Текст книги "Смоленское лето (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

С десятого по тринадцатое июля шла обычная работа.

Десятого нас подняли в пять, как и обещал Жорка, но артиллерия наша никуда не пошла. Все четыре машины артиллеристов с закрытыми кузовами стояли утром за дальним краем полосы, у леса, и ровно в шесть утра ушли – в обратную сторону, на восток. Куда – нам не сказали. Кто-то из штабных писарей вечером в землянке проговорился: «Согласование задержали. Будут – не сейчас». Жорка пришёл с этой новостью к нам на нары, лицо у него было обиженное: «Я уж думал, посмотрим сегодня. А они увезли.» Котов с нижней нары: «Не увезли. Спрятали.» Жорка: «Колька, ты что, всё знаешь?» Котов: «Я ничего не знаю. Видел, как разворачивались.» – «Куда разворачивались, Колька?» – «В лес. Туда, откуда пришли. Я наблюдал из санчасти, оттуда видно полосу.» Жорка покивал, согласился, пожал плечами, ушёл к своим нарам и больше до утра ничего не говорил.

Тем временем работа шла. Десятого четвёрка сходила на колонну южнее Орши – без особенностей, я был запасным, в воздух не поднимался; помогал Прокопенко с ремонтом одной из машин 2-й эскадрильи, у которой тянуло вправо после посадки. Подавал ключи, снимал ветошь с винтов, держал лампу. Левая рука у меня к концу того дня болела не меньше правой – не привыкла к долгой работе. Прокопенко за такую помощь сказал «спасибо, командир», и это «спасибо» от него было больше, чем от другого «отлично».

Одиннадцатого работал сам, в звене с Беляевым, по переезду; вернулись четверо, у меня семь пробоин, в силовых ничего. На отходе встретили один «Мессер» – он прошёл выше, не довернул. Я снова ушёл к самой земле, как Беляев учил. Беляев после посадки коротко: «Учится.» Это было всё, что он сказал. Я понял, что это похвала. Прокопенко, которому Беляев это сказал в моём присутствии, по дороге к семёрке тихо обронил: «У командира лишних слов не бывает. Если сказал „учится“ – значит, видит.»

Двенадцатого хороших целей не нашли – летали без работы, отбомбились по сараю в лесу, где якобы стояли немецкие машины. Машин в сарае не было. Сарай мы развалили. Вернулись с полным боекомплектом эрэсов – Прокопенко смотрел на меня и пожимал плечами: «Бывает, командир. Лучше пусто, чем по своим.» Тринадцатого Беляев меня снова посадил на землю – отдыхать; полетел Жорка с Степаном.

Каждый вечер я открывал блокнот, тренировал почерк. С каждой ночью буквы выходили чуть ближе. К тринадцатому я смог левой написать «Лёша» так, что, если бы Таня держала это в руке, она не сразу бы заметила, что не его. К тринадцатому же письмо моё, видимо, ушло из Могилёва на восток. Этого я не знал; знал, что отдал штабному писарю утром десятого, и писарь подержал его в руке, посмотрел на адрес и положил в стопку. Дальше – не моё.

Четырнадцатого я проснулся раньше Прокопенкова голоса.

Что-то в землянке было не то – какой-то шум за пологом, чужой, не наш. Я поднял голову. На наре у входа Котов уже сидел, левая на перевязи, как всегда; смотрел в дверной полог, вытянув шею. Я сел.

– Что там, Колька? – спросил я, садясь. – Артиллерия вернулась. С теми же грузовиками. Стоят там же, у дальнего края полосы.

Жорка свесился с верхней:

– Не свистишь, Колька? – Иди посмотри. – Котов так и сидел, не двигаясь.

Я обулся быстрее обычного. Гимнастёрка, ремень, планшет. На улице было ещё серо, рассвет шёл по верху сосен, у земли держалась холодная мгла. Я прошёл к краю землянки, оглядел сторону леса. На дальнем краю полосы, в той же ложбине, что и десятого, стояли четыре машины с закрытыми брезентом кузовами. Брезент был натянут так, что под ним что-то длинное и ровное угадывалось в ряд – не одна штука, а несколько. Около машин ходили люди в чужих гимнастёрках, без полковых петлиц. Один с биноклем смотрел на восток, в сторону восходящего солнца. Двое других что-то проверяли у заднего борта одной из машин – открыли клапан, заглянули, закрыли. Третий курил у переднего колеса, опершись на крыло, не торопясь, как будто это была его работа – стоять и курить, пока остальные занимаются машиной.

