Текст книги "Платье для смерти (ЛП)"

Автор книги: Кристин ДеМайо-Райс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

«Она в порядке?».

«С ума сошла, я думаю».

«Тебя нашли не в капусте».

– Чему ты улыбаешься? – спросила мама, когда они слетели в туннель, и сигнал отключился.

– Джереми пишет целыми словами. Мне это нравится.

– Он слишком шикарен для тебя.

– Он придурок, – сказала Лора, но она все еще улыбалась.

В тот вечер, когда мама встретилась с Джереми, любовником Лоры, а не с Джереми – боссом, был редкий ноябрьский снегопад. Ветер не мешал, белым хлопьям спиралями опускаться на его черные ресницы оставаясь, там, на секунду, прежде чем растаять. У него тогда была короткая борода, такую же светлую, как и летящие хлопья, и он был восхитителен во всех отношениях, обнимал ее и улыбался легко, как будто единственное место, где он хотел быть, – гулять с ней по кварталу в Бруклине.

Он настоял на том, чтобы купить цветы, хотя маме бы стало от этого еще более неловко. Или нет. Все было не похоже на прошлые знакомства с родителями. И, конечно, никто из ее парней не был таким высоким, значимым и известный, как Джереми Сент – Джеймс. Она провела пол утра в ванной, размышляя, следует, ли ей принарядится, лучше пахнуть или попытаться выглядеть как девушки из общества Джереми.

Но для мамы она была прекрасна, верно? Все ее косвенные и прямые обвинения в том, что Лору использовали для какой – то гнусной цели, указывали на тот факт, что в ее отношениях были вопросы, которые мама видела, даже не встретившись с ним. И это раздражало Лору, потому что она предполагала, что их разногласия связаны с не столь значимыми вещами, и маму они беспокоить не должны.

Несмотря на все ухмылки матери, закатанные глаза и поджатые губы, когда Лора говорила о Джереми, мама тепло улыбнулась, когда они пришли в ресторан, и сказала ему, что слышала о нем «так много хорошего».

У них было много общего: и пальцы, попавшие под иглы швейных машин, и ожоги на руках, полученные от отпаривателей. Они оба знали, как починить машинку Мерроу и повернуть простежку, не растягивая ткань. У них были истории и анекдоты, и они смеялись над одними и теми же старыми портняжными шутками. Лоре казалось, что все идет хорошо, и она отлучилась в дамскую комнату, когда принесли чек.

Все изменилось, когда она вернулась к столу. Не страшно, ничего такого, что могло бы смутить обычно чувствительного человека, и не потому, что Джереми уже позаботился о чеке, тайком отдав официанту свою карточку, когда они прибыли. И дело было не в огромном объеме ужина, который Лора оставила после себя в качестве подношения своим нервам. Изменением было просто в отсутствие болтовни и смеха, как будто она взяла его с собой в ванную и оставила там, на раковине после того, как вымыла руки.

Когда они с Джереми шли к вокзалу, Лора наконец спросил его, не произошло ли что – нибудь, когда она выходила.

Он ответил так, словно ждал, когда она спросит.

– Знаю, что когда – нибудь ты все равно об этом узнаешь, но чем больше я об этом думаю… – Он остановился посреди улицы и склонил голову.

– Джереми, что?

Он поднял на нее смеющиеся глаза.

– Я имею в виду, у нее было такое же выражение лица, когда она это говорила. Говорила на полном серьезе…. – он засмеялся. – Это … я имею в виду, это даже смешно. Она сказала: «Я знаю, что ты используешь мою дочь из – за ее способностей». И забавно то, что она была так уверена в этом, нет, не омерзительно, но, как – будто это было неправильно, хотя… подожди, нет. Я не говорю, что она поняла это правильно, но … – Ему пришлось прислониться к парковочному счетчику, он так смеялся. Это случалось так редко и так красиво выглядело то, как он терял контроль, что она тоже засмеялась.

Лора улыбнулась, вспомнив это, когда они с мамой добрались до переднего крыльца. Свет у Руби был включен, и она подумала уговорить сестру помочь маме узнать больше об этом платье. Вернувшись обратно в Бруклин с единственной целью узнать о шафрановом платье Брунико, Лора не собиралась ложиться спать без полного и полного учета

У входной двери обнаружился конверт из плотной бумаги. Мама взяла его, открыла и вытащила три небольших конверта.

