Текст книги "Амулет мертвеца (СИ)"

Автор книги: Константин Чиганов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Глава 14. Незнакомые насекомые

Викинг вел машину без малейшего напряжения, наверное, он и свой корабль так же знал и приручил, подумал Данил, устраиваясь. Что-то вроде бы не так. Сиденье удобное, ремень не давит…

– Еще не привык что в сон не тянет больше? – Оле ухмыльнулся. – Теперь придется бдить всегда.

– Я Майе позвонил, за Дашкой она присмотрит, сказала, – Данил повертел головой и подумал – да, вот бы и подремать в самый раз, а никак.

– Тогда даже не напрягайся.

– Ты ее хорошо знаешь?

– Ее никто хорошо не знает, – ответил Ольгер. – Зато она знает все и обо всех. Я бы предпочел как Рагнар Кожаные штаны, в яму со змеями, чем с ней. Видел я Майю в гневе. Змеи просто лапочки. Да, вот, возьми. Ее подарок. У меня целая пачка незаполненных лежала на все вкусы.

Он подал Данилу серую книжечку с надписью «Снабхимстрой РГСА», внутри значилась нынешняя Данилова фамилия, стояла солидная круглая печать, но расшифровки загадочной надписи не нашлось.

– У меня тоже есть. Покажешь, если станут приставать добрые люди «а чего это вы тут делаете?» Ври что хочешь. Что мы изучаем миграцию тушканчиков.

– Тушканчики южнее, – сказал Данил из чистого упрямства.

– Тогда этих бешеных… бурозубок.

Сзади зашебуршало, ну конечно, хорек. Вылез из какой-то коробки. Заглянул меж их сидений – кто тут поминал вкусных бурозубок?

– А имя у него есть? – Данил разглядывал летящую ленту дороги. С небес еле капало, и дворники водитель не включал. Бьернссон мастерски обошел длиннющую фуру, мигнул аварийкой, благодаря. Ни одного лишнего движения, ни одного ненужного взгляда.

– По настроению. Если я добрый, то «Воротник», если сержусь – «Горжетка вонючая».

Хорек недовольно закудахтал. Слова он явно понимал.

В конце концов Данил закрыл глаза и стал вспоминать последнюю ночь с Дашей. Ну не говорить же «крайнюю», крайние бывают плоть, север и необходимость.

Они неслись ровно, по хорошей дороге, подвеска на удивление мало беспокоила для пикапа, наверное Оле подшаманил ее, может, даже пневматику поставил. Он и не думал останавливаться до вечера. Так что большая часть пути для Данила слилась в серую ленту и дорожные знаки с цифрами, сколько осталось до Петербурга.

Только на закате Ольгер затормозил у заправки, стальная машина требовала заботы большей чем проклятый железный упырь.

Заправка как заправка, обычный павильончик с кофе, сосисками в тесте и безумно дорогими автотоварами. А вот у входа Данила встретил любопытный тип.

Дедок в чем-то воде плащ-палатки из выгоревшего брезента, ватных штанах и почему-то валяных чунях. В вязаной шапочке с синим помпоном. С клочковатой белой бородкой и бровями как кусочки ваты. Один из сереньких глазок косил, и оба слезились, Данил сходы определил несложный диагноз и хотел уже сказать «не подаю», он не любил алкашей. Но дедок вдруг хихикнул как-то по-детски и сказал фальцетом:

– Купи свистулек себе и нелюдям.

И раскрыл широкую грубую ладонь. Там стояли маленькие, в полпальца глиняные половинки зверушек, две дырочки на боках, одна в сужающемся мундштучке. Вылепленные вроде бы простенько, не совсем ровно, они смотрелись удивительно живо и как-то жалобно.

Если амулеты не добудем, надо же Дашке хоть что-то на память?

– Сколько? – спросил он.

– А сколько за беду мимо отведу? По сотенке, юноша странный с ликом лунным, глазом багряным.

– На тебе двести, – Данил достал удачно завалявшиеся в кармане две желто-бурые бумажки.

