Текст книги "Смоленское лето (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Двадцать третье июля выдалось пыльное и жаркое, без ветра. Полоса с утра пахла сухой травой и керосином. От бензозаправщика, который кто-то не подкатил под маскировочную сеть на ночь, по земле тянуло тёплой металлической вонью.

Беляев построил эскадрилью в семь.

Я стоял третьим от края, между Жоркой и Филипповым. Жорка с утра был тише обычного – со дня котла он шутил скупо, через раз, и каждый раз себя одёргивал. Филиппов, как всегда, ровный: чистый воротник, тонкие усики, правая рука по шву. Морозов стоял с краю, свердловчанин с новыми сапогами, в которые он за пять дней так и не успел втереть пыль.

Бурцев пришёл от штабной палатки с листом в руке. Шёл небыстро, но и не медленно – той ровной комиссарской походкой, которой доводят бумагу до строя. Лист был не газетный, а приказ. Печать, две подписи, бумага хорошая, почти не мятая. Я в этих бумагах за месяц уже разбирался по виду – что важное, что нет. Это было важное.

– Товарищи командиры, товарищи лётчики, – начал Бурцев ровно. – Зачитываю приказ. Подписан вчера, доведён до частей фронта. Слушаем.

Он не торопился. Прочёл медленно, без выражения, как читают то, что хочется прочесть быстро, но нельзя. Беляев слушал, опустив подбородок. Я увидел, как его ладонь, лежавшая на ремне, один раз сжалась – пальцы коротко вошли в кожу и тут же расслабились, и больше он не шевельнулся.

Я не помнил всех слов потом. Помнил отдельные: «бывший командующий Западным фронтом», «Павлов», «Климовских», «Коробков», «потеря управления», «бездействие», «приговор приведён в исполнение». Дата стояла в конце – двадцать второе июля.

Бурцев свернул лист. Не убрал в планшет, держал между пальцами, как держат то, что не хочется ни читать, ни класть. Никто не двинулся. Я тоже не двинулся.

Я знал, что Павлова расстреляют. Это знание лежало во мне давно – книжной строкой, без жары, без строя, без Бурцева с листом в руке. И вот теперь оно нашло меня второй раз, заходило с другой стороны, и теперь у него были конкретные буквы в Бурцевской руке и конкретное молчание полка вокруг.

Филиппов прочистил горло.

– Если позволите, – произнёс он тихо, но так, что слышали все. – В газетах тоже уже пойдёт. Тон понятен.

Бурцев глянул на него ровно. Без злости, без поправки, с усталостью.

– Филипп Васильевич. Не будем обсуждать. Приказ прочитан. – И повернулся к Беляеву: – Виктор Степанович, продолжайте.

Беляев пошёл с инструктажа на сегодняшний день. Ровный голос, обычная задача – четвёрка по дороге восточнее Орши, обстановка прежняя, полётов сегодня два с расчётом на пополнение боезапаса в обед.

Я слушал и не слушал. Я запоминал, кому идти, в какую пару, во сколько подъём.

– Вопросы? – закончил Беляев.

Вопросов не было. – По стоянкам, – кивнул он.

Мы пошли по стоянкам. Жорка задержался на полшага, поравнялся со мной. – Лёш. – Что. – Ты как?

Я не сразу ответил. И ответил суше, чем мог бы.

– В строю. – Всегда так у тебя, – пробормотал он. И отстал.

* * *

Двадцать четвёртого, после обеда, мы пошли парой – я и Морозов.

Беляев утром вызвал к карте: «Соколов, возьмёшь Морозова. Не трудный квадрат. Колонна на той же дороге у Орши, наша работа уже третья за неделю по этому участку. Покажешь ему всё, как делается. Заход – твоим углом, как Жорке показывал. Вернётесь – разбор у меня.»

– Есть, – ответил я. Морозов стоял рядом, вытянувшись по швам, лицо серьёзное, чуть побледневшее под июльским загаром, который ещё не сел.

– Лейтенант Морозов, ясно? – Так точно, товарищ капитан. – По стоянкам.

У машины Морозов натягивал шлемофон неловко: прижал левое ухо так, что край завернулся. Я молча подошёл, поправил.

– Спасибо, товарищ лейтенант. – И тут же исправился: – Лёша. – Лёша или Соколов в воздухе. Без отчества. Так быстрее. – Понял.

