Текст книги "Черная сакура"
Автор книги: Колин О'Салливан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
– Это настоящее имя? – спрашивает Марина.
– Нет, просто нам нравилось так ее называть.
– Очень мило, – говорит одна из них. Не знаю которая, у меня звенит в ушах.
Девочка вышла из материнской утробы, вся красная и лоснящаяся. Я видел, как она сверкает, словно драгоценность. Мы оба точно знали тогда (особая телепатия, свойственная глубоко любящим), что, хотя для нее и выбрано имя (Куруми), мы всегда станем называть ее Руби.
Наша драгоценность, наш клад, наше сокровище…
Иногда я пытаюсь рассказывать про нее, пытаюсь рассказывать про Руби и…
Все четверо сгрудились вместе. Три девицы окружили этого (безусловно, привлекательного) юношу и задают всевозможные вопросы о баллончиках с краской и арт-терроризме, о том, есть ли у него девушка. Им радостно услышать, что нет, и кажется, следующая битва у Сиори и Маки будет друг против друга, за его благосклонность. А может, другому яйцеметателю, его ровеснику, удастся все уладить. Марина стоит и смотрит на них, словно на собственных непослушных, но любимых детей, а я будто их дедушка; уши по-прежнему заложены, а разум не определился, куда направиться дальше. Этот день, как я уже говорил, был долгим, но чувствую, что он еще не закончился.
Сначала я высаживаю Сиори напротив ее дома. Смотрю, как она крадется по тропинке, и чувствую облегчение, только когда дверь за ней закрывается. Я надеялся, что она извинится за свое, за их ошибочное поведение и пообещает больше никогда не поступать столь беспутно. Но этого не произошло. Просто во мне сидит учитель и арбитр, который вечно ищет, к чему бы придраться, и требует от людей отчета. Не знаю, из каких семей все эти дети, в почтенных домах, из которых, как мы думаем, они происходят, порядки могут оказаться совсем иными. Но я не могу тратить остаток собственной жизни на домыслы и подглядывание сквозь занавески, чтобы мельком познакомиться с чужой. Не знаю, какое направление примет моя жизнь. Но прежней она точно не будет.
Дальше очередь Марины, и когда мы подъезжаем, рядом с ее дверью я замечаю уже знакомое лицо. Она говорит, чтобы мы оставались в машине, а до квартиры она доберется сама, но я настаиваю, что выйду с ней и возьму под руку – похоже, будто я веду ее к алтарю.
Возле ее синей двери стоит Монстра.
Монстра.
Я мог бы догадаться.
Он улыбается, мысленно готовясь к тому, что предстоит ему этим вечером. Он один из ее клиентов или… Или он сам получает плату, он ее сутенер, и это его очередное коммерческое предприятие? Кто знает? Кто знает, что и где происходит? Каждый раз, глядя в окно, видишь что-то неожиданное, и я не могу ничего поделать, только отпустить эту добрую женщину восвояси. Я на мгновение задумываюсь о болтах и гайках, как они соединяются друг с другом, ведь теперь я знаю правду про Маринину анатомию, про ее физические качества, ее техническое оснащение. Что касается окон: вероятно, отныне лучше держаться от них подальше. В любом случае все это не мое дело. Мне никогда не хватало смелости пойти с Мариной, не хватало смелости воспользоваться ее предложениями, скидками, текущими расценками, я никогда не смог бы открыть перед ней свой бумажник, при мне его и не было. Шансы у меня имелись, но я все их профукал, я осознавал искушение, но не мог ему поддаться. Просто я не такой человек. Что это значит? Что я за человек? Фантазер? Одиноко живущий среди собственных запутанных мыслей? Потом она нежно меня целует и говорит, чтобы я отвез другую девочку домой и что у меня доброе сердце, доброе, редкостное, что она любит меня за это; но на сердце у меня становится тяжело, когда ее дверь запирается и я слышу изнутри его голос, грубый и резкий. Двери, окна, этот ужасный…
Когда я возвращаюсь в машину, Маки тихонько похныкивает.