– Выбирай! Другу, подруге, супруге-подпруге, кошке-собачке иль какой мертвячке.

«Тьфу на тебя, козлодоев», подумал Данил. Выбрал черного котика с блестящими глазками из треугольных зеленых камешков и бурого козлика с охряными рожками.

Дед взял деньги и незаметно испарился.

В машине Данил достал козлика и протянул викингу, тот как раз закончил заправку и сел за руль.

– Держи. Талисман от местного колдуна.

Внезапно Оле и не подумал хмыкать или отмахиваться. Взял козлика двумя пальцами, осторожно дунул – свистулька отозвалась очень похожим блеянием.

– Благодарствую, – сказал северянин, – правда, не шучу, такие штучки не даром приходят в руки. Назову его Тангниостр. Будет распугивать нечисть на дороге. Не дракон на штевень, но тоже хорош, зверь Тора.

Хорек высунул нос сзади, фыркнул – несъедобно.

Оле поставил козлика в безопасный, выдавленный в пластике торпедо лоток за лобовым стеклом. Завел урчащий не громче котенка дизель и включил фары.

Данил приложил к губам неожиданно теплого котика и подул – услышал жалобное мяуканье. Мастер, однако же. А ведь дуть надо под хвост, чертова издевка. Спрятал игрушку в нагрудный карман и застегнул понадежнее. Даше понравится, кошатнице и немного ведьме.

Он подумал, как, наверное, тоскливо было Ольгеру видеть победу христианского мира над родным языческим. Вальхаллу отменили, оставили крылышки и облачка, ни мяса, ни драки, ни милых подруг-валькирий. Тут и глиняному козлику порадуешься.

Они выкатились с освещенного мирка заправки в темную древность, только лента дороги в белой разметке возвращала в век двадцать первый. Мощные фары пробивали сумрак и выхватывали в тумане седые ели по обочинам. Последний темно-кровавый луч угас на западе.

Старая Ладога и что б там ни было в ней ждала черный вездеход ранним утром.

«Котик усатый по садику бродит, а козлик рогатый за котиком ходит» – вместо сна прицепилась фортепианная подпевулька из детства, когда родители безуспешно хотели его окультурить. Охти. Живы и здоровы, он узнавал регулярно.

Данил в который раз представил свое явление в родительском доме – холодного, красноглазого упыря, вылезшего из могилы… крик матери… крик ужаса, он-то их хорошо знал… и засунул мысли поглубже, во тьму подкорки.

Они прибыли вскоре после восхода.

Уютный городок с двумя монастырями, старой крепостью, церквями двенадцатого века, в дивной излучине Волхова. Данил в прежней жизни тут не бывал, но перед поездкой порылся в сетях, к тому же свои археологические истории рассказывала Даша. Тут и светофоров почитай что не было, без надобности. Идиллия.

«Такие городки хорошо грабить раним утром», вспомнил он бессмертного героя.

Их черный экипаж проскочил мимо раскрашенного красным и синим домика с портретами Маркса, Ленина и почему-то Калинина на фронтоне, миновал каменную глыбу с высеченным напоминанием, мол, Старая Ладога первый град Рюрика… и с неправильной датой (Данил и при жизни не жаловался на память, теперь же что угодно, особенно факты практически бесполезные, приклеивались к ней с прочностью цианакрилата). Оле явно знал куда ехать без навигатора. Нарядно выкрашенные черным и белым поребрики мелькали в глазах.

– А ты часто тут бывал? – спросил Данил. – А то я почитал кое-что про городок, но не так чтоб.

– Не. Раз ходили с белым щитом. Но тогда все было чуть иначе. Гостиный дом там, где теперь крепость. Дрэка мы через волок вели. А содрали кстати серебром, троллевы дети. Да ничего, места знакомые. Кабак и постоялый двор я найду везде и в любом веке.

Маленькая частная гостиница предоставила им пару темноватых комнат, а их коню место во дворе.

