Текст книги "Амулет мертвеца (СИ)"

Автор книги: Константин Чиганов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Глава 5. Возвращение

Дашу окатила волна мерзкой тошнотной вони, сладковато-гнилостной.

Данька!

Страшно бледный, с растрепанными волосами, в грязных вонючих тряпках. синих и серых, он смотрел на нее огромными, совершенно черными глазами и пытался что-то сказать, прижав руку к белым губам. Почему он молчит?

И тут она поняла. Вспомнила давний разговор. Кинулась к верстачку, схватила ножницы, длинные, с крашеным зеленой краской кольцами. Страха не было.

Она подскочила к гробу, схватила Даньку за холодный подбородок и осторожно вставила ножницы ему в рот. Щелк. Перерезала нить, которой мертвецам пришивают нижнюю челюсть перед похоронами.

Парень (парень?) явно сознательно отвернулся от нее, перевесился через стенку гроба, и его вывернуло мерзкой черно-зеленой жижей. В луже копошились какие-то личинки, черви, все… все что скопилось у него внутри, пока он был трупом.

– Даааш… – Дааш, – Он снова заперхал, сотрясаясь в спазмах, сколько же в нем этого…

– Дань, ты только не пугайся! Все хорошо! Ты слышишь, все хорошо, это я, Даша! Только никуда не беги!

Она поглядела вокруг, подняла с цементного пола драгоценный талисман и положила в карман. На полу лежало что-то еще… белое. Шарик. Даша автоматически подняла его и чуть не вскрикнула: не нее смотрел карий глаз, совсем как настоящий, Данькин. Ну конечно, их вставляют мертвецам вместо своих, когда… когда вскрывают, а теперь протезы выпали.

– Дань, ты меня видишь? Только не паникуй!

– Вижу… глаза как песок… Дашка, какого черта?! Ты тут? Где мы вобще? Не в Грузии же!

Голос хриплый, каркающий, но голос, и слова вполне разумные. Он все помнил.

Он засунул себе в рот пальцы, снова дернувшись, вытащил длинную грязную нить и с отвращением отбросил.

– О Боже ты мой, – оглядел себя, глаза черные, с кровавой искрой, не такие как раньше, нет, но вполне разумные.

– Это что, шутка тупая? Что за дерьмо на мне? Откуда вонь (Даша уже перестала обращать внимание, но теперь ее снова замутило) – я в гробу? Кто-то меня похоронил заживо?!

– Дань, я все объясню, давай только уйдем отсюда. Тут рядом дом.

– А смыть с себя это дерьмо можно?

– Можно, душ во дворе. Я тебе одело взяла, завернуться. Давай эти поганые тряпки скинешь.

– Точно не оставлю, – она подхватила его, впервые обняла после… после. Нормальное человеческое тело, только показалось ей очень холодным, хотя что странного. Дай ты человеку с того света вернуться – она чуть не расхохоталась до слез, но прикусила язык.

Он приподнялся, оперся на нее и наконец встал. Покачнулся. Сделал первый после смерти шаг прочь из чертовой синей домовины. Еще. Кажется, получалось.

Осторожно отстранил Дашу, сорвал с шеи скользкий, выпачканный чем-то желтым черный галстук-бабочку и начал сдирать остатки синего костюма. Ткань рвалась легко, с еле слышным треском. Серая, в пятнах и дырах рубашка расползлась у него под пальцами.

Скоро она остался голым, рядом с распахнутым гробом – дикая сцена, но она не казалась Даше странной, наг ты в мир пришел, наг и возвращаешься. Совсем тот же, прекрасно сложенный, похожий на греческого бога Данил, только бледный, слишком бледный. И глаза.

– Красавец, да? – он улыбнулся. Сплюнул и яростно заскреб в торчащих сосульками волосах, выдрал оттуда что-то живое, шевелящееся, кинул на цемент и раздавил, – сильно воняю, да? Я не очень чую, нос как заложен.

Даша уже достала из клетчатой сумки розовое одеяло, накинула ему на мраморные с виду плечи.

– Идем, идем в душ.

– Мыло там есть? Даш, все потом, просто не могу, – Данил всегда был жутко чистоплотен, Даша прекрасно его понимала.