Прокопенко прошёл мимо меня по тропинке между капонирами. С ветошью на плече.

– Командир. Семёрка готова. И ШВАК – поправил ещё раз. Идите к завтраку, потом у Беляева совещание. Не как обычное.

– Старшина. Это те же?

– Те же. – Не поворачивая головы. – Что у них в кузовах – никто из наших всё ещё не знает. Велено не подходить. Мы и не подходим. – Понял.

Прокопенко прошёл мимо. Я ещё постоял, потом пошёл к землянке.

В штабной палатке к полудню собрались Беляев, Степан, Шестаков и я, плюс Бурцев у стола. У дальнего угла, отдельно, стоял незнакомый офицер в гимнастёрке с артиллерийскими петлицами; звания с моего места было не разобрать. На груди у него висел бинокль на потёртом ремне. Лицо неприметное, чёрные брови, тонкие губы, серьёзный взгляд. Не молодой, лет тридцати пяти; на висках уже немного седины. Гимнастёрка чужая, не нашего покроя; и сапоги другие, не как у нас, со складкой по голенищу. Ремень потёртый. Он стоял, скрестив руки на груди, не двигаясь, ждал, когда Бурцев начнёт. Не представился ни до, ни во время совещания. Так и остался – артиллерист с биноклем, в углу палатки.

– Сегодня работаем по немецкой танковой колонне в районе восточнее Орши, – начал Бурцев. – Задача – задержать. Колонна на марше, с прикрытием. Прикрытие зенитное, авиаприкрытие – по обстановке. Ваша задача – зайти после залпа и добить, что останется.

– После какого залпа? – спросил Беляев ровно, не повышая голоса. У Беляева всегда было видно – он спросил не из любопытства, а потому что нужны точные слова, на которые потом он будет полагаться в кабине.

Бурцев обернулся к артиллеристу. Артиллерист сделал шаг вперёд.

– У нас несколько установок. Залпом, по площади. Один залп. После залпа мы уходим – нас тут не будет, не ищите по эфиру, не запрашивайте. Ваша задача после залпа – зайти на колонну в окно две-три минуты, пока дым стоит, и добить. Если опоздаете – у нас второго залпа сегодня не будет, всё, что не догорит, останется немцам. Если успеете – берёте, что осталось. Координаты района и времени получите от своего командира. Вопросы есть – задавайте.

Беляев поднял на него глаза.

– Высоты, заходы – обычные?

– Обычные. Только одно: дым на земле будет плотный. Если будете заходить как обычно, ничего не увидите. Думайте сами. Ваша работа. – Понял. – Беляев медленно кивнул. Артиллерист повернулся к Бурцеву, кивнул один раз и вышел из палатки. Через десять секунд снаружи послышался звук тронувшейся машины – короткий, и ушёл в сторону леса.

Бурцев повернулся к Беляеву.

– Время залпа – двенадцать ноль восемь. Окно для вашей работы – двенадцать восемь – двенадцать одиннадцать. Координаты. – Положил перед Беляевым лист. – Звено четвёрки. Состав – на ваше усмотрение.

– Я веду. Со мной Шестаков, Павлюченко, Соколов. Котов – рано, у него рука. Филиппов – на земле сегодня, на следующий пойдёт.

– Согласовано. Идите.

В кабину я сел спокойнее, чем когда-либо. Прокопенко проверил парашют, кивнул, спрыгнул на землю. Перед запуском, как делал в каждый предыдущий вылет, прошёлся ладонями по приборам – сектор газа, триммер, магнето. Перчатки натянул через марлю, левую первой, правую за ней. Шлемофон на голову, ларингофон под подбородок. Время по часам – одиннадцать тридцать восемь. У нас был запас в полчаса.

Запуск, рулёжка, взлёт парами. Беляев со Шестаковым, я со Степаном.

Шли низко, с запасом времени. Беляев вёл точно – мы должны были выйти к району за минуту до залпа, по высоте четыреста, готовые сразу пойти вниз. Под крылом плыло обычное: лес, поля, деревня с одной горящей хатой, ещё деревня, за деревней – дорога. По дороге пыль. Где-то на этой пыли немецкая танковая колонна шла к Орше, не зная, что её сегодня встретят не четыре штурмовика, а сначала кое-что другое.