– Пошли погуляем так, пешком? – предложил Ольгер. – Раз ты читал, грамотей, будешь моим экс-куроводом. Или как там?

Данилу показалось, тот валяет дурака. Но он не стал отказываться. Теплый, ясный день, нежаркое солнце сквозь облака-паутинки еще греет вовсю, а устать до смерти им не грозило.

Оле, конечно, взял сумку с «кое-каким барахлом» и хорьком. Тот высунулся в расстегнутую молнию, вглядываясь, нюхая и слушая. Данил позавидовал – звери не маются «и повторится все, как встарь», им все всегда внове.

Они прогулялись к старой серой крепости, с островерхими кровлями над круглыми башнями.

Оле ткнул пальцем в изрядно заросший раскоп у надвратной прямоугольной башни – здесь, мол, и был большой дом северных гостей. В крепости, после краткой беседы с дружелюбной старушкой-смотрительницей – «приятно видеть энтузиастов, молодежь еще тянется к истории», особенно на в молодежь годился викинг, еще ухмылялся, змей, – побродили по маленькому музею внутри. Где самым большим экспонатом был недурной макет крепости, времен польского нашествия, когда она еще была кому-то нужна.

Заглянули в белую квадратную церковь Георгия Победоносца, первую каменную на Руси, даже внутрь удалось зайти, по земляным ступенькам вниз, ибо за десяток веков строение ушло в почву.

Взамен экскурсовода Данил указал на фреску сурового, резкого письма, в палевых тонах.

Там Георгий ехал на белом коне, но не поражал никого копьем, а рядом черноволосая царевна вела на пояске усмиренного змея, мордой похожего на таксу. Данил чуть не сказал «прямо с тебя писали». Вот тебе, Егорий, свечка, а тебе шиш, окаянному. Хотя тут куда попадешь.

– Знаешь, а мне гуманный вариант легенды нравится больше, – признался он, – правда, чего со змием делать, непонятно. Довольно прожорлив, и все мясо подавай.

– Отправили жрать тогда еще нехристей, – сказал Ольгер, – за ними всегда водилось. Господа гуманисты женосжигатели. Девица-то крута…

На миг его лицо стало грустным.

– Пошли на берег, ээ… подышим, – предложил молодой энтузиаст энтузиасту старше дряхлой крепости.

– Идем. Там хоть воспоминания не одолевают.

Над рекой он стоял долго, впитывал солнечное тепло, глядел на бегущую темную воду и низкие, зеленые еще курганы кругом. Данил не мешал.

Они побывали и в мужском монастыре, причем на освященной земле Ольгер и не подумал мучительно страдать, с видимым удовольствием слушая колокольные голоса.

После монастыря Данилу позвонила Даша. Виртуально расцеловала и попросила прочесть «один интересный текстик, мне знакомая случайно в архиве нашла, может из поминальника. Она и сама не знает откуда».

Текстик оказался подслеповатым сканом странички с репринтными ангелочками по сторонам слащавого заглавия «Благодетельная сила детской молитвы», с ятями и конвоем твердых знаков. Но, вчитавшись, Данил забыл и ангелочков, и лапидарно-нелепый стиль неведомого автора.

«…итак, мы приехали паломницами в Свято-Успенскую обитель, чтобы молить о здравии моего дорогого хворающего супруга и отца моей пятилетней дочери. Ибо он все сильнее страдал коликами чрева, и мы в страхе Божием и трепете готовились к самому худшему.

Погоды стояли вьюжныя и по пути со станции в открытых санках мы изрядно продрогли.

Дочурка моя Нина у ворот монастыря нашла замерзшую птичку. Сия пичужка на вид была мертвее мертвой, и Ниночка горько заплакала над тельцем. Но когда мы подошли к вратам собора, я услыхала ея радостный вскрик! (ея это дочки или птички?) Ниночка держала в ладони ожившую пичужку, та взлетела и скрылась в вышине!

«Мамочка, милая мамочка, я горячо молилась чтобы Боженька воскресил сию птичку, и видишь, Он услыхал! Она жива!»