Прокопенко стоял у крыла семёрки, тряпка из заднего кармана была наполовину вытащена. Он осмотрел меня сверху донизу, как смотрят на человека, который собрался куда-то, куда лучше не собираться. – Командир. – Старшина. – Заход – ваш. Не злите машину. – Не буду.

Он перекрестился. Мелко, у бедра. Думал, что я не вижу. Я делал вид, что не видел уже четвёртый раз.

В воздухе Морозов держался ровно. Не идеально, но ровно. Когда я качнул крылом, он повторил с задержкой в полсекунды – нормальная задержка для первого вылета. На развороте к колонне его машина пошла чуть шире – он не зажал внутреннюю педаль так плотно, как нужно. Я не стал поправлять в эфире. Это объясню вечером, у машины, – иначе впитывается.

Колонна была – десяток грузовиков, два тягача, одна спарка зениток в голове, одна в хвосте. Без танков. Маленькая работа.

Я зашёл первым, под тридцать. Эрэсы – пара, по тягачу. Тягач встал, задымил. Из правой ШВАК – короткая по голове колонны, по спарке: одна машина зенитчиков опрокинулась, вторая замолчала. Левая прошла без заклинивания, третий раз подряд.

Морозов зашёл следом. Угол держал. Эрэсы ушли в кювет рядом с грузовиком – не попал, но и не сорвал заход. Из пушки прошёлся коротко, по корпусам. Один грузовик загорелся.

Зенитки задней спарки достали меня уже на отходе. Три пробоины в крыло, без силовых.

Морозов сел вторым, через две минуты после меня. Я уже выбирался из кабины, когда увидел, как он спрыгивает с крыла – спрыгнул нормально, без шатания, но дошёл до Прокопенко на негнущихся ногах, как ходят после первого вылета все.

Прокопенко молча подал ему фляжку. Морозов попил, вытер губы рукавом. – Спасибо, старшина.

Я сел рядом с ним на ящик из-под боезапаса.

– Ну? – спросил я негромко.

Он молчал. Долго. Минуту, наверное. Потом наконец заговорил: – Тихо там. Внутри. Я думал, страшно будет. А там тихо. – Это потом приходит. – Когда? – У всех по-разному.

Он подумал и спросил ещё: – У вас уже было?

Я не ответил сразу. У Соколова – было, я видел отметку в его лётной книжке: ещё в апреле, в училище, он садился с пробитым радиатором на учебной зоне. И сел нормально. Это знание сейчас было моим – единственное, что уверенно могло передаться от Соколова к тому, кто сидел теперь в его теле.

– Было. Один раз.

Он не уточнил, когда. Уже вставал, чтобы идти в землянку, как вдруг повернулся: – Лёш… а заход у вас правда такой? Под тридцать? – Угол выбираешь по дыму и по высоте. У наставления – двадцать. У меня – иногда тридцать. Завтра объясню на земле.

Он мотнул подбородком и пошёл. На ходу шагал чуть осторожнее, чем утром, как будто проверял, твёрдая ли под ним земля.

* * *

Двадцать пятого утром Беляев вызвал меня в палатку.

В палатке стоял майор Волошин.

Я его раньше видел в столовой и на построениях полка, но плотно не пересекался. Третья эскадрилья жила своим хозяйством, на дальнем краю аэродрома. Волошин был выше меня на полголовы, плечи широкие, лицо прямое и тяжёлое, с маленькими цепкими глазами под чёрными бровями. На груди – медаль «За боевые заслуги», ещё финская. Голос низкий, чуть хрипловатый.

– Соколов, – представил Беляев. – Майор Волошин ставит сегодняшнюю задачу. Совместный вылет – две четвёрки от первой и третьей. Старший – майор. Слушаем.

Волошин развернул карту на ящике. Показал пальцем.

– Колонна. Шоссе западнее Орши. Танковый взвод на марше, тягачи, грузовики с пехотой. Цель близкая, сорок минут туда и обратно. Подъём через двадцать минут.

Я глянул на карту. Глянул на угол часов в палатке.

– Товарищ майор, прикрытие?

Волошин повернул голову.

– Прикрытие задерживается. Мы пойдём раньше. – Через сколько идёт прикрытие? – Через два часа. Ждать не будем. Колонна уйдёт.