– Все в порядке?
– Да. Да. Все хорошо. Просто тот усатый дядька. Я его уже видела.
– Где? Как?
– Неважно.
У меня чувство, что для нее это очень важно, и что не все вопросы разъяснятся этим беспокойным вечером. У меня чувство, что волны нахлынули на нас, что земля у нас под ногами превратилась в трясину, и в ней так просто увязнуть напрочь, так просто утонуть, так трудно ухватиться за ветку и вырваться на свободу.
Разумеется, я не могу заснуть. Слишком взвинчен. Много бы я дал, чтобы растормошить мою жену и сказать: «Эй, послушай, что произошло со мной сегодня вечером, ты не поверишь…», но это, конечно, совершенно бесполезно. Поэтому я снова выхожу в вечерний сумрак, намереваюсь немного прогуляться, а раз я намереваюсь, то так оно и будет; на этот раз я прихватываю с собой спортивную сумку. У меня чувство, будто что-то тянет меня обратно, будто возле тех зарослей я что-то мельком увидел, но не рассмотрел полностью, углядел краем глаза, но во всей этой суматохе (девицы, волки, кровь, волки, девицы, волки, кровь, девицы, смерть) был вынужден оставить без внимания.
Из-за этого и звонила Мариса? Это и имела в виду?
Вот яма. Так ее назовем. Что-то вроде ямы. Неглубокая могила. Она принадлежит волкам. Наверное, они ее и выкопали; непохоже на опрятную человеческую работу, когда в дело идут лопаты, нет, это неглубокая ложбинка в земле, почва взрыта когтями, а в самой яме лежат кости, как мне кажется, кости мальчика.
Кажется, я знаю, кто это.
Плоти на костях осталось немного. Плоть объедена. Ведь этим и занимаются волки. Они голодные и хватаются за любую возможность. Как именно им достался этот мальчик, я не знаю. Но, кажется, знаю, кто он. В школу он не явился. Бедный юноша. В учительской ходили слухи. Да, бедный юноша. Когда я назвал по журналу его имя, ответа не последовало. Мальчик, который не устоял перед…
Разумеется, это Дайсукэ Карино. Я почти уверен. Я знаю, он был одним из тех, на ком проводили опыты, давали таблетки, чтобы посмотреть, укрепят ли они его. Дешевые энергетические витаминные таблетки, повышающие выносливость во всех областях жизни, как заявляет правительство – люди в еще не разрушенной столице. Инициатива принадлежала Одиннадцатому – или Двенадцатому? Таблетки были призваны обеспечить государство исполнительной, усовершенствованной рабочей силой, а главное – подхлестнуть вялое желание у мужчин, которые слишком выматываются на работе и не способны уже ни на что. Говорили, что этот мальчик принимал слишком много таблеток. Они его подчинили. Он изменился, но не в правильном направлении. Стал не сильнее, а страннее. Испортился.
Ничего не осталось, только обглоданные кости. Волки наелись – и их детеныши насытятся, – а в животах у них кровь Дайсукэ, его сухожилия, волосы и мышцы. Мальчишечьи вены, мальчишечьи капилляры, мальчишечьи хрящи, мальчишечья кожа – все это в теплых, сытых, набитых под завязку животах серых хищников. Это трудная наука. Трагическая биология. Я знаю, что делать с этими костями. Идея безумная, ну и ладно, все, что я делал и видел, о чем думал, только такое и есть: безумный, безумный рассудок в безумном положении, безумный рассказ, да вообще все. Ничто не имеет смысла. Ничто, с тех пор как Руби… Иногда я пытаюсь рассказывать…
Но это, возможно, будет иметь смысл. Этот трюк может к чему-нибудь привести. Эти кости могут оказаться волшебными. Это может сработать.