Они добрались до кабинки в огороде.

Даша дала своему воскресшему черный пластиковый флакон "Шапунь-геля для всех типов волос".

– Тут цепочка, у лейки…

– Да я понял, – он вполне уверенной рукой взял флакон и скрылся. Потекла вода.

– Теплая? – спросила Даша, все еще не веря до конца. А если у нее галлюцинация? Если она все вообразила, сошла с ума, увидев в гробу… останки?

– Вроде нормально, – ответила за дощатой дверкой галлюцинация, – знаешь, я как мороженый какой-то, не могу согреться. Но ничего, жить буду.

Мороженый. Ну да, хладный ты мой.

ЖИТЬ БУДУ.

Она еще раз проверила в кармане амулет. Тут он, все в порядке.

Прижалась лбом к углу кабинки и затряслась от смеха, слез и огромного, невероятного облегчения. Из нее словно уходил, вытекая, ужас с отчаянием и застарелым горем. Вода все шелестела, воскресший что-то бормотал, похоже, ругался. Долго булькал, полоскал рот и горло.

– Жаль, зубной щетки нету… Даш, расчески не будет?

– Дань, все в доме. Завернись хоть.

(Если соседи увидят в огороде голого мужика, вот уже трагедия, репутация погублена – ей снова стало смешно)

– Пошли, мое стихийное бедствие (он и раньше звал ее так, редко, в минуты особой близости), все расскажешь. Какого… у вас творится. И что со мной. Знаешь, я почему-то нормально вздохнуть не могу. Серьезно, забыл как дышать.

Он хмыкнул, и Даша вздрогнула.

В домике она накрывала Данилу на стол. (Данилу. Вытащенному ей из могилы. На стол.) пока он переодевался. Продукты она вчера взяла долгого хранения.

Вчера Данил был гниющим трупом в гробу. Два метра под землей. Да что там, до сегодняшнего… она глянула на часы на стене, простенькие, кварцевые, с нарисованным на круглом и белом, как утренняя луна циферблате рыжим котенком, играющим с цифрой семь. Десять минут седьмого. Так много времени прошло? И так мало.

А теперь он сидит за ее столом и расчесывает мокрые, но уже чистые волосы ее расческой. Запасенная ею черная футболка с серым волком и алой надписью WERВОЛЬФ, синие спортивные штаны, все пришлось впору. Она прекрасно помнила его размеры.

– Голодный? – спросила, словно ничего не было. Будто все, и могила, и синий гроб, и черные осколки пластика на асфальте – сон, кошмар, и теперь они проснулись. Вышли из комы, разом оба.

– Вроде бы, – недоуменно сказал Данил. – Знаешь, немного странно. Должен быть голодный, зверски, а в животе не сосет. Только ощущение "надо поесть, пора".

Она выставила на столик черный хлеб, ветчину в банке, корейскую морковку в прозрачной пластиковой ванночке. Пачку ананасного сока, Данил его любил.

– Водки нету, – сказал он, сев на старый диван в цветочках и принимаясь за еду, – хоть продезинфицировать себя изнутри. Пакостно во рту. Его мне что, зашили? Даш, говори наконец. Кто меня и почему похоронил? Бандиты? Враги? Как ты меня нашла?

– Родители, – сказала она, садясь и снова ощупывая в кармане талисман. – В общем, ты только в обморок не падай.

– Не буду, я уж належался, походу, – сказал он, местной алюминиевой вилкой цепляя кусочек розовой ветчины.

И она рассказала все с самого начала. С того дня и часа, как позвонила Маринка. Ничего не скрывая.

Данил скоро перестал есть. Сидел, глядя в стол черными, слишком черными глазами. Теперь Даша видела, белки на месте, только глазные яблоки стали, кажется, больше. И иногда отблескивали темным рубином.

– Можно посмотреть ту штуку? – попросил он.

Она отдала.

– То есть вот это вот меня оживило? И держит на свете?

– Похоже на то. Теперь он всегда должен быть с тобой рядом.

– А иначе в лужу гноя?

Она кивнула.