Я выдохнул. Не носом – обычно. Он не должен был это заметить.

– Товарищ майор, район западнее Орши на этой неделе – два «Мессера» нас встречали уже. И не из дальних. Из ближних, оршанских. Прикрытие нужно. – Лейтенант, – отрезал Волошин ровно. – Вы повторяете. Я слышал. – Я повторяю, потому что без прикрытия мы потеряем половину группы, товарищ майор.

Тут он первый раз глянул на меня прямо. И я понял – это не «слышу подчинённого, обдумываю». Это «запоминаю».

– У вас сколько вылетов, лейтенант? – Восемь в строю, товарищ майор. – У меня – двести двадцать. Финская, плюс это лето. Кто из нас лучше знает, когда идти можно? – Тот, кто помнит про прикрытие, товарищ майор.

Беляев у меня за плечом переступил с ноги на ногу. Не вмешался. Я почувствовал это переступание, как если бы он мне в спину положил ладонь и тут же её убрал. Он слышал. Он был на моей стороне. Но он не вмешивался.

И за этим невмешательством стояло то, чего никто из нас вслух не называл. Третий день после приказа. «Бездействие». «Потеря управления». «Приговор приведён в исполнение». Каждый командир в полку – от ротного до Трофимова – теперь дважды думал, прежде чем сказать «не пойдём». Лучше, безопаснее, было пойти. Лучше, безопаснее, было выполнить. И Волошин это понимал, кажется, даже чётче Беляева.

Волошин медленно повёл шеей справа налево, потом обратно.

– Соколов. Я не люблю повторять. Подъём через двадцать минут. Понял?

В палатке пахло пыльной парусиной и нагретой картой. Где-то снаружи Прокопенко гремел ключом по ящику с инструментом, и стук уходил в воздух глухо, без отзвука. Я слышал свой пульс на левом виске.

Я выдохнул второй раз. Громче. Намеренно.

– Не понял, товарищ майор. Я отказываюсь идти этим вылетом без прикрытия. Прошу разрешения доложить командиру полка.

В палатке стало очень тихо.

Беляев кашлянул. Не резко, не показательно – просто кашлянул, как кашляют в неудобной паузе.

– Товарищ майор. Полагаю, лейтенант имеет основания. Я тоже считаю, что без прикрытия по этому квадрату не пойдём. Идёмте к Трофимову.

Волошин переменился. Не выпрямился, наоборот, чуть опустил плечи. Как будто понял, что один на один теперь его не вытащит.

– Идёмте, – обронил он коротко.

Трофимов был у себя – в землянке штаба, над картой. Услышал, не отрывая глаз от планшета, и спросил негромко: – Что у вас.

Беляев изложил. Без оценок, фактически: Волошин ставит вылет на немедленное исполнение, прикрытие будет через два часа, район даёт за неделю две встречи с «Мессерами», лейтенант Соколов отказывается идти без прикрытия, я, Беляев, согласен с лейтенантом. Дальше – на ваше усмотрение, товарищ майор.

Трофимов слушал, не двигаясь. Когда Беляев замолчал – потёр большим пальцем подбородок снизу вверх, четыре раза. Потом перевёл глаза на Волошина.

– Иван Дмитриевич. Колонна не уйдёт за два часа. У нас данные с трёх ноль-ноль: она встала на ремонт, головной тягач тащит на буксире второй. Через два часа она будет там же или почти там же.

Волошин молчал, глядя в верхний край карты.

– Подъём через два с половиной часа. К этому времени прикрытие будет на полосе. Идёте вместе.

– Есть. – Голос Волошина стал совсем деревянный.

– Идите. Все. – Трофимов снова склонился над картой.

Мы вышли. Волошин – первый, я – последним. Он не оглянулся.

Беляев у входа в палатку остановил меня одним движением: придержал за плечо легко и тут же отпустил. – Соколов. – Слушаю, товарищ капитан. – Молодец.

Это было второе слово Беляева мне за том, после «учится» в десятых числах июля. Он повернулся и пошёл к своей машине, не дождавшись моего «есть».

Два с половиной часа в землянке тянулись непривычно. Все поняли, что вылет переносится, никто не спрашивал почему. Шестаковская койка по-прежнему стояла застеленной у дальней стены – её не разбирали, никто не садился. Жорка лежал на верхнем ярусе, листал чью-то книгу без обложки. Через час он спустился, подошёл к моим нарам, сел рядом.