Я беру пустую спортивную сумку и наклоняюсь к костям. Начинаю очищать их старой тряпкой. Протираю одну за другой, пока они не приобретают приличный вид. Да, именно это я и хочу сказать: «приличный вид». Зловоние жуткое, вся рощица пропахла кровью, отбросами и экскрементами. Это продолжается уже долго. Но я привык. В здешних краях мы все привыкли к распаду и разложению, к затхлому воздуху.
Одну за другой, по отдельности, я вытираю их и складываю – словно верховный жрец на алтарь – в свою старую спортивную сумку. И вскоре у меня набирается настоящая коллекция, настоящая коллекция костей. Есть вещи, которых, думается нам, мы никогда не скажем, о которых, думается нам, мы никогда не подумаем, не говоря уже о том, чтобы в самом деле их совершить. Настоящая коллекция костей.
Голова кружится. В ушах звенит. Кровь колотит в виски. Опять пот. Опять влажность.
Я направляюсь домой, опять по тропинке. Атма следует за мной, появившись из ниоткуда, фырчит и вынюхивает, словно верный пес, любопытствует, что это я затеял, а может, думает, что у меня есть еще что-нибудь съедобное для него?
Какой сегодня день?
Не знаю.
Еще октябрь?
Свободной рукой хлопаю себя по груди. Карточек нет. Сегодня некого удалять с поля. Сегодня я не арбитр. Почему я получаю от этого такое удовольствие? Удалять кого-нибудь с поля. Видеть, как они понуро бредут на скамейку запасных. Ведь они этого заслуживают. Ведь они посягнули на порядок вещей и за это должны быть наказаны. Я получаю от всего этого какое-то неизъяснимое удовольствие: от этой силы в моих руках, в моем свистке, в моей забитой мрачными мыслями голове. Я уже столько настрадался; они могут делать со мной все что угодно. Кто? Кто может? Сегодня я не арбитр. А человек с сумкой костей. С сумкой мальчишеских костей. Невозможно сказать, невозможно помыслить, а уж сделать!.. Сделать!
Пусть хоть вздернут. Это станет облегчением. Прочь от всего. Прочь от страданий. Но у меня тут сумка костей. В последнем безумном порыве я шагаю с сумкой костей. Это может сработать.
Появляется Тачечник, спящий в своей колеснице. На этот раз толкает ее один мальчик. Мальчик стал сильнее. Подумать только, как вырос! Это все за несколько дней или же месяцев? Где мать мальчика? Я надеюсь, что…
Я стою перед последним баром. Остальные, а их раньше было много, разрушены или смыты наводнением. Этот, как и мой дом, устоял, так что надо отдать ему должное. Пойду и выпью. Я знаю, кого там встречу. Закидываю сумку с костями за плечо и вхожу.
Пьющая братия. Густой мужской запах. Пиво, крепкие напитки, на несвежих воротничках пот и дешевый одеколон, жареная еда и сушеная рыба, мыло, если кто-нибудь удосужится помыть руки в вонючем туалете, вечно мокрое полотенце и застарелый пердеж. Посреди всего этого Хиде и Такэси. Что-то потягивают. Когда я вхожу, они поднимают глаза, они знают о моем присутствии.
– Ну и ну! Наконец-то мы удостоились вашей компании! Привет арбитру!
Я не отвечаю. Подхожу к их столику и сажусь напротив. Они и довольны, и ошарашены, и оба не сразу находят, что сказать. Я смотрю на них, они на меня, вроде по-приятельски, но и с какой-то неопределенностью. По правде, я не знаю, зачем сюда пришел. Будто что-то близко к завершению, и я хочу попрощаться. Наверное. Или мне хочется выпить? Тоже возможно. Обычно в такое время я уже в постели, рядом с женой, безмолвной грудой. Но сейчас я здесь, в этом захудалом баре; передо мной внезапно появляется бутылка пива, и я, не менее внезапно, к ней присасываюсь.