Я смотрел вперёд. Знал, что увижу. И именно поэтому в кабине у меня было непривычно тихо в голове – не страх перед боем, а ожидание сцены, которую видел раньше только в книгах. Это было новое чувство, которое не зарифмовывалось со всем тем, что обычно ходит у пилота между взлётом и целью. Машина шла ровно, мотор тянул, всё работало. Кисть правая лежала на ручке, не на хвате, а на основании; левая держала твёрдо. ШВАК левая сегодня обещала пройти.

Я посмотрел на часы на приборной доске. Двенадцать ноль шесть. Минута до залпа. Звено шло ровно, Беляев не делал маневра и держал курс, как держал всю дорогу. Я знал, что и он сейчас смотрит на ту же точку часов, и Степан смотрит, и Шестаков. Все мы шли по одной минуте, по одной секунде, ровно, и ждали, что эта секунда нам покажет.

Название пришло само – и я его не пустил дальше. Передо мной были полосы дыма, и я смотрел на полосы дыма, как смотрел бы любой пилот четвёртого звена 1-й эскадрильи, который видел такое впервые.

В двенадцать ноль семь Беляев махнул мне ладонью назад: смотри. Я повернул голову.

С земли позади нас, где-то очень далеко, в той ложбине у леса, откуда мы взлетали, поднимались полосы. Не одна и не пять – много. Они шли вверх, потом наклонно на запад, ускоряясь, превращаясь из множества в одно ровное движение. От каждой тянулась дымная нитка, и в воздухе все нитки сливались в одну широкую полосу, идущую на нас сверху-сзади и обгоняющую нас.

Я смотрел на это полсекунды. Потом ещё полсекунды. Это были не самолёты. Это были не обычные снаряды дальнобойной артиллерии – у тех летят дугой, медленно, и их с воздуха почти не видно. Это что-то другое. До этого – только хроника, фотографии, сухие строки. А здесь оно шло над крылом, сейчас, и называлось ещё не именем, а дымом.

Название, которое всю жизнь мне встречалось в книгах и в фильмах, попыталось всплыть на язык. Я его не пустил. Не пустил даже внутрь, в собственную мысль, дальше, чем в первое слово. Передо мной были полосы дыма. Этого было достаточно. Кто и когда придумает им имя – это уже не моя забота, это будет работа другого человека через несколько недель, может, через месяц. Сегодня моя работа – увидеть и пройти за залпом, добить колонну.

В шлемофоне через помехи кто-то – голос не Беляева – короткое: «Что это, чёрт?» Другой голос, дальше, тише: «Молчи, за ведущим.» Третий, совсем тонкий, я не понял чей: «По своим не пойдёт?»

Никто не ответил. Полосы прошли над нами, метров на двести-триста выше, шли они быстро, гораздо быстрее нашей семёрки, и обогнали в несколько секунд. Я успел только запомнить – короткие, ровные, идущие плотной стаей, не дугой, а прямым быстрым броском. В кабине семёрки сидел лейтенант Соколов, который смотрел на полосы, как смотрят на чудо, и не знал ему имени.

Через секунды на колонне внизу впереди встала стена.

Не отдельные разрывы – стена. Сплошная полоса дыма, пыли, чёрных столбов, поднимающаяся метров на сто-полтораста, тянущаяся вдоль дороги километра на полтора. Колонна исчезла в этой стене, как исчезает пыль в воде, когда воду наливают в стакан. Стена стояла секунду, потом стала гнуться по верху от ветра, потом – медленно расходиться. Внизу, в основании стены, угадывались пятна огня – горящие машины, перевёрнутые башни.

Звук догнал нас позже: сперва картина, потом глухой рокот под мотором. Кабина дрожала – от мотора, от воздуха, от далёкого удара; я уже не разбирал, где одно, где другое.

Беляев в шлемофоне через помехи: «Звено – за мной, на цель!»

Заходить пришлось в дым. Беляев пошёл первым, слева. Я видел его хвост, потом нет – дым его съел. Шестаков пошёл вторым. Степан третьим. Я четвёртым.