– Лёш. – Что. – Без прикрытия не идём. – Не идём. – А ставил Волошин? – Волошин. – А Беляев? – Со мной. И Трофимов.

Жорка поскрёб подбородок. Подбородок у него с утра не был выбрит – на нём успела вырасти короткая чёрная щетина.

– Лёш. – Что. – Ну ты крепкий.

Он не сказал это с одобрением. И не с упрёком. Скорее как констатацию вещи, которую ему хотелось бы понять, но он не понимал. И ушёл к окну.

Истребители прикрытия пришли через два часа десять минут, на десять минут раньше срока. «И-шестнадцатые» из соседнего полка, простояли у нас на полосе минут двадцать – заправлялись, командир их, незнакомый старший лейтенант с обгоревшим лицом, переговорил с Беляевым у его машины. Беляев показал на карте район и квадрат. Тот мотнул подбородком и пошёл к своей машине.

В половину третьего мы пошли. Восьмёрка штурмовиков, четвёрка истребителей сверху. И-16 держались выше и чуть впереди. Не купол, не защита от всего – просто четыре своих машины там, где утром было пусто.

Подход на шестьсот. Воздух был сухой, тёплый, дрожал под крылом мелкой струёй. Я слышал в шлемофоне ровный фон работы РСИ, изредка короткие пробы прикрытия – «двадцатый, двадцатый, я двадцать первый, как меня». Беляев молчал. Перед целью я прошёлся глазами по приборам – обороты в норме, температура масла на верхнем краю зелёного поля, давление в рукоятке шасси держалось без потерь. Семёрка шла ровно.

На колонне всё было как в трёх ноль-ноль: тягач тащил тягач, грузовики вокруг, спарки зениток уже изготовились по периметру. Две сразу подняли стволы, как только увидели нас, – и над строем встали первые трассы, узкие, белые, идущие наклонно вверх. Прошли мимо. Беляев в эфире – коротко, без выражения:

– Звено – за мной. Заход.

Я взял ручку на себя, потом плавно от себя – машина клюнула в горизонт, нос пошёл вниз, угол тридцать, пыль с пола кабины поднялась к коленям. В прицеле рос второй тягач, тёмный, с белым пятном брезента на кабине. Жорка справа держался ровно, в правом крыле, угол повторил с задержкой в долю секунды. Я нажал гашетку эрэсов – машину коротко тряхнуло, две полосы дыма ушли вперёд и вниз, разрывы легли – один в борт тягача, второй в кювет рядом. Тягач завалился набок, из моторной части повалил чёрный дым. Я добавил из правой ШВАК – короткой, по грузовикам сразу за тягачом. Один загорелся. Левая ШВАК прошла без заклинивания.

Перегрузка на выходе вдавила в сиденье на пару секунд, потом отпустила. Кровь от глаз отошла, картинка вернулась. В крыло где-то слева ударило тупо, как будто кто-то снаружи стукнул кулаком, – и сразу второй удар, и третий. Зенитки задней спарки достали. Я бросил машину влево, ушёл от линии трасс, вышел на восток, потом в разворот и снова на цель. На развороте боковым зрением проверил ведомого – Жорка держался, дистанция ровная.

Второй заход. Эрэсы – последняя пара – по головному тягачу, тому, что тащил на буксире. Первый разрыв близко, второй прямо по моторной части. Тягач остановился. Колонна теперь точно никуда не уйдёт. На выходе ещё одна трасса прошла под крылом – близко, я почувствовал, как машину дёрнуло вверх восходящей струёй от разрыва.

Третий заход – без эрэсов, чистой пушкой, уже по грузовикам, которые пытались съехать в поле. Пыль и дым стояли над дорогой плотным столбом, через него еле виднелись машины внизу. Я держал гашетку короткими, отдача шла в правое плечо ровными толчками. Левая опять без заклинивания.

– Все домой. – Беляев коротко.

В наборе я проверил приборы. Стрелка масла к красной зоне не подошла. Обороты держались. Скорость нормальная. Машина шла ровно, только в правое крыло чуть тянуло – в нём, видимо, и сидели те три или четыре пробоины, что попали при первом выходе. Я компенсировал триммером, дал ногой левую педаль на пол-четверти и подержал – машина выровнялась. Жорке, я слышал в эфире, прошило стабилизатор: его машина шла домой с лёгким рысканьем, он дважды попросил «двадцать первого» сдвинуться вправо, чтобы посадить второго «шестнадцатого» рядом для ориентира. «Двадцать первый» сдвинулся.