Поистине, я была поражена сим несказанным знаком Божией милости к невинным деткам. Я попросила Ниночку «молись, крошка, за здравие папеньки, молись горячее!» И как же утешилось мое сердце, когда в соборе ея серьезное личико и крестное знамение ея тонкой ручки сопровождалось ангельским пением…» и так далее, и тому подобное.

Понятно, по возвращении папенька животом маяться перестал и все семейство благодарно возрыдало, воссоединившись. Под текстом стояла дата, 1898 год, и Данил подумал – куда занесло потом сию малышку Ниночку, в семнадцатом году ей стукнуло двадцать пять. Стала машинисткой в каком Главначупре или стамбульской гетерой?

Он пересказал Оле содержание.

– А! Вот тебе и след!

– В женский монастырь вообще-то нас не пустят. Ты за паломницу не сойдешь с бородатой разбойничьей рожей. Дашка бы смогла попасть, она обаятельная…

– Придется романтически идти туда без спроса, о юный гололицый брат мой в покойниках. Идем после полуночи. Пока предлагаю пойти, найти и сожрать чего-нибудь скоромного. Вывеску кафе я видел в центре.

Данилу показалось, ночь пахнет ладаном. Хотя к монастырю они только-только подошли. Мутно белели стены, чем-то похожие на хребет скелета динозавра во мраке. Ветер шевелил кусты, и листья шептались с высокой травой. Живым бы пригодились свитера.

Он оглянулся.

– Трусишь по старой памяти? – хмыкнул Ольгер, – сейчас самые опасные твари на тыщу лиг мы с тобой.

Они оба в темных куртках даже в упырином зрении почти сливались с темнотой, и луны не было.

– Погоди, – сказал Данил, ощущая спиной взгляд, не злой, но пристальный. – Я ж чую на нас кто-то пялится. И вряд ли монашки. Звери?

Вот тогда на фоне беленой стены появилась фигура вроде крупной собаки. Подошла ближе, теперь Данил отчетливо различил вместо нормальной, пусть и злобной морды – почти человеческое лицо, с грубыми чертами и широким носом. Лицо обрамляли патлы, словно облезлая львиная грива.

– А-а, чтоб вас к троллям и в горы, – без видимого волнения сказал берсерк, – опять любопытная морда. Брысь.

Существо широко и безобразно улыбнулось, именно человечьей улыбкой, и кануло во тьму совсем беззвучно, показав на прощание лохматый длинный хвост. Что за нечистая неведомая сила?!

– Да не трясись, кутенок. Просто иногда они болтаются рядом, подглядывают за нашим братом. Давно уже не видел, думал, передохли. Вреда от них нет.

– От кого от них, страшно любопытно узнать? – Данилу хотелось напустить яду, но пробить многовековой иммунитет викинга к иронии не удалось.

– Я их зову полузвери, башка вроде человечьей. Восточнее, слышал, они сэкка. Шляются везде, живут то ли на этом свете, то ли на том, а то ли там и там одновременно, иногда могут помочь, вывести если заблудился, например. Как попросишь. Так-то соображают хорошо, даже говорить могут. Чтобы напали на кого из наших, не слыхивал. А на людей плевать.

– И это все что знаешь?

– Мне хватит. Пойди поймай поспрашивай, коли охота. Зачем мы сюда пришли? Напомнить?

На стену Оле закинул небольшую кошку с тросиком, подергал, кивнул Данилу, пошарив в нагрудном кармане.

– На тебе перчатки, руки пожалей.

Хорошие беспалые тактические перчатки впрямь пригодились.

Они спрыгнули в густую крапиву, и Данил порадовался, что не живой, кто бы сказал.

Ни звука, ни света. Хотя да, вряд ли сюда нагрянут грабители-норманны, опоздали.

Успенский собор очень походил на подросшую церковь святого Георгия, такой же белый, квадратный в плане, с простыми гладкими стенами, вверху переходящими в закругленные подобия арок. Только центральный купол был с виду еще древнее, полушарие, а не луковица.