– Бедствие ты мое… Даш, я не знаю что говорить. Правда. Я помню, как на дороге вылетел встречныйв лоб, какой-то джип. В июне. И все. Никакого того света. Никаких ангелов и чертей. Просто ничего, пустота. А теперь ты. Спасибо. Дай хоть обнять тебя.

Она подошла негнущимися ногами, села рядом. Обхватила его прохладные плечи, уткнулась в грудь и заревела, отчаянно, радостно и свободно.

Он гладил ей спутанные волосы, целовал в макушку, в висок. она сама нашла его губы губами, ощутила привкус тлена, но слабый, едва ощутимый. Сама стянула с него футболку, целуя в белую мощную шею. Если этим он превратит ее в вампира, что за беда – теперь?

Все было почти как раньше. Но еще острее и сильнее, наслаждение до боли. Только он был прохладным, словно вернулся с холода. И хотел об нее согреться.

Потом они долго-долго лежали, обнявшись, Даша глядела на солнечный луч на нечистой побелке потолка, совершенно ничего не соображая и чувствуя только покой и счастье.

– Вот для чего ты меня оживила, я понял! – сказал ей на ухо Данил, и она невольно прыснула.

– Устал?

– Знаешь, совсем нет, – ответил он. – Бодр и полон сил, даже удивительно. Слушай, мы даже не проверили, а я отражаюсь в зеркале?

– Не придумывай, – Даша ощутила тень страха.

– А мы проверим! – он вскочил гибким, хищным движением, и подставил ладонь под солнечный свет. – Ааааа, жжется!

– Данька! Ай!

– Шучу. Даш, ты очень легковерная.

– Данька, я тебе сама откручу голову. Погоди…

Она встала, обнаженная ведьма, прошлепала в угол, к сваленным вещам.

– Вот, – принесла маленькую красную сумочку-кенгурушку на ремне, взяла со стола амулет, уже не светящийся, вложила и застегнула молнию.

– Будешь носить с собой. Всегда и везде.

– Да ничего, носят же инсулиновый пластырь. Или пакет для мочи.

– Даниил!

– Дева была фраппирована? Давай шокирую ещё сильней, иди сюда.

Тот день Даша запомнила как самый безмятежный в жизни. Они танцевали под музыку с ее смартфона, валяли дурака, съели и выпили все запасы и чуть не проломили старенький заслуженный диван. В дашином карманном зеркальце Данил вполне отражался, кстати.

Гуляли по участку. Данил вглядывался в мир новыми, странными глазами, говорил, теперь все немного иначе, он слышит и чует не так. Объяснить детально, впрочем, не брался.

Подошли к гаражу. Данилова улыбка пропала, когда он потянул створку. Поглядел на свою бывшую обитель. На грязную, с черными пятнами, тронутую тлением, когда-то белую обивку внутри. Оттуда все еще неприятно пахло, Даша поморщилась. Ей на минуту стало страшно и гадко. Сказала, обняв Данила за плечо:

– Как-то надо от него избавиться. Не оставлять же. Хозяйка не оценит.

– Да уж, подарок. Слегка подержан, пробег всего два месяца. Выставим на продажу на авито. Даш, не волнуйся, я просто закопаю его вечером, по темноте. Лопату я тут видел.

Даша предлагала Данилу оставшийся ей фонарик, но он отказался. Сослался, что лунного освещения хватит, и лучше не привлекать внимания. Луны убыло ненамного, света хватало. Но на самом деле он хотел кое-что проверить.

Могила для пустого гроба углублялась возле кустов, у забора, но усталости Данил (или как ему теперь себя называть? Данил-два? Дубль-Данил? Зовите меня Даниил-Лазарь?) не ощущал вовсе. Как и сонливости. Он совсем привык не дышать, новое тело не только не утомлялось, но и не потело. Оставалось сильным (насколько?) и бодрым.

Как сильно его побило тогда? Никаких следов увечий, переломанных костей, пропал даже маленький шрам у основания большого пальца на левой руке, памятка подвернувшейся в детстве на заборе колючей проволоки.