– Что это? – спросила Лора, заметя свое имя на одном из них.

Мама сунула их обратно в конверт побольше.

– Ничего.

Лора схватила конверт и повернулась спиной к маме. Три белых конверта были маркированы: Лаура, Руби, Джоселин.

– Что это, мама?

– Сначала я посмотрю их.

Руби вышла из своей квартиры в сад в штанах для йоги и майке.

– В чем дело? – За ней шла Элейн, одетая с ног до головы в «Lululemon», как будто специально для нее сшитый. Элейн была первой у Руби после Томасины, и ее худая с надписями задница йоги ни подпрыгивала при каждом шаге. Несмотря на это, она вела себя так, будто была постоянной девушкой Руби. Лоре стало ее жалко.

– Мы получили эти конверты, – сказала Лора. – А теперь у нее срыв.

Руби встала руки в боки.

– Мама? В чем дело?

В свете уличных фонарей в глазах матери отчетливо виделась неприкрытая тревога, и Лора впервые подумала, насколько старо выглядит ее мать.

Мама приглушенно сказала.

– Я знал это, как только увидела. – Она посмотрела через улицу и вздохнула. – Это почерк твоего отца.

Глава 4

Мама налила три стакана вина из коробки на прилавке. Оставив Элейн в квартире внизу, Руби залезла на стул у двери с ногами, обхватив руками колени. Увлечение йогой сделало ее еще стройнее и гибче, чем раньше. Мама дала Руби стакан, который она зажала между колен. Лора взяла последний.

Джимми, их сосед и домовладелец, не был большим любителем вина. Симпатичный полицейский в отставке, у него было много свободного времени, и большую его часть он проводил рядом с мамой. Когда он три месяца назад прогнал репортеров от дверей обрезом, Лора решила, что он пьян или сошел с ума. Оказалось, ни то, ни другое.

– Думаю, тебе следует их сжечь, – сказал Джимми, как будто читая мысли Лоры.

– Хорошо, что твоя бывшая жена так и не появилась, – сказала мама. – Мне нужно поглядывать себе за спину.

– Может, уже покончим с этим? – Заныла Руби. – Лора и я должны идти к Стью.

– Нет, я не пойду, – сказала Лора. – Я должна вернуться на работу.

– Уже девять часов, – возразила Руби.

– И что? У меня, знаешь ли, две работы.

– Брось одну и начни нормальную жизнь.

– Зачем? Чтобы научиться сидеть с лодыжками за ушами и носить треники целый день?

Джимми прервал их.

– Это то, о чем ты рассказывала? – спросил он маму. – Эти две? Вот так?

– С тех пор как начали говорить – Мама взяла свой конверт из кучи. – Начну – ка я первой. – Она вскрыла его, развернула лист бумаги и прочитала вслух:

«Дорогая Джоселин,

Прошло много времени с тех пор, как мы разговаривали. Я надеюсь, что с тобой все в порядке.

– Двадцать лет назад, – вмешалась Лора.

– Вы, – сказал Джимми, тыкая в них пальцем – помолчите обе.

– Иди к черту.

– Серьезно. – сказала Руби.

– Кто этот парень? – Лора спросила Руби. – Где он был, когда мы ели лапшу быстрого приготовления два раза в день?

Взглянув на Джимми, Руби, фыркнула:

– Да, где ты был?

– Достаточно! – прикрикнула мать. – Этот маленький водевиль тянется с десятого класса. Устраиваете спектакль, когда хотите чего – то избежать, но сегодня у меня нет настроения смотреть на это. Я уже перестала ждать писем, и вот они пришли, так что заткнитесь, пока я их не сожгла прямо здесь.

Мама откашлялась и снова начала читать:

«Я знаю, что это должно быть неожиданно после стольких лет получить это письмо. Двадцать лет. Я много чего хотел сказать за это время. Это было нелегко. Хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделала ради воспитания девочек. Знаю, это было трудно. В жизни было столько обстоятельств, и ни на одно у меня нет объяснения.