Под крылом у меня сначала была земля, потом дым, потом сквозь дым угадывались очаги огня – рыжие, с чёрным по краям. Я положил нос ниже, чем учили – не на двадцать, а на тридцать. Посчитал не головой – телом. При двадцати я бы шёл по горизонтальному дну дыма, ничего не видя; при тридцати я входил в дым острее, проходил его быстрее, видел внизу цель раньше. Это была не моя идея, это было решение из тех, что делаются в полсекунды, без блокнота и без наставления. У меня в голове в этот момент стояла только одна мысль – успеть. Окно работы две-три минуты, и большая часть его уже была за спиной.

В прицеле сначала ничего, потом – тёмное пятно в дыму, потом – танк. Уцелевший, на хвосте колонны. Башня цела, гусеницы в порядке, пытается развернуться от дороги в поле, чтобы уйти. Я довёл нос. Дал гашетку. Эрэсы – две пары – ушли вниз. Один разрыв лёг у борта, второй – рядом, под гусеницу. Танк качнулся, сбился с поворота, встал; из моторной части пошёл белый дым, потом чёрный.

Я вышел из пикирования. Просадка обычная, метров сорок. Дал правую ШВАК короткой очередью по соседнему грузовику, который ещё не загорелся. Грузовик загорелся. Левая ШВАК – тоже короткой, как Филиппов сказал. Сегодня прошла. Я её не дёргал длинной – две короткие, потом подождал, потом ещё одну. Ровно как меня просил Прокопенко жалеть.

На выходе из дыма я выровнял нос, прижал газ. Дым здесь у меня в кабине пах не как обычно – пахло гарью с земли, тяжёлой, чёрной, какой пахнет горящая резина грузовиков и горящее масло танкового двигателя. Этот запах, видимо, цеплялся за обшивку и тянулся за машиной ещё минуту-две после прохода. Зенитного огня не было – то, что было зенитного на колонне, накрыло первой полосой дыма. Из верхней полусферы – никого. «Мессеров» в этом районе сегодня не было; то ли ушли, то ли ещё не подошли.

Шли домой над лесом, низко, с лёгкой змейкой. Беляев впереди, Шестаков, Степан, я. Все четверо. Под крылом плыли макушки сосен. Сзади и левее, на западе, поднимался от земли всё тот же чёрный столб, который мы оставили; он стоял, как стоит дым над пожаром, который не торопятся тушить. Никто его и не тушил.

В шлемофоне через помехи Беляев: «Все домой.»

Сели один за другим. Я выкатился к капониру, заглушил, посидел минуту с руками на ручке.

Прокопенко был у крыла раньше, чем я отстегнулся.

– Командир. Ну? – спросил он. – Цел. ШВАК левая прошла сегодня. Машина – посмотрите.

Прокопенко слез, пошёл по обводу.

– Четыре, командир. Четыре пробоины. По крылу – две, по фюзеляжу – одна, по хвосту – одна. В силовых – ни одной. Меньше не бывает. Вы её сегодня по-другому водили – спокойнее.

Я промолчал. Он провёл пальцем по одной из новых пробоин на крыле, нюхнул – горело там что-нибудь или нет; не горело. Постоял у консоли, потом обошёл и вернулся к носу.

– Сегодня немец на колонне, видать, и не пристрелялся. Или не успел. Как у вас на цели было? – Дым. Плотный. – Я так и думал. Из дыма много не настреляешь – зенитчик в дыму своих не видит.

– Прокопенко, – спросил я тихо. – А они кто?

Старшина обернулся ко мне. Долго.

– Они уже не наши, командир. Сразу после своей работы свернулись и ушли. Я видел машины на полосе минут пять – потом их не стало. Велено не спрашивать. И мы не спрашиваем. – Понял. – Спасибо вам, что машину обратно привели. Идите к командиру.

Беляев у своей машины. Шлемофон на плече, ремень не застёгнут, в зубах папироса.

– Соколов. Сюда. – Я подошёл. – Заход у тебя сегодня был не наш. Я видел. Ты заходил круче. Тридцать, на глаз?

– Тридцать, товарищ капитан. Сам пробовал. При тридцати – эрэсы точнее ложатся, особенно когда внизу дым.

Беляев молчал секунд пять. Папироса у него в зубах не двигалась. Я ждал. У Беляева пауза перед ответом – обычное дело: он не торопился с оценкой, чем бы она ни оказалась. За эти пять секунд я успел подумать только одну вещь: я сейчас ему говорю правду. Не оговорку, не отговорку. Я действительно так заходил, и заходил по делу. Если он скажет «не наш заход», я приму. Если скажет иначе – приму тоже.