Как его, византийский стиль?

Ольгер спустил с плеча сумку, расстегнул молнию. Оттуда выбралась темная фигурка, блеснула белой полосой на голове. Зачем?

– Ты его выгулять решил? – прошипел Данил.

– Не кипишуй, он знает, что делать, – викинг тихо присвистнул на два тона, мертвый зверек метнулся к фундаменту храма.

– А не пропадет?

– Про дистанцию помнит. О, кого-то поймал

Хорек просеменил к нему, ткнулся головой в ладони, держа в пасти здоровенного подземного сверчка-медведку.

– А давай, дружок, отойдем подальше, – неожиданно ласково сказал Ольгер, и жестом позвал Данила. Они пошли от собора в сторону какой-то низкой белой постройки, может быть, трапезной. Хорек потрусил следом.

Пять шагов, десять, дюжина.

Зверек чихнул и стал отплевываться – добыча прямо в пасти возмутительно превратилась в бурую жидкую гадость.

– Ну прости, малыш, мы тут не причем! – Оле взял его на руки и посадил на плечо. Оглянулся.

– Еще вопросы?

– Нет вопросов, – отрапортовал Данил.

– Пошли, поищем. Если оно почти под собором, может, и вход рядом.

И они нашли вход. На вид чугунный, квадратный люк в траве у боковой стены. Запертый на довольно ржавый висячий замок советского образца.

– Ну хоть в собор не вламываться, кощунникам, – сказал Данил. – Есть чем открыть?

– Есть и инструмент, само собой, – Оле взял замок в ладонь, повернул, как бы легко дернул и вырвал дужку.

Открыл люк. Из темной пасти пахнуло не сырой гнилью, как ожидал Данил, а странно знакомым, вроде бы травяным духом. Вниз вели изрядно потертые светлые каменные ступени, и каменная старая кладка составляла стены коридора.

Оле просвистел несколько тактов «Мы пошли на дело, я и Рабинович», гостеприимно указал вниз:

– Милости просим.

Но первым шагнул сам.

Глава 15. Затвор

Они спустились метра на три-четыре, до площадки и уже вполне нормальной двери, но старой, из широких досок и поржавелого металла. Дверь скрипнула и открылась. «Такие места никогда не запираются». Тьфу ты.

Дальше уже беленый сводчатый коридор без единой лампочки или признака проводки.

Данил вспомнил, что взял с собой фонарик. Нечисть хвостатая знает, зачем. Ночного зрения хватало без усилий.

Еще пара дверей, и еще более древних с виду, с полукруглым верхом и квадратными шляпками гвоздей. Заперты на пудовые висячие замки, израдно ржавые. Судя по положению коридора, они могли вести к внутренним помещениям собора. Но коридор продолжался, свернул – и окончился такой же дверью, но без ручки.

– Спасибо, – сказал Оле. – Сезам, а сезам. Откройся, что ли. А то топор принесу.

И дверь открылась со скрипом.

В проеме стояла высокая, с Данила, женская фигура, ее он сперва принял за Смерть. Но то был черный монашеский куколь. Фигура отступила и раздался спокойный и молодой женский голос:

– Входите, гости неживые. Храни Господь и вас. А я давно ждала.

Низкое сводчатое подземелье можно было назвать и кельей. Иконы, иконы на стенах, старинного потемнелого письма. Лампадки, единственное освещение, перед самыми большими и, видно, намоленными. Массивный антикварный стол, на нем толстая старинная книга, раскрытая на середине. Три низких жестких табурета. Шкафчик у стены. Ни, понятно, окон, ни дверей кроме той, в которую вошли.

И большой, черный от времени гроб в углу. Закрытый.

Пахло иерусалимским ладаном, праздничный запах, памятный Данилу по детству. И пахло сырой землей, слабо, но ощутимо.

– Присаживайтесь, – сказала фигура и опустилась за стол. Приоткрыла черный капюшон, и оказалась молодой, не старше тридцати с виду, круглолицей и миловидной женщиной в темном плате до бровей. Глянула на викинга, на Данила – и они узнали вишневые глаза, светлее их собственных.