Он не удержался. Попросил у Даши маникюрный набор. Ногти не отросли, сказки, будто они растут у покойников. Но пока она не видела, царапнул себя по тыльной стороне руки. Не больно, скорее неприятно, словно прикосновение проводка под током. Нажал – кожа разошлась, а кровь не выступила. Он убрал острие, розовая ранказакрылась… через минуту царапина побелела, через две пропала. Чистая кожа младенца с температурой градусов в двадцать-двадцать пять. Градусника в доме не нашлось. Пульса у себя он не нащупал, как ни старался. Вот так.

Читал он при жизни про зомби. Про настоящих, гаитянских. Как их там, лоа с культом барона Субботы. Давали беднякам ядовитый настой. Печень начинала работать вместо вставшего сердца, ох, шутники-ученые. Еле таскающийся труп без памяти и мысли. Ну нет, бросьте. Ничего с памятью не стало. Научный у тебя ум, зомби по имени Данил. Экспериментаторский.

Лунный свет новым глазам скорее мешал. Он шагнул в тень гаража. часто замигал – предметы стали отчетливее, контрастнее, на потолке пролегла слабая голубоватая линия. Так это провод к лампочке. Остаточное напряжение, или как там?

Слуха коснулся слабенький звук, вроде скрипа. Потом еще и еще. Лунный свет в приоткрытых воротах перечеркнула черная крылатая фигурка. Летучая мышка! Вот кто пищит в ночи. Пищит ультразвуком.

Запах удалось отключить, и удивительно легко.

Данил поправил животворящую сумочку на поясе. Запер крышку своего несостоявшегося одра, легко и без эмоций поднял гроб и вынес наружу. Почти ничего не весит, что ли. Нет, весит. Только и два таких легко бы унес. Он свалил груз в яму, взял лопату и начал забрасывать. Земля стучала гулко и шелестела, осыпась с крышки. И когда накидал верхний слой, Данил позволил обонянию работать. Странно, как такой простой навык не дается людям. Живым.

Тонко пахло ромашкой и густо – жирными лопухами. Еще, кажется, клубникой. Да, одичала, но надо поглядеть, вдруг найдется пара ягод для Даши.

Стихийное бедствие в драной куртке. Что мы будем делать-то теперь.

– Ты не думал про родителей?

– Думал, Даш. Как я являюсь к ним под ручку с тобой. Вот таким, белым и холодным. И что начнется после. Меня, грешного упыря, отправят в лабораторию подальше и посекретней… а там разрежут на сотню маленьких Данилок. Бессмертный универсальный солдат, золотое дно. Фильм такой был. Так себе кинцо, но идея-то ясна.

– Не смешно.

– Мне тоже. Хотя я и так больше не умею смеяться.

Первого сентября пошел дождь. Дети, в школу собирайтесь, мир оплакивает вас. На дашиной памяти и на родине, с далеко не питерским климатом, все ее школьные годы чудесные – первого сентября всегда шел дождь. Кажется, классе в восьмом закон природы дал сбой и она пришла в школу сухой, но ничего, дождь тогда хлынул после обеда. А уж в славном Петербурге, столице небесных хлябей…

Надо было как-то возвращаться. В город, на работу, к почти нормальной жизни. Думать, как быть Данилу теперь. Без бумажки ты букашка, а где взять поддельные документы, они не знали. В нынешнее время все сложно, пробить даже идеальные бумаги по базам данных дело пары минут.

Два дня спустя они собрали вещи, и Даша вызвала такси.

Глава 6. Преступление и побег

Лист, если верить классику, прячут в лесу. А мертвый лист в мертвом лесу[18]18
  [1] Г. К. Честертон


[Закрыть]. Петербург – каменный зомби, поглотил еще одну пару после загородного отдыха.

Сверните с Лиговского к Обводному, и из имперской столицы попадете в лабиринты проходных дворов, обшарпанных желто-пегих домов, где свободно ориентируются, кажется, одни местные тощие кошки.

Но и им не везет. Одну такую пыльную бедолажку, расплющенную грузовиком у поребрика, разглядывал высокий и стройный молодой брюнет в джинсе, почему-то в темных очках. Он присел на корточки, словно ребенок, впервые близко увидевший смерть.

Никто в поздний час не прошел мимо. Никто не видел, как у серого силуэта зашевелился хвост. Плоское тельце округлилось, зашевелились лапки, словно еще бежали по предсмертным кошачьи делам, дернулись уши. В мертвом прищуре глаз блеснуло.