– У нас в наставлении – двадцать. Это знаешь?

– Знаю. Но в наставлении ничего не сказано про залп, после которого внизу дыма по колено.

Он посмотрел на меня. Глаза карие, длинные пальцы держали папиросу за самый кончик. Подумал. Принял.

– Хорошо. Завтра скажу – что и куда. Пока – Жорке покажешь такой заход. Не словами. В воздухе. Если он у тебя за два-три вылета не подхватит, скажешь. Иди.

Я пошёл. Внутри у меня было тихо, ровно. Это было первое признание Беляева, что у Соколова – что-то своё. Не ругательное. Не сладкое. Деловое. Как и должно быть. Я шёл к землянке и думал, что Беляев – человек точный. Он не сделал из этого события. Не сказал «молодец, Соколов» и не сказал «нарушил, Соколов». Он сказал «покажи Жорке». То есть – встроил в работу полка. Это был его способ принимать новое: ставить его на полку рядом со старым и продолжать работать. У такого командира ничего лишнего не залёживается. И у такого командира ошибку тоже не пропустят, и я это знал – не сегодня, так в следующий раз.

Жорка увидел меня от соседнего капонира, помахал рукой. Я ему помахал в ответ. Сегодня он спросит обязательно – про залп, про дым, про колонну, про всё, что он не видел. Расскажу. О заходе под тридцать – расскажу тоже, но только в воздухе, как Беляев велел. Рассказывать словами на земле – это не то. Это надо показать.

Вечером Кравцов читал сводку.

Сидел за своим откидным столиком в углу, лист бумаги перед ним был обычный, машинописный, без печати. Полк собрался не у штабной палатки, а здесь, в землянке 1-й эскадрильи, – кому удобно, тот зашёл. Беляев в углу на нары, Степан у стола, Жорка с Котовым на нижней. Я на своей койке у окошка. Прокопенко у входа стоял, не садясь, шапку в руке.

Кравцов прочитал ровно, без интонации:

«По сообщению Совинформбюро. На Смоленском направлении противник продолжает вести наступление. Идут упорные бои в районе Смоленска. Наши войска сдерживают противника, наносят ему значительные потери в живой силе и технике. Положение тяжёлое, но управляемое. Полк наш в общей задаче работает по своему направлению.»

Сложил лист, отложил. Не комментировал.

Степан провёл ладонью по лицу – медленно, как тогда, шестого. Жорка сидел тихо. Котов опустил голову, перевязь чуть поправил здоровой. Беляев молчал. Прокопенко в дверях стоял неподвижно, шапку держал у бедра. Никто не двигался секунд десять. Это было самое долгое молчание, которое я видел в этой землянке за всё время.

– Вопросы есть? – спросил Кравцов, не поднимая глаз. Никто не ответил. – Тогда отбой. Завтра в пять.

Полк начал расходиться. Прокопенко вышел первым, кивнув Беляеву в дверях. Беляев следом. В землянке остались Жорка, Котов, Степан и я. Степан скрутил самокрутку, прикурил от керосинки.

– Лёш, – сказал он негромко, ни к кому, скорее в воздух. – Сегодня у Орши – что было, мы видели. У Смоленска – не видели. Думаю, у Смоленска то же. Только без таких полос дыма.

Жорка тихо: «Думаю, без.» Котов закрыл глаза.

Я сидел на своей койке и смотрел на огонёк керосинки, которую Прокопенко так и не убрал со столика в углу. Огонь стоял ровно, как всегда. На потолке от него ходили слабые тени, медленно, почти не двигаясь. Степан скрутил вторую самокрутку, не закурил – положил на колено. Жорка с нижней нары что-то сказал негромко Котову, я не разобрал. Где-то у соседнего капонира кто-то один раз стукнул молотком по железу – один удар, и дальше тишина. Сегодня даже стук был один, не три.

Я думал о том, что видел днём. Я думал про то, что Беляев заметил мой заход и принял его без ругани. Я думал про артиллериста с биноклем, у которого даже звания было не разобрать, и про то, что они увезли свои машины так быстро, что Прокопенко не успел толком их рассмотреть. Они работали не для нас, чтоб мы видели; они работали по делу, и работали впервые. Я был свидетель. Один из немногих, и в этом полку, и шире – пока ещё. Через месяц о таком будут знать все.

Я поймал себя на этом «через месяц» и оборвал. Мне не положен месяц. Мне положено завтра.