Я вижу, ты сейчас живешь в Бруклине. Надеюсь, вам там нравится. Помню, раньше это был довольно опасный район, но, если девочки с тобой, все должно быть хорошо. Ну, надо идти. Удачи. Джозеф».

– Что, черт побери, это было? – спросила Руби.

– Кого – то сбил грузовик с сиропом, – сказала Лора.

Папа внезапно показался менее страшным, менее интересным. Стариком, протягивающим пустые руки.

Руби, опрокинула в себя остатки вина и сказала:

– Я следующая.

Когда ее сестра открыла конверт, Лора сравнила толщину содержимого. Конверт в руках Лоры был толще, как письмо о зачислении против двух отказов. Она почувствовала ком в горле, как будто там у нее застряла пластиковая соломка, скрученная, концы которой торчали под острым углом, и не давали сглотнуть. Она попыталась прочистить горло, но обнаружила, что забыла как.

Руби начала читать свое письмо вслух. Как заметила Лора всего лишь половина страницы, написанная от руки.

«Дорогая, Руби!

Надеюсь, когда ты читаешь это, у тебя все хорошо. Я научил тебя дизайну одежды, и думаю, что ты в этом преуспела. Ты всегда была очень талантлива. Как – то я хотел покрасить свою комнату и подумал, что моя старшая дочь точно бы знала, какой цвет использовать..».

Остальное Лора не слышала. Это было слишком. Письмо к ней таким не будет. Оно должно быть длинней. И ей придется читать его при всех. Невидимая рука, сжимавшая ее горло, теперь схватила за сердце. Ребра стали сдавили постоянно расширяющиеся легкие. Боль пронзила ее грудь, сжала горло. Комната вокруг нее перестала существовать. Темнота в глазах заслонила все, кроме рта Руби, продолжавшей читать.

«…Самый лучший папа».

Внезапно все совсем потемнело. Воздух ударил ее по щекам холодом. Лора оказалась на заднем дворике. Она даже не знала, как туда попала.

– Дыши. – раздался голос Джимми.

Она вдохнула воздух через рот, сжимая железные перила, перекинулась через них и была уверена, что её сейчас вырвет, если желудок еще способен был ей подчинятся.

Мама гладила ее по спине.

– Что случилось?

– Паническая атака, – сказал Джимми. – Она была близка с ним?

– Он ушел, прежде чем я начала ходить, – огрызнулась Лора, оборачиваясь, приступ отступал, боль в груди стихла до чувства стеснения.

– Нет, – возразила Руби. – Кто тебе это сказал? Он ушел, когда нам было шесть и семь.

– Нет, я бы его помнила.

– Милая. – Мама положила руки на плечи Лоры. – Это правда. Вы были очень близки с ним. Ты так сильно переживала, когда он ушел … ты просто решила забыть обо всем.

– Нет. Серьезно. Мама, прекрати это.

– Да, – сказала Руби. – У тебя начались проблемы с недержанием, когда ты поняла, что он не вернется. И, каждый день после обеда я должна ходить за тобой и тащить тебя в ванну. И врезать любому, кто бы называл тебя грязнулей или обоссумом. Нас почти выгнали из Далтона.

Джимми усмехнулся.

– Да ты ходила под себя? О Боже! Ты умеешь преподносить сюрпризы.

Лора рванула внутрь, захлопнув за собой сетчатую дверь. Она схватила свой конверт. Она помнила приступ недержания мочи, но это не могло быть из – за папы. К тому времени он уже давно ушел. Память не могла ее подвести. Она разорвала конверт.

Руки дрожали, когда она разворачивала две страницы текста. Она надеялась, что там будет про погоду, цвета красок и формы облаков осенью. Может быть, он начал с самой младшей и просто устал после скучной двухстраничной оды.

– Милая, – сказала мама. – Тебе не нужно читать это, если не хочешь.

– Я не хочу читать это вслух.

– Все в порядке. – Мама подтолкнула Лору обратно к стулу за кухонным столом. – Просто присядь.