– Пить хочется?
– Очень.
– Ну и ну! Чем же вы занимались, что так захотелось пить? – спрашивает Хиде; всегдашняя слюна в уголке его рта слегка пузырится.
– С Мариной позабавились? – добавляет Такэси с привычной похотливой ухмылкой.
– Нет. Отнюдь нет. Дрался. Дрался с Мариной.
– О да, вы любите пожестче, верно? Она позволила вам побить ее немножко? Она это любит. О да, любит всякое такое.
– Нет. Дрался не против нее. Дрался вместе с ней.
Они выглядят растерянными. Для наших лиц выражение привычное. Будь у всего селения лицо, с него бы тоже не сходило это выражение, – его можно было бы увидеть сверху, заснять с дрона и сохранить для потомства во временной капсуле или отправить инопланетным народам.
– А против кого дрались? Против Монстры?
Хиде выглядит встревоженным, его лицо внезапно становится сморщенным и боязливым, точно у мальчика, готового струхнуть и заплакать.
– Нет. Хотя сейчас она с Монстрой. Нет, нет, мы дрались с волками. Ох, и гнусные твари.
Я могу рассказать и больше. Могу вдаться в подробности, которых эти двое, безусловно, жаждут, но я не болтлив. Во всяком случае, с ними. Они не принимали мою сторону, когда я в этом нуждался. Почему сейчас я должен им потакать? В эту минуту мне приятно пить пиво и смотреть на их одичало-взволнованные лица; я смотрю на них, как на давних знакомцев.
Ничто в этом заведении не занимает меня по-настоящему. У меня нет причин оставаться здесь: собутыльник из меня неважный. Уверен, что эти двое меня больше не позовут. В сущности, я сомневаюсь, что мы еще будем работать вместе. Не могу представить, как я бегаю по полю и пытаюсь руководить игрой. Это слишком мучительно. Как, впрочем, и все остальное.
Домашний уют. Все это мне чуждо. Все должно было сложиться иначе. Мне предстояло стать человеком, который регулярно ходит выпивать с дружками. Клюет носом, распинаясь о себе и своих достижениях. Но этого со мной не произошло. Или я сам выбрал другую дорогу: женился молодым, молодым познал горе. И теперь я страдалец. Но когда требуется, когда требуется, я умею обращаться с мечом.
Фудзибаяси, его ножницы, рассказы о войне и…
Вот почему я здесь. Я праздную. Я сразился с волками и спас девиц. Так оно и было, разве нет? Разве нет? Почему бы не рассказать им эту эпическую повесть о мече, крови, луне, скрежете зубов и…
Потому что с тех пор, как сгинула Руби, ничто больше не….
Даже хороший рассказ, даже…
Героизм – это когда…
Пожалуй, сейчас мне не помешал бы разговор с отцом. Он постарался бы опровергнуть мои слова, сформулировать какую-нибудь…
Я должен рассказать про Руби. Что произошло в тот день? Надо освободить разум от…
Я должен попытаться.
– Что в сумке?
– Кости.
– Кости? Какие кости?
Они смотрят на меня как на сумасшедшего. Имеют право. Разве они видели настоящего меня? Кто вообще…
Я подхватываю сумку с костями, швыряю на стол деньги и оставляю этих двоих в недоумении. Уже поздно, мне пора топать домой с бедренными, берцовыми и прочими костями, да впридачу с гладким черепом бедного мальчишки; все это постукивает у меня за плечами. Растолкаю жену и расскажу о находке. Ну, или утром. Утром лучше. Если утро наступит. Никогда нельзя быть уверенным.
9
Что-то про дно ямы, снова и снова, босая и одинокая; что это за песня, она и сама не знает, может, учитель музыки напел, бренча на гитаре; она идет и поет, она помнит его приятный голос.
Осенью на побережье холодно. Почему она еще не умерла? Почему волки не разорвали ее на части? Как ей удалось уцелеть?
