руку в ответ. Мои пальцы были ледяными и дрожащими, его – сухими и горячими. – Мы всегда справлялись.

Но карета уже въезжала в ворота нашего особняка, и атмосфера здесь изменилась. Воздух, обычно пахнущий цветущим жасмином из оранжереи и сладким ароматом наших знаменитых ароматных свечей, теперь казался спертым, тревожным.

Слуги не выбежали встречать нас с привычной суетливой радостью. Они столпились у крыльца, бледные, опустившие глаза, перешептываясь, как листья на ветру. Слухи уже дошли даже до сюда. Они уже знали, что жених бросил меня перед алтарем.

Дворецкий, старый Бенедикт, встретил нас у подножья лестницы. Его лицо было непроницаемо, но руки, принимавшие мой плащ, предательски дрожали.

Едва мы ступили на мраморный пол холла, как из бокового коридора вылетел поверенный. Он был без шляпы, растрёпанный, с листом бумаги в руке, который он сжимал так, будто это был приговор.

– Господин Фермор! – выдохнул он, едва завидев отца. – Слава богам, вы вернулись! Вот... Вот пришло!

Глава 3

Отец резко выпрямился. Он взял письмо. Я видела, как его пальцы, обычно уверенные и твердые, слегка задрожали, касаясь плотной бумаги с сургучной печатью одного из крупнейших торговых домов столицы.

Он пробежал глазами строки. И побледнел. Так бледнеют люди, которые читают приговор. Цвет покинул его щеки, оставив тени под глазами. Письмо хрустнуло в его кулаке.

– Что там? – шепот вырвался у меня раньше, чем я успела испугаться. Мой желудок скрутило холодным узлом. – Папа, что случилось?

Он медленно поднял голову. В его глазах плескался ужас, который он отчаянно пытался скрыть за маской спокойствия.

– Ничего, Ди, – голос его звучал сдавленно, будто горло перехватило невидимой петлей. – Ерунда. Недоразумение. Всё хорошо, доченька. Иди отдыхай. Тебе нужно прийти в себя.

– Нет! – я сделала шаг вперед, и моя юбка прошелестела в тишине холла слишком громко. – Покажи мне. Я не ребенок. Я видела худшее сегодня, папа. Хуже уже не будет.

– С тебя достаточно боли на сегодня, – отрезал он, и в его голосе прорвалась сталь. Он посерел всем лицом, но гордо расправил плечи, словно пытаясь закрыть собой всю беду мира. – Это моя боль. Моя ответственность. Иди в комнату.

Он кивнул Бенедикту, и меня, словно маленькую девочку, повели по лестнице. Служанки, молчаливые тени, окружили меня в спальне. Они раздевали меня, расстёгивая крючки свадебного платья, снимая туфли, но ни одна не произнесла ни слова.

Изо всех сил я старательно прятала метку – символ моего позора. Она жгла и напоминала мне о нём.

Тишина была гуще обычного. Они боялись. Боялись меня, боялись будущего, боялись того, что витало в воздухе вместе с запахом воска, который вдруг показался мне запахом погребальной свечи.

Когда они ушли, закрыв за собой дверь на защёлку, я не легла.

Я сбросила тяжёлый шёлк халата, осталась в одной тонкой сорочке и босиком подошла к окну. Ночь давила на стекло, чёрная и беззвёздная, как моя душа.

И тут меня скрутило.

Метка, которую я так старательно прятала под кружевом манжета, вдруг вспыхнула с новой силой. Это был не просто жар. Это было что-то непередаваемое. Будто под кожу ввели раскалённую иглу и начали медленно, методично вращать её, затрагивая нервы, мышцы, кости.

Я вскрикнула, хватаясь за запястье, и согнулась пополам, опираясь лбом о холодное стекло окна.

– Нет... только не это... – прошептала я, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

Но тело не слушалось. Метка работала как яд, выжигающий разум. Волна жара прокатилась от руки вниз по животу, заставляя колени дрожать, а дыхание сбиваться.

В голове возник образ. Не его холодная маска презрения из зала, а нечто иное. Тепло его рук. Запах мороза и стали. Тяжёлый, властный взгляд, который раньше казался любовью, а теперь... теперь он звал.

Моё тело вспомнило каждое его прикосновение. Кожа горела там, где он касался меня утром. Мне захотелось, чтобы он был здесь. Прямо сейчас. Чтобы он обнял меня, прижал к себе, заглушил эту боль своим жаром. Чтобы его голос, такой жестокий час назад, прошептал мне что-то нежное. Я хотела его. Так сильно, что словами не передать…

– Какая же я дура... – всхлипнула я, сползая по стеклу на пол. – Какая жалкая, слабая дура.