Руби налила себе еще вина и присела на другой стул. Джимми достал пиво из холодильника, с видом хозяина, и, хотя Лора полностью сосредоточилась на прочтении письма, не могла не отметить, что ни Руби, ни она, ни мама пиво не пили. Она склонилась над письмом.

Дорогая Лала,

– Это не для меня! – воскликнула она. – Кто такая Лала?

– Это ты, – ответила мама, и хотя Лора хотелось поспорить, это казалось бессмысленным, ведь она стерла несколько лет своей памяти.

Я видел твою фотографию в газете. Узнал тебя сразу. Не мог забыть эту улыбку. За двадцать лет она нисколько не изменилась.

– У меня все по – другому, – сказала она. – Он увидел меня в газете. Полагая, это ту, которая была в Sightings(Под прицелом)?

В прошлую среду Руби пришла к Лоре в швейный цех на 40–й улицы со своим ноутбуком, на экране которого красовалась шестая страница «Нью – Йорк Пост», и положила его поверх работы Лоры.

– Что ты делаешь? – воскликнула Лора. – Ты совсем поехала… – Она остановилась на полуслове, потому что Руби ткнула на фотографию, на которой она и Джереми садились в такси прошлой ночью. Он придерживал дверь открытой, пропуская ее вперед. Она повернулась к нему, он повернулся к ней лицом, и они оказались нос к носу. Они могли поцеловаться за секунду до этого или за секунду после.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала Руби.

– Дерьмо. – Сердце Лоры замерло, когда она прочитала короткую статью, написанную самым похотливым и безобразным образом.

– Секрет раскрыт. – Легкомысленное отношение Руби приводило в бешенство.

– На шестой странице? Они называют меня его лекальщиком. Они даже не упоминают «Портняжек». Боже, написано так, будто он трахает своих сотрудников, чтобы доказать, что он не гей? Я имею в виду, если бы он хотел быть геем, он был бы просто геем. – Она закрыла ноутбук. – Пожалуйста, можешь убить меня прямо сейчас?

– Вам нужно перестать ходить в хорошие рестораны после работы. Там постоянно сидят фотографы. Томасина и я могли пойти съесть хот – дог в палатке на колесах, и всем было на нас плевать, кроме мальчишек – подростков. Но один ужин в «Гроте» или «Ланае», и все превращалось … фотографы липли к ней, как мухи.

– Я просто хочу делать одежду, – устало пробормотала Лора.

– Ну, извини, – сказала Руби, поднимая свой ноутбук. – Теперь ты знаменитость С – класса.

Лора решительно начала чтение заново, хотя все еще не вслух.

«Дорогая Лала,

Я видел твою фотографию в газете. Узнал тебя сразу. Не мог забыть эту улыбку. За двадцать лет она нисколько не изменилась.

Я мало что знал о детях, когда мы с твоей мамой родили вас двоих. Я был единственным ребенком в семье и много путешествовал с родителями, и был немного эгоистом. Я не знал, насколько дети могут осветить жизнь, пока не появились вы. Увидев тебя на той фотографии, все это вернулось ко мне. Раньше ты бегала по квартире со старой куклой сестры, смеясь только потому, что могла бегать. Твой подгузник был на половину разорван, а Руби сидела на полу, хватаясь за свои игрушки, чтобы ты не схватила их и не убежала.

Я не знаю, как объяснить все то, что нужно объяснить. Чувствую, что очень обязанным тебе. Ведь мы были так близки. Но, у меня нет ничего. Ничего ценного. Одни оправдания. Хочешь ли ты их слушать?

Я – бесполезная задница. Я жил всю свою жизнь жил в страхе. Чего? Не знаю. Думаю, голос моей матери в голове говорит, что это не оправдания для взрослого человека.

Может быть, ты этого не знаешь. Я любил тебя. Я все еще люблю тебя. Оставить тебя было самым ужасным поступком в моей жизни. Сомневаюсь, что эти двадцать лет можно вернуть. Тот факт, что я вижу тебя сейчас и не могу быть рядом, только заставляет меня любить тебя больше. Я хочу познакомиться с тобой, но даже не буду пытаться. На то есть причины, но говорить о них я не буду. Не хочу доставлять тебя неприятности. Хочу, чтобы ты знала, я наблюдаю за тобой. Это звучит жутко. Но это не так. Думай, что я рядом с тобой, иду с тобой, куда бы ты ни пошла. Я не думаю, что я тебе когда – нибудь понадоблюсь, но если понадоблюсь – буду рядом, я обещаю.