«Мессеров» не было. Не пришли.

Все восемь сели. Прикрытие ушло своим курсом, не садилось, помахало крыльями над полосой и пошло на восток.

После посадки Прокопенко уже шёл к семёрке от ангара с тряпкой в руке. Не торопился – он редко торопился, но и не медлил. Подождал, пока я выпрыгну с крыла, и обошёл машину сначала по правой стороне, ладонью проверяя края пробоин. Ничего не сказал. Обернулся, мотнул подбородком на крыло: видел, заварю. Я мотнул в ответ.

* * *

Вечером я вышел к стоянке. Хотел постоять у машины один. Не для дела, для головы.

Прокопенко уже закончил с пробоинами и ушёл в ангар. Семёрка стояла одна, борт ровный, на крыле в трёх местах – заплаты с белыми ободками сварки, ещё не закрашенные. Закат гас за дальним капониром, медленно отдавая последний свет полосе. Где-то дальше, у второй эскадрильи, пыхтел движок аэродромной полуторки, водитель привычно прогревал на холостых.

Волошин пришёл из темноты со стороны третьей эскадрильи. Я услышал шаги раньше, чем увидел: тяжёлые, ровные. Он подошёл и остановился в двух шагах от меня. Папироса горела в углу рта, край её чуть подрагивал.

Я не повернулся. Стоял боком, делая вид, что осматриваю стойку шасси. – Соколов. – Слушаю, товарищ майор.

Он подошёл вплотную. Запах табака – крепкий, не Беломор, что-то из третьей эскадрильи, у них были другие запасы.

– Ты сегодня много на себя взял. – Сказано тихо. Так тихо, как говорят, чтобы не услышал второй.

Я молчал, не сводя глаз со стойки шасси.

– Ты молодой. Ты летаешь восьмой раз. Ты в полку два месяца. А я в авиации с двадцать восьмого года. Ты понял, что ты сегодня сделал? – Я отказался от вылета без прикрытия, товарищ майор. – Ты пошёл через мою голову. – Я попросил разрешения доложить командиру полка.

Он усмехнулся. Не улыбнулся, а усмехнулся, через нос, коротко.

– Ты, Соколов, на войне второй месяц. А я тебя ещё поломаю. Понял?

Я повернулся к нему. Прямо. Не вытянулся, стоял, как стоял. Старая привычка пилота: когда тебе говорят, что тебя поломают, не отводи глаз. Не дёргайся. Не повышай голос. Стой ровно – и человек напротив сам понимает, что ломать тебя будет дольше, чем он рассчитывал.

– Так точно, товарищ майор. Понял.

Он смотрел на меня ещё секунды три. Потом мотнул подбородком – папироса ушла в темноту, искра прочертила дугу – и ушёл, не оглядываясь.

Я остался у семёрки один.

На крыле темнели свежие заплаты. Прокопенко ещё не успел их закрасить, и в сумерках они смотрелись белёсыми пятнами на зелёной плоскости. Я провёл пальцем по краю одной – металл был тёплый после дня. От запаха масла стало спокойнее. Машинное масло пахнет одинаково везде, где человек перед взлётом доверяет железу больше, чем словам.

Нажил врага.

Не первого в жизни. Но первого здесь. И, кажется, такого, который умел ждать.

Глава 10

Двадцать шестого июля под утро эфир замолчал.

До трёх ночи на нашу частоту приходили обрывки 172-й сд из-под Могилёва. Голоса были разные – командирские, усталые, один совсем молодой, со сбитым дыханием. Передавали короткое: «Прорываемся», «Танки слева», «Боеприпас на исходе», «Кто слышит – Могилёв». Радист в эфирной палатке записывал в журнал, не успевал. Потом передачи стали реже. Потом – две минуты тишины. Потом – одно слово, не разобрал какое, и частота стала чистой.

К трём – только шум в наушниках, ровный, как ветер в трубе.

Я вышел на стоянку покурить.

