Текст книги "Девятиэтажка 5 (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10
Шансы

Сергей так и не научился разбираться в местных интригах и интриганах. По нему, круче Владимира в этом деле не было. Но и тот, со своей хвалёной чуйкой, попал впросак. Выходит, не уберёгся.

Тем не менее раздумывать было некогда. Пока бунтовщики ждали смерти князя, они давали время, и этим временем следовало воспользоваться.

Штурм спланировали простой как палка. Разнести ворота главным калибром – и вперёд. Главное сразу захватить гридницу и, если Владимир ещё жив, дотащить его до лодок. Доктора нормального у них не было, но судя по тому, что его пленители тупо ждут когда он помрет, не лишней была бы даже простая перевязка.

Так и решили действовать – быстро, нагло, без долгих приготовлений. Ещё по темноте спустили лодки и переправились на берег. Ударная группа вышла небольшая, но с огнестрелом, а это уже сила. Полнокровную роту стоила, не меньше. Вторая группа должна была держать ворота и прикрывать отход.

Резать всех подряд Сергей смысла не видел, ставя главной целью забрать князя.

Шли без лишнего шума. Каждый понимал: чем тише войдём, тем больше шансов выйти.

Ночь ещё держалась, только край неба на востоке едва посерел. Когда до ворот оставалось метров сорок, Сергей обернулся и подал знак карманным фонариком – два коротких, пауза, ещё один.

Тут же на пароходе вспыхнул прожектор. Луч скользнул по земле, выхватил из темноты кусты, песок, потом пробежался по стене, и замер на воротах.

Главный калибр рявкнул так, что заложило уши. Снаряд попал точно в створ, пробив здоровенную дыру. Ударная группа рванула вперёд, сметая револьверным огнем тех кто попытался встать на пути.

Бежали быстро, не задерживаясь, и вскоре впереди проступили очертания ближних построек. Где-то справа заорали, звякнуло железо, но наперерез никто не лез: то ли растерялись, то ли берегли шкуру. Этого и добивались – не дать опомниться.

Добежав до гридницы, двери вышибли с ходу, и контролируя окна, вошли, как по учебнику. Несколько выстрелов, крики, глухие удары – и со стражей было покончено.

Князь лежал на топчане. В полумраке, под тусклым огоньком лампады, выглядел трупом. Сергей на мгновение замер, подумал что всё-таки не успели. Но, наклонившись к самому лицу, уловил слабое дыхание.

Тут же включил фонарик, провёл лучом. Две стрелы. Одна вошла в плечо, другая – в грудь, чуть ниже ключицы. Древки у обеих обломаны, но наконечники сидели глубоко. Крови, на удивление, немного – видно, стрелы не задели крупных сосудов.

Медлить было нельзя. Сергей вытащил перевязочный пакет, фляжку со спиртом. Щедро полил на раны, потом наложил повязку прямо поверх одежды.

Бабка уже сорвал с себя плащ, расстелил на полу. Князя переложили на него вчетвером, стараясь не тревожить раны. Потом подняли за углы и потащили.

Шли быстро, пригнувшись, прикрывая раненого со всех сторон. Дверной проём миновали почти бегом, и тут же воздух разрезал знакомый свист. Откуда-то справа прилетели стрелы. Одна вжикнула рядом, вонзилась в стену. Ответили метко – двое бунтовщиков, что выскочили наперерез, осели на землю, не добежав. Остальные попятились, не решаясь лезть под пули.

У ворот уже вовсю кипел бой. Грохали выстрелы, звенело железо, громко орали. Бежали молча, со всех сторон прикрывая князя и его «санитаров».

Того дружинника что двигался слева, подстрелили. Сергей услышал свист, удар, воин вскрикнул и стал падать. Сергей успел подхватить его под руку, с другой стороны тут же взялся ещё один. Мужик был тяжёлый, еще и обмяк, пришлось поднатужиться, сохраняя темп. Кто-то из задних дважды выстрелил в ту сторону, откуда прилетела стрела. Так, в темноту, для острастки.

– Давай, давай! – рявкнул Бабка, перехватывая край плаща с князем. – Не останавливаться!

Было видно, как у самых ворот мечутся фигуры. Сергей, не сбавляя шага, потянул раненого на себя. Тот что-то мычал, пытался переставлять ноги, но получалось плохо.

Они как раз пробирались вдоль стены, когда справа, за ближней постройкой, снова зашевелились тени. На этот раз их встретили дружным залпом, и тени исчезли. Кто-то взвыл, кто-то упал, остальные попятились. Сергей не оборачивался.