И ещё я думал о Смоленске. Кравцов читал ровно, как читают, когда сказать больше нечего: «Положение тяжёлое, но управляемое». В этом «управляемое» было всё, что он мог себе позволить.

Я лёг на левый бок, правое ухо к подушке. Под подушкой было пусто: письмо ушло, и вернуть его было уже нельзя. Завтра в пять – снова работа.

Глава 8

Пятнадцатого утром я махнул Жорке через стекло: ещё.

Поднимались парой над запасной площадкой, где когда-то были школьные грядки, а теперь стояла одна пустая стодола и две воронки у обочины. Прокопенко с утра передал короткое: «Командир сказал – с Гладковым в воздух. Чтоб Жорке заход показали. Не словами – в воздухе.» И ушёл, как всегда, не дожидаясь ответа.

Двадцать у Жорки выходило хорошо. Машина шла на цель ровно, нос держался, эрэсы ложились куда надо. На третьем заходе он поднял большой палец из кабины, мол, идёт.

Я мотнул головой: рано.

Зашёл первым, показал тридцать. Заметил, как Жорка повторил – слишком плоско. Между двадцатью и тридцатью у него вышло двадцать с половиной, не больше. Я снова показал. И ещё раз. На третьем повторе Жорка взял угол правильно. Машину прижало к ремням сильнее, прицельная картина короче, мелованный квадрат на полосе мелькнул быстрее, чем у двадцати.

Когда сели, он шёл ко мне через полосу не спеша.

– Лёш.

– Что?

– Я понял. Это другой угол. Времени меньше, но видно глубже. Особенно когда дым.

– Особенно когда дым.

Он хлопнул ладонью по крылу семёрки – раз, коротко. Я ответил тем же по плоскости его машины. Прокопенко стоял в стороне, тряпка в заднем кармане, и смотрел на нас, не говоря.

– Слушай сюда, – сказал Жорка через минуту, уже у землянки. – Это же не наставление. Это же как у нас на Молдаванке: сосед говорит – я тебе так пройду, а сам – иначе. Вот и здесь.

Сказал тихо, без своей обычной улыбки. Я не ответил. Шуткой это не было.

Назавтра – шестнадцатого – мы ходили на колонну под Шкловом. Жорка в паре со мной, Беляев впереди с Шестаковым. Заход у Жорки в этот раз получился. Эрэсы у него легли точно: тягач встал, потом задымил, потом загорелся. На посадке он подошёл к моей семёрке, хлопнул по крылу. Я ответил. Прокопенко считал пробоины с тряпкой в руке. Увидел нас, ничего не сказал.

– Двенадцать, командир, – обронил, когда я подошёл. – В силовых ничего. Радиатор задело по краю.

– Зальёшь?

– Заварю.

Я полез в кабину за планшетом. Прокопенко не ушёл.

– Командир.

– Что?

– Жорка сегодня поработал.

Я не ответил. Сказал ему «угу» одной интонацией.

Семнадцатого, после обеда, к штабу подъехала полуторка из армии. Привезла почту, ящик запчастей и двух новых лейтенантов в свежих гимнастёрках.

Морозов Сергей. Девятнадцать лет. Свердловск. Чкаловское училище, выпуск май сорок первого.

Литвинов Игорь. Двадцать. Куйбышев. Тот же выпуск.

Стояли у машины, держали планшеты на двух пальцах, как держат на построении в училище, чтоб не помять. Сапоги на них были новые, без пыли, и от этого казались в полку чужой ноткой, будто их надо ещё обмять о грунт.

Беляев вышел из штаба. Посмотрел на них в две секунды.

– Завтра к Прокопенко с утра, – сказал. – Двое суток на ознакомление с машинами. Дальше посмотрим.

Они оба сказали «есть» в один голос, как у себя в школе.

Беляев ушёл, не оглядываясь. Морозов посмотрел ему вслед, потом на меня – проверил, как полагается стоять. Я не сделал лица. Просто прошёл мимо.

В землянке Жорка показал им место на нижнем ярусе. Литвинову поближе к лампе, Морозову у двери.

– Тут вот так, ребята, – сказал он спокойно. – На верх не лезем, верх тут уже расписан.