Кошка подняла полосатую черно-серую голову и уставилась на наблюдателя. Тот не удивился нисколько. Снял очки, открыв очень темные недобрые глаза, протянул белую холеную ладонь и пощелкал пальцами. Кошка, или то что управляло бывшей кошкой, понюхала… отпрянула, вскочила и побежала прочь, семеня как живая.

– Коть сказал неть, – проговорил молодой человек, – дура, далеко не…

То, что случилось, походило на маленький взрыв. Кошка точно расплескалась по афальту, вмиг стала бурым пятном мерзкого вида. Ни костей, ни шерсти.

Человек поднялся и покачал головой.

– Ну не судьба ей, – прошептал он.

Осенний Петербург странное место. По Невскому фланируют модницы, играют на углах уличные рокеры, перебирая и перевирая песни Цоя и Науменко – интересно, видят ли они «оттуда», слышат ли?

А в паре кварталов в сторону пусто, и редко проедет запоздавшее такси с усталым водилой – домой, домой, в новые спальные районы, в свою высотную норку в картонном многоэтажном человейнике.

Фигура прохожего Данилу не понравилась издали. Вихлястый молодой человек в синем спортивном костюме, черная дутая куртка накинута на плечи, на вид нетрезвый. Да, отчетливо донесло сивушный дух, правда, свежий, не застарелый. Покачиваясь, хотя и сохраняя более-менее верный курс, неприятный пешеход пересекся с ним у фонарного столба, лампа уже горела, тускло, правда, вполнакала. Внезапно, со свойственной бухарикам тупой бодростью, шатнулся к нему со словами «Серый, сколько лет, ты што ль?», попытался ухватить за руку, облапил за плечо.

Данил отодвинулся, не скрывая брезгливость, проворчал «какой я те Серый, уховерт».

Пьяный затряс головой чересчур уж резво, забормотал «извиняссь, обшиблссс..» и споро зашагал прочь, очень уж ровной походкой.

Данил ощутил что-то вроде тошноты. О которой давно забыл, и хлопнул себя по боку локтем.

Сумка! Сумочка с талисманом!

Пусто.

Кошка.

Теперь он.

Ноздри отлично запомнили маскировочный алкогольный дух. Данил кинулся следом, экс-пьяный не успел еще… услышал, обернулся – бледные смазанные черты. Видок у Данила был такой, что щипач рванул рысью, к каналу, что-то чуя уже драной многажды шкурой.

Он бежал быстро, молодыми ногами, вполне трезвый. «Мне для запаха, дури у меня своей хватает», всплыло в памяти Данила, когда между ними осталось метра два.

Берег Обводного, черный блеск воды в каменном ложе. Луна, круглая и похожая на череп, стала кроваво-красной. Данил с удивлением услышал низкое рычание, свое, и прыгнул. Куда-то в канал к черту улетели темные очки.

Что-то рвалось из не его более тела, голодное и яростное.

Он сбил воришку с ног, страшным ударом головой сломал тому нос – хрустнуло, но крикнуть тот не успел. Тот, настоящий в Даниле вцепился ему в кадыкастое бледное горло, зарычал, вгрызаясь, глотая горячее, пьяно-сладкое. Наливаясь чужой жизнью и шалея, как не срывался никогда в оргазме.

Несчастная жертва еще копошилась, из порванной шеи толчками выбрасывало алую кровь, и тот, внутри Данила, пил длинными упоенными глотками, боясь только упустить хоть каплю.

Пока тело под ним не затихло.

Он выдернул из-за пазухи убитого им свою красную сумочку, ощупал, твердый предмет на месте, внутри. Оглядклся, ощущая вместо слабости от перенапряженных сил – внутреннее упоение. Наверное, похожее на наркоманский приход от долгожданного героина, чистейшего. Он не принимал при жизни ничего серьезнее травки, так уж вышло, но теперь мог представить, да, мог.

Никто не видел их почти непристойно сплетшиеся тела. Данил, становясь Данилом, или хотя бы своим подобием, вытер окровавленный рот рукавом, выплюнул какой-то хрящик. Медленно поднялся с трупа. Зрелище жуткое, голова свернута, и белое лицо с черной дырой рта смотрит за спину, шея почти перегрызена. Хорошо, не видно глаз.