Те люди, что шагают вдоль побережья, наверняка на что-то надеются, наверняка думают, будто они куда-то идут или что-то ищут. Они целеустремленные.
Она видит, как какой-то человек поднимает морскую раковину, взламывает, раскрывает и опрокидывает ее содержимое в свою алчную, слюнявую пасть. Он рад своей находке, пускается в пляс. Девочка смотрит на это, и ей хочется есть. Ей никогда не приходилось добывать себе еду. Прошло еще несколько дней. Сколько еще осталось?
Поет что-то про дно ямы, снова и снова, босая и одинокая, снова и снова, снова и снова, снова и снова…
10
Четырнадцатый – ни секунды не женщина.
Четырнадцатый быстро пришел к власти, потому что Тринадцатый быстро ее утратил. А что именно он утратил? Утратил чувство реальности, политический вес, доверие избирателей, жену и детей. Утрата жены и детей оказалась, вероятно, самой горестной (впрочем, его имя тоже никто не удосужился узнать). Перед камерами он выглядел все более неуверенным, и все ждали, что рядом с ним появятся жена и дети, этакий объединенный фронт, и расскажут, как они все вместе выстояли, невзирая на трудности, невзирая на промахи злополучного отца семейства, и заявят, что прощение и понимание в будущем наверняка станут нормой, как на Западе, и им наверняка удастся преодолеть стыд. Да, в предыдущие века негодяи-политики именно так и поступали, но западная модель себя не оправдала. Страна эта многое позаимствовала у Запада, в основном всякой дряни, но когда дело доходит до стыда, мы остаемся Востоком: жена скорее возьмет двоих детей-подростков на футбольный матч, нежели появится на пресс-конференции, и вместо того, чтобы каяться за трехлетнюю интрижку с двадцатилетним стажером, они все вместе примутся орать на неповоротливых центрбеков, неумелого полузащитника и всех прочих, кто завладеет их вниманием. Говорят, старший сын, которому сейчас пятнадцать, проявил кое-какие умения на футбольном поле и это вызвало интерес у зарубежных клубов. Весьма по-западному!
Он плакал. Тринадцатый открыто плакал. Но это абсолютно никого не тронуло. Просто проигнорировали – неужели он рассчитывал на какое-то там прощение? – ведь в нынешние времена большинство так поступает. Игнорирует. Людям не нужна правда, они не хотят ее слышать. Хотя знают, что Четырнадцатый, давным-давно снюхавшийся с «торговцами смертью», активно участвовал в закупках военной техники. Первые несколько месяцев при власти он большую часть времени проводил на различных выставках, посвященных обороне и безопасности, и пытался установить связи с некоторыми государствами-изгоями, которые почему-то не считали нашу страну обреченной – наверное, сила убеждения Четырнадцатого позволила внушить собеседникам мысль, что волны больше не нахлынут, что плиты столкнулись последний раз, что земля устойчива, что нарождается экономическое обновление и что обретение былого величия не за горами. Вопрос времени.
В сущности, он рассуждает только об увлекательной военной игре, и к удивлению (хотя и не к негодованию) большинства жителей страны уже сумел заключить многочисленные контракты на производство танков, дронов, военных вертолетов и полицейских бронеавтомобилей. В селениях, разумеется, об этом не слышали почти ничего – коммуникационная инфраструктура нынче работает медленно, и только большие города обеспечены ею по-настоящему; селения забыты напрочь, те, что еще остались, что еще не смыты, не слышат никаких дикторов, только завывания волков, рыщущих огромными, неумолимо растущими стаями. Необходимо что-то предпринимать против волков и против волн, Четырнадцатый это понимает, но военная мощь прежде всего. Будем производить оружие для себя. И с другими торговать. Такой план он разработал. Ну и ладно. В любом случае непохоже, чтобы кого-нибудь это по-настоящему встревожило. Кому есть дело до того, что за нелепую политику он станет осуществлять? Он перестал бросаться фразами из прошлого вроде «проактивный пацифизм» и «интероперабельность» и готов называть вещи своими именами. Он намеревается наделать (и как можно больше) истребителей, подводных лодок, ракет (и рано или поздно их запустить в определенном направлении), морских патрульных самолетов, реактивных снарядов, сторожевых кораблей, транспортеров для боеприпасов, танков и прочего военного имущества, и не остановится, пока все это не будет под рукой и в изобилии.