Ночь была сухая, без луны. Под звёздами, выгоревшими до тусклого, угадывались силуэты машин в капонирах. От бензозаправщика тянуло тёплой металлической вонью; кто-то опять не подкатил его под маскировку. На дальнем краю полосы – оранжевая точка папироски.

Прокопенко.

Я подошёл. Он молча достал кисет, протянул. Спичек у меня не было – он чиркнул свою, прикрыл ладонью, дал прикурить.

Курили молча.

Бумага у самокрутки горела ровно, без потрескивания. Прокопенко смотрел не на полосу, а на запад – туда, где над лесом висела чуть более тёмная полоса, вроде бы с дымом, но дым ли это был, или просто облако, я не разобрал.

– Командир, – сказал он наконец.

– Старшина.

– А до наших мест оно дойдёт?

Спросил, как спрашивают о времени до поезда.

Я знал только направление. Не дату, не карту, не номер армии – направление. Всё, что сейчас ещё дотлевало под Могилёвом, катилось дальше, к югу, туда, где у Прокопенко была Мария, Опанас и Оксанка. Я знал, что дойдёт. Я не знал – когда.

– До Полтавы ещё далеко, старшина, – сказал я. – Пока армии стоят.

Это было полуправдой.

Он не повернул головы.

– Стоят, – повторил он. И больше не спросил ничего.

Я знал, что после этого «стоят» он будет молча докуривать ещё минут десять. И что нужно сидеть рядом – не уходить. Я остался.

В темноте я не увидел, но услышал – он перекрестился у бедра. Мелко, привычно, не для меня. Я снова сделал вид, что этого не заметил.

К востоку над лесом начинался слабый розовый. Не утро ещё – только обещание утра.

– С шести грузим лишнее, – сказал Прокопенко, дождавшись, когда я докурю. – Полк готовят к уходу. Сегодня-завтра решат, когда подымаемся.

– Ясно.

– Как поднимут – машины перегоняете сами.

– Ясно.

Он постоял ещё, докурил до пальцев, бросил окурок и придавил подошвой.

– Спать, командир. Шестой час.

Я кивнул. Он ушёл.

Я постоял ещё немного, глядя на запад.

Над лесом, на месте дыма, теперь точно было облако.

Двадцать седьмого числа полк собирал хвосты.

С шести утра техсостав начал стаскивать к северной кромке лагеря то, что не пойдёт самолётами: запасные кронштейны в ящиках с надписью трафаретом, бочки с маслом, мотки проволоки в смотанных кругах, ящики с заклёпками отдельно – крупные и мелкие, лёгкие походные верстаки, газовые горелки, два больших ящика с запасными амортизаторами шасси – Прокопенко сказал, что без них полк вообще не воюет, а летят они полуторками. Хрущ во главе оружейной команды отдельно собирал свои патронные снаряды и рассовывал по укладкам. Рядом с северной кромкой стояли две полуторки и тентованный «зис», к ним подгоняли в два потока – на машины и под машины, чтобы прикрыть брезентом то, что снаружи.

Беляев на эту работу не выходил. Сидел в штабной палатке с Кожуховским, у них там карта была развёрнута на столе, маршрут перелёта подчёркнут карандашом дважды.

Я, как и все лётчики, к технике в этот день не подходил. Лётчик, который мешает старшине грузить, – лишний человек на собственной полосе. У нас была своя работа: проверка карты, ориентиров, времени в воздухе, расчёт ветра. Ни Беляев, ни Кожуховский нас не торопили. Времени хватало.

Утром Жорка вышел из землянки с гармошкой в руках. Я слышал щелчок ремня. Он сделал три шага в нашу сторону, увидел, развернулся и тихо ушёл обратно. Гармошка осталась у него в руке, незакрытая. Это я тоже отметил – мысленно. С восемнадцатого числа гармонь у него лежала в чехле, ремень застёгнут. Сегодня – раскрытый. Ничего не сыграл, но раскрыл.

Котов после обеда подошёл ко мне на стоянке. Рукав у него был расстёгнут до запястья – Соломин обещал к завтрашнему утру снять повязку. На локте под бинтом ещё было припухшее, я видел через слабое место в марле, но руку он держал ровно, не как чужую.

– Лёш.

– А.

– Я хотел спросить. Машины при перелёте – кто как идёт?

– Беляев впереди. Я во второй паре, ты у меня запасным. С Соломиным он договорился, что тебя в воздух не подымут до конца недели – на земле перелетишь. На полуторке с Прокопенко.