Я смотрел на этих двух и думал ровно, без сентиментальности, что вот такими, в чистой гимнастёрке и без пыли на сапогах, в этом полку были не так уж давно Смирнов и я. И ещё двое, которых в живых я не застал. Война не спрашивает, успел человек обмять сапоги или нет.

Двое суток – это, как оказалось, было слишком оптимистично.

Восемнадцатое началось до света.

Беляев вышел к нам уже одетый, с полевой сумкой через плечо. В землянке тесно: кроме нашей эскадрильи, у стола стоял старший лейтенант Кривенко из третьей. С ним я раньше виделся коротко, в столовой. Кривенко – ровесник Степана, в круглых очках на платочке у нагрудного кармана. Молчал. Слушал.

У дверного полога стоял Прокопенко. Без тряпки, что у него редкость.

В углу на нижней наре сидел Котов. Рука перевязана, ремень повязки лежал поверх гимнастёрки. Котов не должен был быть здесь, но поднялся к столу, чтоб посмотреть карту.

Беляев положил планшет.

– Сегодня – большая работа, – сказал он. Без предисловий. – Идём смешанной восьмёркой с третьей эскадрильей. Объект – танковая клиня немцев на Смоленском направлении. Высота подхода – шестьсот, атаки – двести, заход с разворота.

Он назвал состав.

– Первая четвёрка: я с Шестаковым. Павлюченко с Соколовым. Вторая четвёрка: Филиппов с Гладковым. Литвинов идёт ведомым у Кривенко.

На имени Литвинова в землянке стало тише. Литвинов выпрямился – он стоял у Морозова за плечом – и кивнул, как полагается.

– Морозов остаётся запасным на земле, – добавил Беляев. – Если кто не вернётся – завтра пойдёшь ты. Сегодня держишься при Прокопенко и слушаешь всё, что скажет.

Морозов сказал «есть» одной нотой.

– Зенитный огонь, – продолжил Беляев, – будет плотный. Прикрытие истребителями заявлено. В воздухе мы его, скорее всего, не увидим. Если увидим – хорошо. Если нет – работаем своей задачей.

Он замолчал. Сложил планшет.

– Вопросы.

Литвинов поднял ладонь до уровня груди, как в училище.

– Товарищ капитан. Если попадёшь под трассу – куда?

Беляев посмотрел на него три секунды. Не моргая.

– Делай, как делает Кривенко. Смотри на него, повторяй. Если трасса – вниз. Не вверх. Вверх тебя снимут.

Литвинов сказал «есть».

Бурцев, стоявший в фоне у дальней стены, добавил коротко, одним предложением:

– Там наши держатся. Надо помочь.

Кравцов рядом с ним сидел с карандашом в руке и блокнотом на колене. Ничего не писал – просто держал.

Беляев свернул сумку.

– По машинам.

Я пошёл к двери. Котов поднялся со своей нары.

– Лёш.

– Что?

– Удачи.

– Удачи, Колька.

Он смотрел на меня снизу вверх, потому что я уже стоял в дверях, а он сидячий. На лице у него ничего не было. Только глаза.

Снаружи светало.

До цели было сорок минут.

Я держался за хвост Степана, как и положено ведомому. Слева чуть выше – четвёрка Беляева, в строю «клин». Справа за нами – четвёрка Филиппова, с Жоркой в паре и Литвиновым с Кривенко на хвосте. Восемь машин. Для лета сорок первого – работа.

Под крылом разворачивалась Смоленщина.

Раньше я видел горящие деревни поодиночке: точкой, столбом дыма на чёрном пятне. С неделю назад увидел две сразу. Сегодня их было – не сосчитать. Полосы. Просеки. Дороги, по которым тянулись беженцы – узкими длинными лентами с коровами и узлами, с детьми на руках. Разбитые мосты в реках, и рядом – стоящие без движения телеги, потому что хозяин куда-то ушёл. Или его уже нет. Следы танков по пшенице, ровными полосами от горизонта.

Это была не картина, а карта.

И на этой карте у меня в полусотне метров под крылом, на одной из дорог, шла длинная колонна.

Я узнал не сразу. Узнал, когда понял, что у людей в колонне пилотки, гимнастёрки и нет винтовок. По бокам – мотоциклисты в чёрных шлемах.

Колонна пленных. Длинная. На километр, может, больше.

Я держал ручку и смотрел на хвост Павлюченко, как положено. Ничего сделать было нельзя. Боекомплект у меня – на танки. Группа идёт на цель. Удар по конвою заденет своих: мотоциклы шли не сбоку, а вплотную, и в голове, и в хвосте, и в середине. Времени на разворот – нет. Курса – не отдашь.