Видя, что Оле молча изучает хозяйку, Данил не выдержал и ляпнул:

– Доброго дня!

– А у меня все дни добрые, – отозвалась она довольно низким, певучим голосом. – один в крови по маковку, язычник, другой пока начал. Еще по локотки не вымазан.

Она покачала головой, и Данилу почему-то стало остро стыдно.

– Ну да, коли будут грехи ваши как багряное… – она кивнула чему-то в мыслях. – Знаю, за чем пришли. Так-то не положено, конечно, к нам мужчинам заходить. Тем паче к сирой затворнице Агриппине. Только вы хоть и мужи, уже и не люди вовсе.

– А вы? – сказал Ольгер тихо, – вы скольких на ваш тот свет отправили? С крылышками и арфой? Мы-то в Христовы невесты не рядились никогда.

– На мне, грешнице, этого греха нет, – ответила затворница. Встала подошла к гробу и откинула тяжелую граненую крышку. Запустила туда руку и достала горсть земли с извивающимися белесыми червями.

– Вот моя пища, раз уж постного эта, другая плоть не приемлет. Я их собой кормлю, они меня. Так и тянем нежитие.

Из-под куртки Оле высунулся бессмертный хорек, инокиня и не подумала удивляться, кивнула ему со словами:

– Нет, тебе не понравится, маленький.

Данил мысленно махнул рукой. Чем-то она ему… не понравилась, скорее вызвала уважение схожее с почитанием. Он спросил:

– Сколько вы уже… так? И как так вышло?

Она улыбнулась, удивительно светло и покойно. Высыпала в гроб землю и снова присела к столу.

– Да уж не одну сотню лет. Счет годам я сама потеряла. Государыня Екатерина на престол взошла, когда я великий постриг приняла.

– А кем были до того?

– Кем была, той нет. Умерла. Дважды умерла, один раз для мира, второй для людского естества. Нет больше той гордячки в кринолинах. И слава Тебе, Боже.

– С тех пор тут? Навсегда? И никогда не выходили?

Монахиня помедлила с ответом.

– Грешно лгать. Не с тех пор. И выходила. В последнюю войну выходила, надо было людям помочь. Укрывать и лечить. А вы зачем в обитель?

Данилу показалось, она проверяет, зная правду.

– Грешно лгать, – сказал викинг, – хотим найти то что нам подарило… послежизнь, скажем. Не для себя.

– А. Любишь ее до сих пор?

– Люблю.

– Грешная страсть, и похотение плотское. Да что, сама соблазнялась. Сон мне был ночью. Вот и думаю все, в искус Господь попустил или вправду смилостивится. Маловерна я и себялюбива, за то и проклята, не иначе.

Она задумалась. Кивнула чему-то в себе. Перекрестилась на самую большую и темную Казанскую Богоматерь, обвела красными глазами келью.

Встала и подошла к шкафчику. Открыла украшенные резьбой створки– забит старыми книгами. Что-то сдвинула внутри, и крышка плавно откинулась с мелодичным перебором колокольчика.

Затворница достала из потайного отделения черный лаковый ларчик с серебряными уголками, локоть на локоть в ширину и длину и с ладонь высотой. Увесистый. Принесла и поставила на стол перед ними. На крышке серебром блестел непонятный сложный знак, то ли снежинка-фрактал в многолучевой асимметричной звезде, то ли буква марсианского алфавита. Примерно такую вязь линий Данил помнил на своем амулете – да теперь не проверить.

Агриппина открыла ларец.

Внутри на венозно-алой, выцветшей подкладке вроде бархатной, в надежных гнездах лежали пять амулетов. Идеально целые. Совсем как его. Тускло мерцали врезанные в серый металл серебряные линии. А над ними – еще три, четыре… тринадцать пустых гнезд. Вместе они составляли подобие мозаики, серебро на крови.