Котов кивнул. Не возразил. Это было правильно – Соломин шёл сегодня его навестить с раннего, и они уже всё обговорили. Я просто проговаривал то, что и так стояло.

– А когда начнёт?

– Не знаю. Беляев скажет утром.

Котов помолчал. Потом, не глядя на меня:

– Лёш. Я там, в Колывани, у нас на берегу – у Чулыма – дом. Мать, отец, три сестры. Одна старшая – Лида – в июне выходила замуж. Я не успел в отпуск, обещал – не успел. Дача на свадьбе была у них на сорок человек, три стола в саду составили в один.

Это он сказал просто так. Не объяснял, не вёл к чему-то. Просто стояла у него в голове эта свадьба – как у каждого в полку стояла та или другая мирная картинка, к которой он мысленно возвращался, когда работа прерывалась.

– Старшая – Лида.

– Лида. Средняя – Зоя. Младшая – Катюшка, ей десять. У ней самая красивая коса в нашем селе.

– Запомнил.

Он удивился, что я запомнил, и улыбнулся коротко. Потом посерьёзнел:

– Я отцу обещал. Что после войны вернусь и заберу Катюшку с собой – учить в Москву, в гимназию. У ней башка работает, не как у меня. Зоя – рукодельница, ей в Колывани хорошо. А Катюшку надо в город.

– Заберёшь.

– Угу.

Он постоял молча. Потом, тише, не для меня – больше для себя:

– Странно у нас в семье получилось. Сёстры все красивые, как одна, ни с кем в селе не сравнить. Лида – лицо тонкое, белое, мать говорит – в прабабку. Зоя – крупная, тёплая, рукодельная, как наша мама. Катюшка – рыжая, веснушчатая, бегает по двору с косой до пояса, хохочет на пять домов вокруг. И я – между ними. Я как отец – широкий, кость тяжёлая, лицо крестьянское. Не урод, конечно, но и не как сёстры. Я с детства знал, что красотой не отмечен. И знал, что от меня будет нужно другое – работа, голова, может, дисциплина. Я и пошёл в авиацию. Тут красотой не возьмёшь.

– Голова у тебя есть, Колька.

– Есть, есть. Не очень большая, но рабочая. – Он усмехнулся коротко. – В училище меня хвалили за матчасть. По теории средне, а матчасть – пять. У меня руки правильно поставлены – отец с десяти лет в кузнице со мной возился. Молот держать научил, а это, оказывается, для штурвала тоже годится. Кулак, говорил отец, у летчика должен быть мужицкий – по-городскому штурвал не удержишь.

– Видно, что мужицкий.

– Угу.

Он постоял ещё, поправил ремень на левом плече – там у него ремешок планшета натирал гимнастёрку через бинт – и пошёл к санчасти, к Соломину. С походкой у него сегодня было лучше, чем вчера. Шаг ровнее.

Я смотрел ему вслед минуту. Потом отвернулся и пошёл к семёрке, где Прокопенко с младшим техником подвешивал готовый ящик с инструментом – этот ящик пойдёт самолётом, в фюзеляжном отсеке, и внутри будут лежать те ключи, без которых машина даже сесть после перелёта толком не сядет.

Лида. Зоя. Катюшка. Анастасия. Я повторил про себя, не зная зачем. Получилось – будто запомнил, а кто и зачем должен помнить, ещё не было ясно.

Двадцать восьмое прошло в перелёте.

Беляев построил эскадрилью в шесть. Карта была расчерчена синим – старая полоса, новая полоса, маршрут полтораста километров на восток-северо-восток, ориентиры: излучина реки, лес-карандаш, развилка дорог. Времени в воздухе – около часа при попутном.

– Рюкзаки и планшеты – с собой, в кабину. Лишнего ничего. Прокопенко с инструментом – наземным. Ремонтные машины – за нами через два часа.

Мы поднялись звеньями.

Сверху Смоленщина была плоской и в дыму. Я держал курс по солнцу и приборам, не оглядываясь. Под крылом проплывали выжженные деревни – чёрные пятна без крыш и заборов, иногда с трубой посередине. Один раз – длинная серая лента: люди с подводами, на восток. Другой раз – танковая колонна, тоже на восток, наша. Я отметил мысленно и больше не смотрел.