Когда уже вышли наружу и потрусили к лодкам, в городе наконец организовались и кинулись догонять.

Сначала это были только звуки: топот, крики, лязг. Потом из пролома полезли тёмные фигуры. В полумраке видно было плохо, но тут вспыхнул луч прожектора. Он резанул по глазам, выхватил из темноты всю картину разом: впереди человек сорок с мечами и топорами, позади столько же, и все с луками.

Но ослепленные, стрелы пустить они не успели, а потом рявкнул главный калибр.

Удар пришёлся в самую гущу, подняв столб земли, дыма и человеческих тел. Взрыв разметал передних, задние, ещё не успевшие понять, что происходит, попадали, закричали, бросились врассыпную, побросав оружие.

Погоня захлебнулась, так толком и не начавшись.

Сергей, не останавливаясь, помог раненому перебраться через борт лодки. Князя уложили на другую, и через секунду обе лодки уже скользили по воде.

Сзади ещё что-то горело, кричало, но уже далеко, за полосой дыма. Пароход стоял на рейде, тёмный, неподвижный, только луч прожектора, как длинный белый палец, всё ещё шарил по берегу, выхватывая отдельные фрагменты мозаики.

Подняв Владимира на палубу, Сергей, глядя как драккары уже скользят ниже по течению, дал команду отходить.

Пароход медленно, словно нехотя, разворачивался, и машина внизу застучала чаще, набирая обороты. Берег с горящими воротами отодвигался, становился плоским, как декорация.

Князя спустили в кубрик вместе с тем раненым, что поймал стрелу. Следом спустились Сергей и ещё один боец – тот, кто помогал тащить раненого. Вдвоём они уложили второго на лавку, подстелив одеяло.

Сергей не откладывал. Велел принести чистой воды, выложил из сумки всё, что было: бинты, спирт, нож, щипцы. Боец, что остался, стоял рядом готовый помочь.

Владимир лежал без движения, но пока дышал. Сергей срезал с него одежду, смачивая ткань спиртом, чтобы легче отходила. Стрела в плече сидела глубоко, но под углом, не задев сустав. Та, что в груди, вошла ниже ключицы и, похоже, упёрлась в кость. Как ему показалось ещё там, в городе, крови вытекло немного, и это было хорошо. Было бы ещё лучше достать наконечники, но без настоящего доктора Сергей на такую операцию не решался. Он лишь промыл раны, щедро полил спиртом, наложил тугие повязки, прижал, как надо. Потом укрыл князя сухим одеялом, приложил ладонь к его лбу.

Тридцать восемь, как минимум. Это могло означать и воспаление, и начинающееся заражение. Точнее сказать он не мог, как не мог и дать хоть какой-то прогноз.

Потом перешёл ко второму. Стрела вошла в бок, между рёбер, и древко торчало, мешая. Сергей взял кусачки, примерился и коротко, с хрустом, откусил лишнее. Раненый дёрнулся, застонал. Сергей срезал одежду, промыл рану, залил спиртом. Боец, что помогал, придержал края повязки, пока Сергей бинтовал.

– Поживёшь ещё, – сказал он раненому негромко.

Тот ничего не ответил, только слабо кивнул.

Закончив, Сергей выпрямился, поправил одеяло на князе, подоткнул с боков, ещё раз взглянул на его серое лицо. Потом кивнул бойцу – оставайся, мол, – и вышел на палубу.

Наверху было ветрено. Пароход шёл ходко, сильно пачкая небо чёрным дымом. На востоке уже разгоралась узкая полоса рассвета, и в её слабом свете корма весело пенила воду. Бородин стоял у поручня, вглядываясь куда-то вперед.

Сергей перевёл взгляд на трубу, из которой с рёвом вырывался дым, и настороженно уточнил:

– Котёл не рванёт?

Бородин пожал плечами.

– На всё воля божья.

Ответ был не совсем тот, что хотелось услышать. Но другого, видимо, у капитана второго ранга не имелось. Сергей подождал, думал тот может еще что-то добавит, но Бородин, не поворачивая головы, спросил, меняя тему:

– Князь как?

Сергей вздохнул, подошёл ближе, облокотился на поручень рядом.

– Не знаю. Крови потерял вроде немного, но жар начался. А это уже плохо.

– Выживет?

– Если довезём быстро, шансы, наверное, есть. Я так-то не доктор, Игорь Дмитрич. Перевязал, промыл, а дальше, как ты только что сказал, на все воля божья.