Я знал, что бывает с такими колоннами. И не пустил это знание дальше. Сейчас у меня была ручка, сектор газа и задача.

В шлемофоне сухо ожило радио.

– Курс, – сказал Беляев. – Не отвлекаемся.

Это значило, что он тоже видел.

Я повернул голову обратно к хвосту Степана. Колонна ушла под крыло и отстала.

В кабине стало тихо, как до сих пор не было ни в одном вылете.

Через десять минут впереди над дорогой поднялась серая мутная полоса – пыль от движущейся техники. Беляев на секунду качнул крылом: увидел.

– Цель прямо. Два эшелона. Правее по дороге – третий.

Земля открыла огонь раньше, чем мы дошли.

Я не успел понять, откуда первая трасса. Светлые шары пошли вверх не отдельными нитями, как у Орши, а решёткой. Зенитки стояли по периметру колонны и между эшелонами: спарки, одиночные стволы, кое-где крупный калибр. По воздуху побежали красные ленты, и одна прошла мимо моего фонаря так близко, что в кабине на секунду стало светлее.

Беляев в эфире:

– Первая четвёрка – за мной. Вторая – второй эшелон. Заход с разворота.

Он пошёл первым.

Шестаков шёл за ним.

Я увидел, как трасса слева снизу взяла Шестакова. Короткая, в три-четыре светлых шара. Машина дёрнулась, по фюзеляжу пошла линия чёрного дыма из-под капота, и Шестаков на секунду потянул ручку на себя. Нос вверх, выровнять. Не вытянул.

Накренился. Дым стал гуще. Машина пошла вниз с чёрным шлейфом за лес.

Парашюта не было.

Я не имел права смотреть дальше. Я заходил.

Степан качнул крылом – пара. Я повторил.

Тридцать. Я взял угол, как у Орши, как тренировал с Жоркой. Цель в прицеле – тягач с пушкой за хвостом, передняя машина в эшелоне. За тягачом танк. Я нажал гашетку.

Эрэсы – пара. Один разрыв в борт тягача, второй у гусеницы танка. Тягач завалился набок, развернул пушку дулом в небо. Танк качнуло, он встал, из моторной части пошёл белый дым.

Правая ШВАК – короткая по грузовику справа. Грузовик загорелся.

Левая ШВАК – две короткие, как Прокопенко просил. Без насилия. Прошла.

Семёрку взяло. Машину тряхнуло – раз, ещё. Слева снизу что-то ударило по крылу. По фюзеляжу пошёл звон. Приборы – на месте. Давление – в норме. Обороты – ровные.

Я уходил.

В шлемофоне – рваный эфир.

– Вторая четвёрка, заход!

– Кривенко – на тягачи!

– Литвинов, держись угла!

– Литвинов, вправо! Литвинов!

Это был Филиппов. Я не оглянулся. Я выходил с цели и держал хвост Степана.

Через секунду Филиппов снова, уже короче:

– Поздно.

Я повернул голову.

В стороне от дороги, уже за ней, шла вниз машина. Крыло срезано, плоскость болталась на одной тяге, фюзеляж в крене. Литвинов пытался ещё дать эрэсы, и они ушли – в землю, далеко от цели. Машина легла в поле. Чёрным пятном.

Парашюта не было.

Кривенко в этот момент был ещё в работе. Он зашёл хорошо, прошёл по тягачам короткой очередью. На выходе его взяла крупнокалиберная – длинная очередь, с земли, с правой стороны. Машину почти сразу сложило. Он упал в лес коротко, без шлейфа, почти отвесно.

Это всё я увидел в одну секунду – поверх плоскости, на отходе, через стекло, в котором уже были трещины.

Беляев в эфире:

– Все целы?

Пауза.

– Гладков. Цел.

– Павлюченко. Цел.

– Филиппов. Цел.

– Соколов. Цел.

И тишина на месте Шестакова. И на месте Литвинова. И на месте Кривенко.

Десять секунд эфира – пустые.

Беляев:

– Домой. Высота – у земли.

Мы пошли вниз.

Над лесом, минут через пять, по правой плоскости у меня скользнула тень. Я задрал голову – и на секунду увидел два тонких силуэта высоко, не догоняющих, ищущих.