Сил прибыло, кажется, он мог запрыгнуть сейчас на крышу вон того двухэтажного желтого особнячка. Слух ловил все в километре кругом, какая-то пара ругалась черными словами в окне на соседней улице, издали принесло корабельный гудок – у разведенного Троицкого, неужто. Запахи тухлой воды, мокрого камня, бензинной гари, мочи ипочему-то горелой резины, но сильнее и слаще всех – запах свежей крови.

Вот что, в страшной, хоть и быстрой смерти карманник обмочился.

Труп шевельнулся. Начал поворачивать голову на свернутой шее, заскреб подошвами кроссовок по брусчатке. Данил понял и содрогнулся от омерзения, к себе тоже. К себе прежде всего.

Поднял легонькое тело за бока, даже не проверяя карманы, перекинул через каменный парапет. Плеснуло. Выловят, то вот вам еще один густой мазок к репутации расчленинграда, мелькнуло. А раз проклятье вечной жизни уже подействовало, еще проще. Следов нет. Нет тела – нет дела. Идеальное сокрытие.

Может еще пригодится.

Он пошел быстрой, упругой походкой куда подальше. Приходилось сдерживать шаг, чтобы не двигаться красивыми балетными прыжками. Огни фонарей покалывали слишком чувствительные глаза, луна снова побелела, совсем чуть-чуть отсвечивая багровым.

Оно ушло из меня, подумал Данил. Или и не Данил давно. Насытилось.

Надолго?

А если узнает Даша? Или – когда узнает?

У Даши весь день было дурное предчувствие. Она даже обрадовалась, когда шеф-редактор попросил зайти перед концом рабочего дня – как ни странно, по времени совпавшего в эту пятницу с положенным по расписанию. Вины за собой никакой она не знала, эфир отработала легко и свободно, но если нашли к чему прикопаться, пусть. Не сахарная, от их слюней не растает.

Главное, дело на в Даниле.

Он сидел в ее квартире почти безвылазно, что-то писал на фрилансе, про свои любимые моторы, за копейки, но «с зомби хоть мяса кусок», говорил. Шутка не нравилась Даше. И не нравился его взгляд с бодрой улыбкой.

Ночью после страсти он гладил ее волосы, поправлял одеяло и уходил на балкон, «охладиться да звезды посчитать». Обычно она засыпала прежде, чем возвращался. Хладный и другой, все более иной.

Даша рада была бы поговорить по душам и взять на себя все что Даньку мучило, ведь это она в ответе за него, верно? Но он уходил от разговоров, никогда грубостью или раздражением, иногда поцелуем, иногда вопросом о пустяках, иногда напевая Майка приятным, глубоким, но не тем голосом. Особенно строчки:

У меня есть жена, и она мне мила

Она знает все гораздо лучше, чем я

Она прячет деньги в такие места

Где я не могу найти их никогда.

(А если бы он пошел со своим талисманом на могилу к Майку?)

Дальше там было про друзей, но какие теперь друзья. Пару раз звонила Марина, Даша, кажется, убедила ее, что прыгать из окна не собирается. И страшно занята на работе. Лучшее лекарство, труд, труд и труд, сказал кот.

Но волнения были напрасны. Наоборот. Коллега заболела, и Даше настойчиво предложили заменить ее в командировке – ехать в Анапу, делать серию репортажей о молодежном лагере с профессиональным уклоном – бедным детям приходилось не столько валять дурака, сколько учиться.

С подрастающим поколением в подобных местах Даша уже работала, и вполне успешно. Единственная печаль – в нее повлюблялась половина мальчишек, а также их вожатых. Профессиональный риск.

А что Данька?

Данил одобрил поездку полностью. В тот вечер он казался смурным и печальным, а тут посветлел лицом и предложил внезапно:

– А давай махнем вместе? Я уж лет пять на море не был.

– А самолет? Билеты?

– Полетишь одна, ты справишься. А я тебя уже там встречу. Уеду пораньше, доберусь сам, на перекладных. Ты не волнуйся, главное. Из домашних животных у тебя только я. И что со мной теперь случится? Все уже случилось, солнце мое.