С любовью, Джозеф».

Никакой контактной информации. Что за куча дерьма.

– Ты аж позеленела, – сказала Руби.

– Я устала. Я работала на трех работах, улыбалась перед камерами, бегала с матерью и этим двадцатилетним платье, – о котором вы мне не рассказали ничего нового. А теперь вот это. Папа, который написал нам сейчас. Почему? Потому что я появилась в этой чёртовой газете? Снова? Почему мы ничего не получили, когда умерла Томасина Вент, а имя Руби мелькало повсюду как имя ее любовницы?

– Ты была особенной для него, Лора, – сказала мама.

– Хорошо. Я особенная снежинка. – Она встала. – Дамы и господа, спокойной ночи.

***

Дверь позади Лоры защелкнулась, и девушка сползла в узкое пространство между ее кроватью и стеной. Свет она не включала, и не собиралась покидать это безопасное маленькое пространство. Достала телефон и набрала Джереми.

– Как ты? – сразу спросил он вместо приветствия. Задним фоном в трубке грохотали швейные машинки. Сверхурочные работы на 40–й улице.

– Моя мама только что выставила себя полной задницей перед Бернардом Нестором, а когда мы вернулись домой, обнаружили три письма от отца.

– Твоего отца?

– Моего. Мудака, который ушел, потому что он был геем. Самое отвратительное оправдание за всю историю. Как будто ни у кого не может быть отца – гея. Как будто он это придумал. А теперь он прислал эти письма, мое на две страницы, и угадай, что? Он называет меня Лалой, а я это убей не помню, и не потому что я тогда была младенцем. Он ушел, когда мне было шесть лет. – Она решила опустить про недержания и приступ паники, а также комментарии Джимми.

В трубке раздался щелчок. Он вошел в офис.

– Лала. Мне нравится, – сказал он.

– Нет, только не тебе. Этого человека ничего не исправит, даже милые прозвища. Он не похож на твоего отца.

Он вздохнул.

– Жизнь не состоит из сердечек и радуги, Лора. Даже если я сделал все, чтобы она выглядела так.

Джереми всегда рассказывал о своем отце как о принце, внеземном человеке, благородном, честном, трудолюбивом, солидном, прямо готовом к канонизации. Джереми всегда говорил об этом человеке с оттенком сожаления, как будто он уже успел подвести память своего отца слабыми достижениями и незначительной моральной честностью.

– Переубеди меня, – сказала она. – Потому что я ревную к твоему отцу уже много лет.

– Хорошо, но ты сама попросила.

– Я не буду судиться с тобой за любые изменения мнения.

Он сделал паузу, и Лора вообразила, что он что – то набросил на кучу бумаг.

– Он делал индивидуальные заказы на стороне. Маму это сводило с ума, потому что денег не хватало, даже четырех баксов на попкорн. Ткань была баснословно дорогая, а конский волос, просто забудь об этом. Итак, это случилось за несколько месяцев до его смерти. У него был клиент, заказ которого нужно было закончить к началу следующей недели, а на фабрике был большой заказ, поэтому отец должен был проводить все время в цеху. Я только начинал кроить в то время. Мне было около двенадцати. Он разложил ткань для брюк и попросил меня раскроить ее, пока он сходил бы в цех. Папа вечно жаловался на то, что мама заставляла его шить костюмы официанткам, а он хотел заниматься настоящим искусством. Он был … подавлен. Я хотел вытащить его из этой рутины, потому что его раздражение передавалось мне, поэтому я пообещал закрепить выкройки и просто, знаешь … Я сказал ему: «Спускайся вниз, пока мама не взбесилась». Она была… ну, ты знаешь, такая…

Он замолчал. Он закончил предложение как – то раз, и это было очень плохо. Что бы он ни думал о своем отце, он имел противоположное мнение о своей матери.