Через полчаса справа по борту прошла станция – небольшая, две колеи, водокачка. По одной колее – состав теплушек, паровоз под парами. По второй – бронеплатформа с зачехлённым стволом. У водокачки толпа, человек двести-триста, движение к составу – кого-то провожали. Я видел всё это секунд пять и пошёл дальше. Это была обычная станционная сцена сорок первого, какую я видел потом на разных фронтах ещё много раз. Сейчас она впервые попалась мне сверху, и я отметил – вот так оно выглядит из кабины, если идёшь высоко и смотришь без задержки. Я бы остановился глазом дольше. Соколов бы остановился дольше. Но штурвал не давал.

На семидесятом километре справа в лесу что-то горело – низко, без столба, скорее долгий тлеющий выгар. Не деревня, не машина. Скорее всего, оставленный склад или разбитый эшелон, который догорал второй или третий день. Дым был серый, низкий, прижимался к кронам.

Новая полоса лежала за лесом, у деревни, название которой я услышал один раз и забыл. На карте у Беляева она была подчёркнута карандашом, но вслух её называли просто новой полосой. Она была короче прежней метров на сто и хуже укатана; на южной окраине стоял сарай без крыши, к нему уже подвели маскировочную сеть, под сарай ушёл бензозаправщик. Маленькая речка за лесом, лес – слева. Зенитный взвод подтянулся к вечеру, поставил спарки на холмиках по углам поля. Прокопенко с техниками приехал в семь, выкатил заплаточные ленты, начал заваривать пробоины на семёрке. Привычная работа.

К вечеру первое, что в глаза бросалось, – отсутствие порядка. На прежней полосе за месяц всё было разложено по местам: где умывальник, где ящик с парусиной, где отхожее. Здесь – пока ничего. Я поймал себя на том, что иду в сторону соседнего капонира, потому что туда же шёл вчера в это время, – и остановился. Капонира там не было. Был кустарник. Я повернул в другую сторону, поискал умывальник по слуху. Умывальник стоял у дальнего края поля, у самой речки, на двух колышках, накрытый тентом от мух. Я пошёл туда и ополоснул лицо холодной речной водой, которая ещё не успела нагреться за день, потому что стояла в тени.

Капониры на новой полосе были чужие. Их кто-то отрыл до нас – может быть, наша же полевая инженерная команда, может быть, какой-то полк, который тут стоял раньше и ушёл дальше на восток. Стенки были осевшие, обваловка местами сползла. Прокопенко, проходя мимо одного из капониров, постоял у него секунд пять, оценил обваловку взглядом, мотнул подбородком – «мне не подходит» – и пошёл к другому. Машину он, видимо, ставил не в первый попавшийся капонир, а в тот, который ему лично нравился. Это было правильно. Капонир – рабочее место старшины, как штабная палатка для Беляева. У старшины должно быть удобно.

Вечером ужинали в новом «зале» – палатка под сосной, длинный дощатый стол, лавки. Кашевар прежний, каша та же. Жорка сел напротив меня, посмотрел на ложку, на меня, ничего не сказал и начал есть. С восемнадцатого числа мы с ним обменивались словами лишь по делу.

После ужина я долго не спал. Через стенку палатки слышал, как Прокопенко с техниками возился у машин. У них шло до двух ночи. Один раз через стенку – приглушённо, сквозь брезент – донёсся короткий смех. Не громкий, какой бывает у Прокопенко в редкие минуты, а чужой, молодой. Кто-то из новых техников, может быть. Или Хрущ, которого я в смехе ещё не слышал. Я не разобрал. Под этим смехом я в конце концов заснул.

Двадцать девятое прошло без вылетов.

Утром Соломин снял с Котова повязку.

Я увидел его за санчастью – он стоял с рукавом, расстёгнутым до локтя, и крутил плечом туда-сюда, осторожно, проверял. На локте розовел тонкий шрам. Он зашнуровал манжету, заправил рубашку под ремень и пошёл к нашей стоянке. Он впервые за всё время не смотрел в землю при подходе.

– Допустили, Лёш.

– Видел, что несёшь руку как руку.

– Ага. Тянет ещё, но летать могу.

– Завтра – пара. Ты у меня в правом крыле.

– Понял.

Я заметил, что пилотку он держал в руке, но не крутил её. Тоже впервые.