Через три дня она улетала из Пулково.

Сеял мелкий дождик, и Даша вспомнила, как говорила мама – ехать в дождь добрая примета. Мама недавно звонила, что-то чувствовала, конечно. Даша не делилась с родителями подробностями личной жизни, они смирились. Маленький Боинг-737 натужно взвыл двигателями, побежал все быстрее, оторвался, словно облопавшаяся рыбы чайка – к морю, на родину. Пошел в небо, заворачивая, задирая узкое серое крыло. Жухлая, скучная промзонно-пустырная местность внизу задернулась водяной завесой.

Даша ощутила, как глаза стали мокрыми. Сосед-оператор хотел было сказать банальность красивой блондинке в кожаном пальто у иллюминатора, но глянул еще и передумал.

Данил в этот момент забросил тощий рюкзак в кабину желтого китайского самосвала и одним движением запрыгнул сам. Все еще пользуясь чужой выпитой жизнью, на кровавом кураже, подумал он.

Часть пути он просто бежал, ночами, под набухшей, но белой, слава небесам, луной. Бесшумно, с дикой скоростью мелькая по обочинам шоссе, иногда попадая в лучи фар. Дальнобои сигналили, думая, не призрак ли. Нет, мужики, намного хуже.

"Мертвые ездят быстро", вспомнилось, когда фырчащая дизельной вонью тупорылая махина тронулась и миновала синий указатель "Анапа 17 км". Здесь небеса тоже затянуло, но не так безнадежно. Солнце прорывало низкую серую хмарь, готовилось к решительной атаке.

Аэропорт Витязево отгрохали не скупясь, местные все еще называли его «новый», хотя прошло изрядно времени. Здесь наконец-то светило солнце, и Даша почувствовала, как выныривает из затянувшегося кошмарного сна. Самолет плавно, словно хвастая, сделал полукруг над чашей синезеленой воды, и с такой высоты все морщинки казались отчетливыми. Ряд белых и розовых пансионатов-зиккуратов у береговой полосы, желтый песок пляжей. Сахарный город, в зелени, точно забыл про осень.

Они почти без толчка покатили по полосе, завернули к терминалу.

Оператор, Андрей, кажется, галантно предложил ей руку на трапе. Симпатичный вихрастый блондинчик. Еще одной заботы не хватало, подумала она. Неужели Данька мог успеть добраться?

Ей пришлось подождать. Тут стояло градусов шестнадцать, ну и хорошо что не жара, но пальто стало лишним. Андрей сходил за своей нежной аппаратурой.

Потом погрузились в бело-голубой минивэн и покатили в гостиницу.

В Анапе Даша уже была, и хорошо помнила нелепый немного архитектурный разнобой: стандартные многоэтажки, маленькие беленые домики, шикарно-безвкусные виллы, все вперемешку. Впрочем, в такие города едут не за культурой-архитектурой, не Питер.

Питер, дивный, страшный, памятный, пахнущий могилой и мокрым гранитом, остался позади.

Съемки будут завтра, а сегодня вечером она сидела у моря и смотрела на закат. Одна. Терраса ресторанчика со смешным названием «У осьминожки» (вряд ли владелец вдохновлялся агентом 007, хотя как знать) почти пустовала. По набережной, танцуя, прошли ярко разодетые кришнаиты, рядом, под звон астральных бубенцов, как акула возле рифовых рыбок, нарезал круги молодой человек в рубашке с короткими рукавами и галстуком – одарял народ «Бхагават-гитой» за небожескую цену. «Бхагават-гиту» Даша когда-то поштудировала из любопытства, но далее семейных склок Арджуны не пробралась. Интересно, Даньку приняли бы в асуры или кармой не дорос? Потом подумала, что из нее самой Исида хоть куда. Осирис вот пропал куда-то. Распогодилось, небо разрисовало нежнейшими акварельными красками: голубой переходил в розовый, тот в фиолет и охру, и над всем царил ало-золотой огненный шар.

За столик красивой одинокой блондинке в бирюзовом сарафане смуглая официантка принесла бутылку розового «Абрау» и два фужера.

– Простите, не заказывала.