– Я разложил выкройки, и раскроил. Я был очень внимательным. У этих костюмов маленькие припуски. Ты не можешь сделать их больше или напортачить с раскроем, иначе потратишь в два раза больше ткани. И, кстати, потребовался месяц, чтобы добыть эту ткань. Но я был уверен, что сделал все правильно. Абсолютно. Уверена, что хочешь услышать, что было дальше?

– Он же не побил тебя?

Джереми издал легкий смешок, похожий на кашель.

– Нет. Когда он раскладывал ткань, нижний край соскользнул. Все, левые детали, оказались на шестнадцать сантиметров короче.

– О, нет.

– Он выложил оставшуюся ткань, десять ярдов, вероятно, на восемьсот долларов, а я уже плакал, ведь я знал как это плохо, протянул мне свои ножницы, которые были вдвое больше моих, и сказал: «Разрежь. Разрежь все. На маленькие части. Я не хочу из этого делать ни карман, ни обтачку. Вперед!». Я весь в соплях и слезах, в кислородной маске с забитыми трубками, которые мне нужно будет прочищать, говорю ему, что можно выкроить только левую часть, и потери будут меньше. Но он взял правые половинки, которые я выкроил правильно, и разрезал их пополам. А потом стоял надо мной пока я не покрошил их на мелкие клочки.

Лора услышала голоса внизу, тихий смех, а затем закрытую входную дверь, которая означала, что Руби вернулась в свою квартиру через сад. Лора не хотела выходить из комнаты, опасаясь помешать маме и ее спокойному времяпрепровождению с Джимми. Ее жизненная ситуация становилась все сложнее. Ей скоро нужно будет снова искать себе угол.

– Это он разложил ткань Джей – Джей. Это не твоя вина.

Его стул снова скрипнул.

– Да. Я знаю. Но вот, что я пытался тебе рассказать.

Необходимо было так же признаться в чем – то постыдном.

– Руби говорит, что у меня были проблемы с недержанием после того, как папа ушел. Все еще считаешь меня сексуальной?

– Могу я отправить за тобой такси?

– Я сама могу взять такси, Джей – Джей.

– Не знаю, что еще предложить. Возьми такси. Ты вернешься сюда? Это все, что я хочу знать.

Больше всего она хотела увидеть его, но это было слишком непрактично.

– Мне нужно спать.

– Если бы ты жила в городе, мы бы сейчас были вместе.

– Я знаю. Трудно что – то искать, когда я все время на работе. – В ее дверь раздался тихий стук. Она встала, чтобы открыть.

– Тебе жилье даже не нужно, – сказал Джереми. – Ты, в любом случае, проводишь со мной почти все время.

Лора открыла дверь. Вошла мама с какой – то книгой.

– Мне надо идти. Ты любишь меня. – Слова скатились по ее губам, словно леденец, который еще не растворился.

– И ты меня любишь, – ответил Джереми. – Не проспи. У тебя примерка утром.

Мама присела на кровати, в темноте. Лора выключила телефон, с тяжестью на сердце, понимая, что выспаться ей сегодня не удастся. Она включила свет, и абсурдная необжитость комнаты стала очевидна. На стенах ничего не висело, не было ни одной книги на полках. Только покрывало с авокадо из семидесятых, на которое она наткнулась в благотворительном магазине. На него и присела сейчас мама. Лора была настолько сломленной и уставшей, когда переехала с мамой и Руби сюда девять месяцев назад. Она могла бы при желании снять себе апартаменты в Мидтауне, если бы у нее было время для осмотра жилья.

– Ты знала, что я думаю, что он ушел, когда я была младенцем, но ничего мне не сказала, – вяло проговорила Лора.

– Я даже не знала, что ты убедила себя в обратном, пока не стало слишком поздно. В этом не было никакого вреда. Ты на меня злишься? Давай. У меня было много дел в то время, и лишнее белье, которое ты мне подкидывала, не помогало. Я была готова позволить тебе справиться с этим любым нужным тебе способом.

Лора села на стул у кровати.

– Что происходит, мама? Почему сейчас?

– Это платье. И твое лицо в газетах. – Она открыла фотоальбом на коленях. – Твой отец был…, я думаю, ты сказала бы, что он – бисексуал, потому что он твой отец, и ты была зачата естественным способом.