Тринадцатого больше не допустят к собственным детям – хотя сексуальный стажер и перебрался к какому-то западному банкиру, – дети никогда особо не любили отца (он никогда не бывал дома, вечно работал), привязанности не испытывают, так что ему остается единственный путь. Придет момент, и он достанет меч (вероятно, его понадобится заточить) и поступит благородно.
IV
Со всех сторон гонимы
Попытайся.
Ладно.
Руби была…
Еще раз. Вдохни поглубже. Руби была…
Ладно.
Руби исчезла два года назад. Наша драгоценность, наш клад, наше…
Попытайся.
Вдохни поглубже.
Ей исполнилось одиннадцать. Шла домой из школы, с плотным кожаным ранцем за спиной, медленно и неуклюже ступая длинными ногами, меряя тротуар широкими шагами, пинками загоняя камушки в водосточные решетки, сдувая пушистые головки одуванчиков.
Все это ложь.
Начни заново.
Ладно.
Руби была…
Еще раз.
Вдохни поглубже. Руби была… со мной.
Мы были вместе.
Повтори еще.
Мы были вместе.
Еще.
Мы были вместе.
Вот.
Мы были вместе, когда разразилось последнее землетрясение, были вместе, когда на нас начало надвигаться цунами. Я так долго пытался забыть об этом. Не хотел признаваться. Примирился с… примирился… Просто струсил. Точнее говоря, боялся признаться в произошедшем. Это…
Вдохни поглубже…
Я не смог спасти мою девочку. Не смог спасти мою девочку. Не смог спасти даже мою маленькую девочку.
То утро было как любое другое. Завтрак из тоста и овсянки, Руби, как обычно, облизала крышечку от йогурта своим ловким, как ящерка, языком. Черничный. Как сейчас помню.
Солнце стояло высоко и сияло, в воздухе было разлито столько надежд – каким вероломством выглядит это теперь.
Асами хлопотала по дому – сделать предстояло очень много, хотя ей явно нравилось этим заниматься. По утрам я всегда называл ее «хлопотливой дамочкой» или «хлопотливой пчелкой», а она кружила повсюду, мыла тарелки, протирала стол, пылесосила полы, загружала белье в стиральную машину, а потом ведром таскала воду из ванны, чтобы в эту самую машину залить, в целях экономии – то красное ведро по-прежнему здесь, под раковиной, всегда наготове.
Я провожал Руби в школу: в плохую погоду отвозил на машине, а в хорошую мы шли пешком минут двадцать – ее начальная школа находилась рядом с моей средней, – удобство в этой стране ценится превыше всего. Ходить пешком мне нравится гораздо больше, чем ездить на машине. Во время этих наших походов я выслушивал все про жизнь Руби. Она рассказывала мне, чем собирается заниматься сегодня, рассказывала о своих друзьях и о том, кто какую штуку отмочил. Иногда она бывала очень словоохотлива, иногда помалкивала, и тогда мне приходилось извергать из себя бессмысленную болтовню.
Весна была нашим любимым временем для таких походов и бесед; оба мы, чуть ссутулившись, брели вперед, и она часто, да, часто говорила о цветах, ведь цветы виднелись повсюду да, повсюду, пробивались сквозь вездесущую грязь, – я этого никогда не постигну полностью, – им, их горделивому цветению, нужно отдать должное; распустившийся тюльпан, пожалуй, мог бы обратить человека к вере.