– Это вам в подарок, вон от того мужчины за угловым столиком. – Девушка хихикнула, поправляя голубой фартучек. Стрельнула темными нахальными глазами в угол веранды. – Он с вас глаз не сводит. Уж часа полтора.

«Не было печали», подумала Даша, хмурясь. Кругленький лысоватый крепыш восточного вида никак не казался залетным орлом. Так, разбогатевший до поношенного десятилетнего «мерседеса» лоточник.

Он улыбался маслянисто, изобразил что-то роде мелких поклонов, и наконец решился – подплыл к ее столику. Оказавшись еще и Даше по плечо.

Конечно, приморский бонвиван, в сущности, ни в чем не был виноват, но Даше хотелось сорвать на ком-то раздражение. Она мрачно блеснула глазами из-под золотистой челки.

– Здравствуйтэ! Ах как жаль, что я раньшэ вас не встрэтил!

И тон какой-то умильный. Встретил бы – не обрадовался.

– Раз так вышло, – сказала Даша, – теперь уже можно не стараться. Считайте, что я вам почудилась. В бреду.

– Ну зачэм так, такая милая дэвушка?

– За комплимент спасибо, только не милая я. Та еще сука.

Даша любила раньше подрубить кавалера. В те времена, когда была молода душой, подумала она.

Бедняга растерялся, привык, видно, к иному стилю, а обижаться вроде бы было не на что.

– Чэго вы на себя наговариваетэ… – протянул он с детским выражением на рожице.

Неведомо, до чего довели бы они диалог, но за Дашин столик беззвучно сел кто-то еще.

«Это что за наглежь?»

Она обернулась… и ощутила облегчение пополам с изумлением.

Рядом сидел Данька. В своей походной джинсовой куртке с красно-синей нашивкой «Хард метал» на рукаве. Бледный, красивый, насмешливый. Тощий рюкзачок он поставил под стол. Как нашел? Нюхом?

– Как добрался? – она постаралась придать голосу легкую издевку, не вышло. Снова ей показалось, Данил теперь от нее дальше, чем на его похоронах… что за дичь.

Помрачневший кругляш удалился за свой стол. Даниил одним взглядом смирил его. Во рву львином гривастые коты тоже ходили бы у него по стеночкам, подумала Даша.

Данил кивнул и сказал.

– Добрался быстро, хоть без особого комфорта. Ты как? Отбиваешься от диких горцев?

– Уже отбилась. Страшно рада тебя видеть, – и она поняла, что говорит правду. Другой или нет, Данил есть Данил. Невозможный ее дар.

– Я тоже рад, – сказал он и чуть улыбнулся, половиной рта. Раньше так не делал. – И все же Даш…

Он помедлил, оглядел горизонт и розовеющей небо, воды многие перед ними.

– Даш, может быть, тебе… нам не стоит пока видеться. Дело…

– …не в тебе, дело во мне? И ты как другие мужики?

У нее навернулись слезы.

– Солнце, я серьезно. Поверь, не по своему желанию, а ради тебя. Есть обстоятельства.

– И ты бы не пришел сюда? Если бы не обещал?

– Я не властен прийти, я не должен прийти, я не смею прийти, был ответ.

– Кто-то был умерщвлен, по душе его он будет три дни поминки творить?[19]19
  [2] В. Жуковский «Замок Смальгольм»


[Закрыть] – продолжила она, будто перехватила его мысль. И попала точно.

Данил не думал, что будет так больно. Убийцы не любят, когда их тычут в содеянное, да?

– Может, вместо расколдованного принца ты получила чудовище. Прости, не могу сказать яснее.

– Мне?!

– Особенно тебе.

Он поднялся, окончательный, как эшафот.

– Не волнуйся за меня. И за себя. Я буду охранять тебя, обещаю. Сейчас мне надо идти. (Да, чтобы не упасть к твоим ногам и не завыть).

– Я жду тебя в полночь в моем номере. Ты ведь…

– Я уже знаю где ты. Я говорил, многое изменилось.

– Заклинаю Ивановым днем.

Ему показалось, она улыбается, чтобы сдержать слезы. Из-за него. Мало она мучилась из-за него.

– Если только этим… – он коснулся ее обнаженного плеча прохладными пальцами. – Я приду.

И исчез.