– Если я могу представить себя с Джимми, я смогу представить тебя с папой, – сказала Лора.

– Но это было нечасто, и он плохо функционировал. Ты понимаешь, что я имею в виду, или мне проиллюстрировать?

– Мне все понятно

– Он пришел ко мне, когда тебе было пять. – Она положила руку на колено Лоры.

Лора хотела поспорить: папы не было, когда ей было пять лет. Это была история, которую она рассказывала себе всю свою жизнь. Она взяла руку своей матери и сжала ее, потому что мама всегда была там. Что бы папа делал или не делал, какую бы ложь Лора ни придумала, чтобы объяснить это, мама была там.

– Мы пытались жить в одной квартире ради вас, девочки. Лора, когда я говорю, что он любил тебя, я не лгу, ты была его драгоценностью. Когда он ушел, я не могла поверить, что он тебя бросил.

– Я даже не помню, чтобы меня когда – то в жизни называли Лалой.

– Я перестала тебя так называть, когда он ушел. Он всегда был зажат, но как только он принял то, кем он был, ему стало намного легче, и мне никогда не приходило в голову, что он уйдет. Но он это сделал. Боже, я все еще … – Она ущипнула себя за переносицу и покачала головой, словно пытаясь, избавится от гнева. – Когда твой отец рассказал мне, я была опустошена. У нас были две прекрасные дочурки, и мы были друзьями, он и я, и был секс, пусть и неважный, как я уже рассказывала. Но случилось то, что случилось. Он оставался ради вас, но много раз не ночевал дома. Я была … – Она глубоко вздохнула и посмотрела на потолок.

Лора всегда думала о маме как о маме. Она никогда не думала о ней как о женщине, с романтическими чувствами и физическими желаниями, такими же сильными, как у нее. О женщине, которая любила глубоко, и чье сердце могло быть разбито. О женщине, у которой были мечты, которые могли быть разрушены той же самой любовью.

– Ты не виновата, мама.

– Я знаю, – огрызнулась она. – Конечно, он потерял работу, потому что он перевозбудился и чуть не переспал с парнем с работы. С кем – то, кто был у него в подчинении. Это было плохо. А во время рецессии найти работу инженеру было трудно.

– Ты рассказывала, что он был музыкантом.

– Я не рассказывала ничего подобного. Это твое романтическое воображение придумало. Я закончу?

– Прости.

– Само собой разумеется, я должна была выгнать его, особенно когда он пришел домой пьяный, пахнущий потом и спермой, но я этого не сделала. Мне нужно было присматривать за ним, нужно было убедиться, что он с хорошим парнем, ведь в то время геи умирали дюжинами. Так что я устроил его в приемную в «Скаази».

Конечно, он не хотел иметь с этим ничего общего. Он был образованным человеком. Он строил мосты и дороги. Как – то он привел тебя на работу после школы, и тебе там так понравилось. Знаешь, ты была талисманом «Скаази», единственным пятилетним ребенком в истории, которому разрешалось пользоваться булавками и ножницами. Вскоре он и некоторые из моих коллег начали говорить, и он взялся за эту работу, главным образом потому, что там он мог быть тем, кем он был. Мама вздохнула и открыла альбом на пурпурной закладке:

– Почти год спустя к нам приехала принцесса со своей свитой.

Лора взяла альбом и пролистала. Люди. Лица. Студия «Скаази». Шафрановое платье на манекене. Она не узнала никого, кроме мамы, с ее игольницей и ниткой и улыбающейся принцессы в брюках и футболке.

– Кто из них папа? – спросила Лора.

– Посмотри.

Как бы она ни ненавидела его, она жаждала на него взглянуть. Она хотела увидеть его черты, знать, кому принадлежит половина ее, придать форму своему гневу и раздражению, чтобы он стал реальностью, а не мыслю. Но люди на фотографии были красивые и загорелые, улыбались, обхватив друг друга за плечи, пытаясь, уместится в рамку.

– Кто это снял?

– Я.

Лора посмотрела на мать.

– Ты?

– Милая, пожалуйста. Думаешь, я умерла с вашим появлением? Эта свита зажигала с нами каждую ночь, пока они здесь были. Месяц. И что за веселые люди.