Руби рассказывала мне о том, чем в тот день ей предстояло заниматься в школе, о своих новых друзьях и о тех, кто были ее друзьями раньше, а теперь перестали; в младших классах эти милые передряги происходят постоянно, так что и не уследишь, но я с удовольствием выслушивал ее рассуждения обо всем, и много бы отдал теперь, чтобы хоть на минуту услышать ее голос – помню ли я еще, как он звучит?
Как это чудовищно грустно – забывать голос своего единственного ребенка; пожалуй, придется разыскать старые видеозаписи с пикников и спортивных праздников, только чтобы услышать переливы ее голоска, но смогу ли я на это смотреть?
Мы шли, радуясь друг другу, радуясь солнцу и теплу на наших утренних лицах. Я шагал по узким тропкам, словно был выше всего, словно ни на минуту не сомневался в будущем, словно никогда не задумывался о судьбе нашего обреченного селения. Когда рядом с тобой твое собственное прекрасное дитя, недолго возомнить себя бессмертным, неуязвимым, но Вселенная всегда находит способ все расставить по своим местам, нарушить то, что казалось тебе таким естественным – вот и тогда, тогда, в обычный день, в обычный час обычной жизни раздался рокот.
Тяжелый рокот прошел по всей земле, словно планета вышла из строя и готовилась распрощаться со своим местом в Солнечной системе, окончательно слететь с оси; забурчало, разломилось, плиты потерлись друг о друга, точно исполинские ладони в злорадном предвкушении, по всему селению взвыли сирены, и в соседних селениях тоже, повсюду поднялась тревога; это было землетрясение, ничего неожиданного, такое в здешних краях часто случается, но на сей раз оно оказалось сильнее обычного – земля не просто несколько секунд повздрагивала и поворочалась, она вся тряслась, ходила ходуном, выгибалась буграми и даже подскакивала, слегка подбрасывая нас в воздух; мы знали, мы почему-то знали, что это праматерь всех землетрясений, что наступает конец времен, конец всего сущего. А волны понеслись прямо на нас. Мы с Руби бросились бежать, мы оба видели и слышали, что вода вздымается чудовищной стеной, и в нас немедленно сработал инстинкт самосохранения, наши тела наполнились страхом, нас захлестнул адреналин. Помню, как она смотрела на меня, словно искала руководство к действию: в какую именно сторону надо бежать, ответь мне, Отец, хотя бы взглядом, ведь ты здесь для этого, родитель мой, спаси меня, ведь я всего лишь дитя.
Куда-нибудь повыше. Вот и все, что я знал. Нам надо подняться куда-нибудь повыше. Все мы твердо это усвоили. Помню, я хотел позвонить Асами, но понадеялся, а может, и знал, что она сама догадается подняться куда-нибудь повыше, на холмы за нашим домом, всего в полукилометре или около того, но спастись получится, только если будешь бежать, причем как можно быстрее, если успеешь взобраться достаточно высоко, если у тебя хватит дыхания.
У волн были иные намерения, они мощно надвигались, а мы бежали со всех ног обратно по дороге, по которой пришли, схватившись за руки, не сводя глаз с холмов. Вокруг раздавались крики, дикие крики неподдельного ужаса, вопли взмывали над грохотом и ревом волн – они постоянно звучали у нас в ушах, волны и вопли.
Ты думаешь, будто у тебя есть время, но его нет. В любой подобной ситуации ты думаешь, будто у тебя есть время подумать. Среагировать, собраться с силами, принять решение. Но нет. Ты вынужден повиноваться природному инстинкту, как всякое животное, нет времени ни на страх, ни даже на минутные раздумья, надо просто удирать – твое тело знает это, даже если рассудок не успевает сообразить, тело паникует и запускает свой отчаянный мотор.
Волна, высокая, точно стена, все ближе, все страшнее, и мое сердце заходится от страха, сомнения захлестывают меня быстрее, чем вода.