– Пять. Шестой у меня. Где остальные не ведаю, – сказала затворница. – Берите в шкатулке, она бережет их силу не хуже лунного света. Видно, время пришло. Теперь вам их нести и решать. Благослови вас Господи, верите вы или нет. Идите, у меня молитвенное правило скоро.

Закрыла крышку и придвинула ларец к Ольгеру.

Когда они вышли, за дверью скрежетнул засов.

У собора заметно рассвело, серое полушарие купола отчетливо рисовалось на светлом северном небе.

Уже за стеной Данил почуял чужое присутствие. Не нюхом, скорее кожей.

Носа его уже позже коснулся какой-то и впрямь канифолевый запах, не отвратительный и не то чтоб неприятный… но живые существа так не пахли.

Теперь они вышли из кустов вдвоем.

Здоровенные, с ирландских волкодавов, серые, длиннолапые и длиннохвостые. Рожи да, карикатуры на человечьи. Секка, так?

Сели на тощие задницы, завиляли хвостами. По-кошачьи гибкими. Когти на лапах тоже втяжные, не иначе.

Глаза глубоко посаженные, с красной искрой. Вполне разумные. Угрозы Данил не ощутил, клыки они показывали скорее насмешливо.

– Где же лежат благородные кости? – вместо приветствия сказала чистым низким баритоном одна тварь, помассивнее и потемнее, и гнусно ухмыльнулась.

– Милые кости? – добавила вторая, они синхронно хлестнули хвостами вполне издевательски.

– Мы можем узнать.

– Но не даром. Даром ищи сам. Еще лет двести!

Ольгер стал и упер руки в бока.

– На находки навострились?

– Нет, – внезапно сказала тварь потемнее, – нам игрушки без надобности. Мы после жизни падалью не станем. А чего хотим, узнаешь, когда позовешь.

Она когтем начертила на сухой земле тропинки знак вроде клеверного листа. Знак засветился сиреневым светом, потом пропал. Дьявольщина.

Оле не удивился:

– И дадите слово?

Они не шевельнулись, но Данилу показалось – пожали плечами без самих плеч.

– И дадим слово. Ты знаешь, как нас позвать. Плоть, кровь и смерть. Думай.

За пазухой викинга зашебуршал хорек, высунулся, чихнул, как живой.

Светло-серая тварь подмигнула ему.

Повернулись и пропали.

– Что оно было? Чего хотели, чудища? – Данил еле поспевал за другом.

– Чертовщина, – сказал тот. – Главное, все кто имел с ними дело, говорили, они не врут. Издеваться могут, умалчивать, но прямо не врут. А если уже дают слово, держат железно. То есть правда знают.

– А чего плохого теперь? Отлично!

– Слово дают о-очень редко. И по самым серьезным поводам. Легкой работенки не будет. Будет жо… ладно, собираемся и едем. Позвать можно где угодно, они шастают не нашими путями.

– Знаешь как?

– Слышал. И они ведь знают, что я знаю, сволочи.

Рассвело.

В номере на койке они еще раз открыли ларец, проверить. Теперь, при искусственном свете, узоры на амулетах не мерцали. Данилу показалось, один сидит не совсем на месте.

Он поддел прохладный металл пальцами… под ним в проковырянном чем-то углублении лежал еще один. Ольгер достал его – второй талисман оказался охвачен серебряным пояском и прикреплен к серебряной цепочке, как кулон.

Они проверили остальные, но те сидели плотно, поодиночке.

– Шесть, а не пять! – произнес Данил. – Она же сказала пять, шестой оставила себе.

– А ты еще не понял, дитя? Она отдала их все.

Ольгер сел на кровать, скрипнув пружинами, помотал головой:

– Сколько лет ждала и хранила. Как устала. Без надежды на смерть.

– О. – Данил понял. – А если самой встать и уйти… по сути было бы самоубийство.

– Настоящая валькирия. Как говорил один мой мертвый лет двести друг: куда б ты не попала, пусть встретят тебя достойно.

Они уехали, когда взошло солнце, и в монастырях зазвонили к первой литургии.