Лора взглянула на фотографии, уловив их краем глаза форму щеки и подбородка, изгиб века. Она ахнула. Она никогда не увидит его.

– Руби, похожа на него.

– У тебя его нос.

Лора пожирала взглядом фотографию, стараясь запомнить каждый изгиб лица и тела, пытаясь собрать человека из кусочков эмульгированной бумаги.

– Вот черт. Он был шикарен.

– Наверное, до сих пор, насколько я знаю.

– Значит, ты тусовалась? Вы были друзьями, а он играл роль папы, чего бы это ни стоило. Что же случилось?

– Случилось Брунико.

***

Остров Брунико был источником вдохновения для «The Rat Pack» и черно – белых фильмов на протяжении десятилетий, укрепляя репутацию крошечного южноамериканского островного государства как места мирового класса для безбашенного кутежа, азартных игр и отмывания денег.

Калейдоскоп падений множества актеров и актрис. Недоступный Лас – Вегас, безбожный Содом, логово, гавань, нетронутый цветок на идеальном океане, на Брунико было три месяца потрясающей, прекрасной погоды и девять месяцев сурового, влажного холода. Остров лежал к востоку от Аргентины, достаточно далеко, чтобы считаться собственным маленьким королевством, но достаточно близко, чтобы пополнять запасы пациентов для больницы, пригодной для лечения похмелья, переломов конечностей, несерьезных ран и нежелательных беременностей.

В течение ста лет после его открытия в 1787 году сбившейся с пути командой охотников на бобров он был тюремной колонией. Доказав, что послеобеденное социальное решение мировых проблем – размещение всех людей, которые вам не нравятся, на острове и игнорирование их – никогда не работает, и принесет либо процветающую демократию, либо заброшенный кусок камня, на береговой линии. Брунико был примером последнего до тех пор, пока в 1880 году его не приобрела семья Форси в качестве инвестиции в будущее за счет главного актива острова: торфяной мох.

Херге Форсей, наследник семьи и следующий в очереди, унаследовавший право собственности, заметил, что близость острова к Аргентине и криминальная диаспора, которая назвала это место домом, сделали его идеальным местом для незаконной деятельности. Проведя четыре года в университете, где английские кальвинисты промывали ему мозги, он решил, что богатство – это прекрасно, если только хочешь влиять на поступки людей, но праведность будет править и рукой, и душой. Смерть отца должна была передать не только право собственности на остров, но и власть.

Все было достигнуто у смертного ложа Форсея – старшего, когда тот последней волей назначил себя верховным принцем, закрыл валюту для внешней торговли, сделал Христа вечным королем и объявил неразрушимую монархию без парламента. Любой, кому это не понравилось, мог уйти. Никто не ушел. Скалистый остров был как источником торфяного мха, так и слепой преданности в, казалось бы, неограниченных количествах.

В течении тридцати последующих лет все на острове носили коричневое, пасли овец, собирали мох с русла реки, ели суп из репы и вели себя хорошо. Затем торфяной рынок обвалился. Жители могли стереть руки в кровь. Могли отправлять торф три раза в неделю, вместо двух. Могли молиться. Но ничего не поменялось бы. Деньги, которые Центральный банк перевел на бруникскую валюту, тонк, всегда были одними и теми же.

Херга Форсея, нельзя было назвать бессердечным. Он не хотел смотреть, как голодает его народ, поэтому он начал есть суп из торфяного мха в знак солидарности, но даже любой дурак на острове сказал бы ему, что это очень плохая идея. Съев суп, он заразился через споры и умер через три месяца после сильного приступа дизентерии и открывшихся язв на ладонях, оставив жену, трех взрослых дочерей и восьмилетнего сына.

Трон унаследовал сын, потому что Херг был не только кальвинистом, который считал удовольствие греховным, но и женоненавистником. Восхождение Александра Форсея на престол стало концом кальвинизма, ведь его мать хотела заниматься сексом, а сестрам нужны были деньги. А верховный принц Александр хотел играть в пятнашки, и, пока у него были товарищи по играм, он соглашался на все, кроме отречения от престола. Ведь он был маленьким, но не идиотом.