Дальше. Мы бежим дальше. Но я уже чувствую, как Руби запинается. Ее ноги не такие сильные и быстрые, как мои, и я чувствую, что она отстает. Ее рука выскальзывает из моей, я кричу, чтобы она не останавливалась, не сдавалась, мы скоро достигнем цели, холмы уже близко, нам надо только добраться и вскарабкаться повыше, а потом залечь и отдышаться; она изо всех сил старается не отстать, а я, как мне помнится, злюсь и в то же время умоляю: пожалуйста, Руби, поскорее, пожалуйста, моя милая, ведь мы должны; и толпы людей покидают свои жилища с такими же мыслями, как у меня, бешено рвутся вперед и вверх, но тут, но тут волны накрывают нас всех.
Внезапный толчок в спину, я падаю и захлебываюсь, почва уходит из-под ног, мой рот наполнен соленой водой, в мозгу фиолетовые брызги, мои глаза не видят ничего, кроме мрака… но Руби еще со мной. Я чувствую ее присутствие, наши глаза на миг встречаются, наши головы выныривают из воды, нас сталкивает вместе, потом разводит порознь, потом опять сталкивает, опять разводит, и я думаю только о ней: удерживай ее голову над водой, не своди с нее глаз, удерживай ее голову над поверхностью, – но тут в нас что-то врезается, что-то большое, может быть, дерево или тяжелый кусок шифера, или даже чьи-то недвижные тела – не знаю, в воде много чего плавает, и все вокруг грязное и мутное, не разглядеть почти ничего. И вдруг на меня накатывает паника: я потерял Руби из виду.
Я высоко поднимаю голову, глубоко вдыхая драгоценный воздух, но она исчезла. Куда? В каком направлении? Куда унесли ее волны? Я вижу другие тела – некоторые уже покорились, тусклыми открытыми глазами уставились на меня, их последние мгновения были сплошным ужасом – помню, как плыву, толкаю вперед свое тело, а в мыслях у меня только мои дочь и жена, ничто больше не имеет значения, ни солнце, по-прежнему сияющее в вышине, ни земля, всех нас породившая – найти бы их, найти бы их, найти бы. Но как?
Руби пропала бесследно. И вот я взбираюсь на какой-то склад или сарай, карабкаюсь по гофрированной красной крыше; она скользкая, но я нашариваю ногой точку опоры, отталкиваюсь от нее, оказываюсь над бурлящей поверхностью воды и дышу. Дышу. Глотаю воздух. В глазах щиплет, уши ничего не слышат. Я трясу головой, но не улавливаю ни единого звука снаружи, только шум и смятение изнутри. Я выкрикиваю имя дочери, но не слышу даже собственного голоса. Полностью оглох. Сквозь слезы я едва могу видеть. Все мои чувства притупились, я осматриваюсь окрест и не вижу ничего, кроме всяких плывущих предметов, всяких предметов, плывущих по уже почти спокойным водам: вывороченные из земли деревья и кустарники, зонтики и велосипеды, сумки и ведра, даже машины, неторопливо движущиеся по течению, и мертвые животные тоже – не то черный лабрадор, не то медведь, кто это был?
Но где, где, где…
Я взываю к небесам. Выкрикиваю имя дочери, хотя знаю, что не услышу ни звука. Взываю снова и снова. Я по-прежнему чувствую в своей ладони ее призрачную руку, ее худенькую ладошку с изящными пальчиками, но как, как, как я ее выпустил? В этой жизни мне нужно было выполнить только одно задание…
Вдохни поглубже.
Еще раз.
Только одно задание.
Вдохни поглубже. Драгоценный воздух.
Только сохранить ее в живых.
Еще раз.
Уже почти все.
У меня было только…
Родитель.
Но я не сумел.
Ее рука.
Ее рука.
Я почему-то ее выпустил.