Бородин кивнул, повернулся, посмотрел на трубу, на пенящуюся пол гребными колесами воду, и вдруг застыл, щурясь куда-то вдаль. Потом медленно поднял руку, указывая на берег.

– Что это там?

Сергей проследил за его взглядом, поднял бинокль, поднес к глазам. По кромке берега, растянувшись неровной цепью, двигались всадники. Человек сто, не меньше.

– Погоня, – негромко сказал он, передавая бинокль Бородину.

Тот взял, всмотрелся, кивнул.

– Ага, она самая.

Сергей не переживал. Максимум, что они смогут, это обстрелять пароход на узком месте. Где-нибудь, где берег подходит близко к фарватеру, а течение прижимает. Но и это вряд ли.

А раз так, то и дёргаться смысла не было. Можно было бы, конечно, пальнуть по ним из пушки, но не хотелось. И так положили кучу народа. А тут свои же, русские, пусть и непонятно, чего хотят.

Вообще, Сергей давно перестал понимать, где в этих интригах свой, а где чужой. Люди в это время внушаемы, как дети. Скажи им, что князь в опасности, что нужно вернуть его в город, – и вот куча всадников скачет по берегу с самыми благими намерениями. Или наоборот – хотят добить. Кто их разберёт? Там, в Тмутаракани, наверняка тоже не все были за бунт. Многие могли и не знать, что князя держат в гриднице дожидаясь когда тот помрет. А теперь, после выстрела в ворота, небось решили, что напали чужие.

Бородин, словно подслушав его мысли, сказал:

– Пусть скачут. Лошади выдохнутся, отстанут.

Матросы на палубе тоже заметили погоню, но особого впечатления она не произвела. Все понимали: толку от этой скачки – ноль. Берег далеко, стрела не достанет, а в воду за пароходом никто не полезет.

Проводив погоню взглядом, Сергей ещё постоял у борта. Набил трубку, раскурил, выпустил дым. Протянул кисет Бородину. Тот покосился, но взял – сам табак не держал, курил только когда угощали, но трубку имел. Набил, затянулся.

Так и стояли, глядя туда, где всё ещё маячили всадники, то исчезая за холмами, то появляясь вновь. Пароход уверенно уходил к другому берегу, и расстояние между ними росло.

Докурив, Сергей выбил трубку о поручень, сунул её в карман. Бросил последний взгляд на почти пропавшие тёмные фигуры и, не сказав ни слова, пошёл вниз.

В кубрике было душно, пахло спиртом, сухим деревом и сырой одеждой. Владимир лежал всё так же – на спине, укрытый до подбородка. Второй раненый тоже был неподвижен, лишь изредка вздрагивал во сне, и тогда повязка на боку натягивалась, проступая тёмным пятном.

Сергей присел на лавку рядом с князем, приложил ладонь ко лбу. Всё ещё горячий. Перевёл взгляд на второго – тот дышал ровнее, и это было хоть какое-то утешение.

В кубрик спустился Бабка. Вошёл тихо, пригнувшись в проёме, огляделся. Остановился у стола, побарабанил пальцами по доске, потом перевёл взгляд сначала на князя, затем на второго раненого. Покачал головой, но ничего не сказал. Спросил:

– Как он? – и кивнул на Владимира.

Сергей пожал плечами.

– Дышит. А там – кто ж знает.

– С мальчишкой говорил, – сказал Бабка негромко. – Толку чуть. Повторяет одно и то же, как заученное. Бунт, князя стрелами истыкали, ждут, пока помрёт. Больше ничего не знает.

Сергей покачал головой.

– Жаль что не знает. Но все равно, геройский пацан, надо будет его в школу пристроить, заслужил.

Бабка хмыкнул, соглашаясь, почесал щёку, потер нос, ещё раз оглядел раненых, потом развернулся и так же тихо вышел, притворив за собой дверь.

Сергей снова остался один. Он уже собрался подняться наверх, глотнуть воздуха, как вдруг заметил, что веки князя дрогнули, губы шевельнулись, а по лицу пробежала тень.

Владимир приходил в себя.

Сергей подался вперёд, склонился к самому лицу, присмотрелся.

– Князь? Слышишь меня?

Губы Владимира снова шевельнулись, он явно силился что-то сказать. Сергей наклонился ниже, почти прижав ухо к его рту.

– Если выживу, – прошептал тот, – не говори никому. Пусть думают, что я помер. Вообще никому. Даже…

Сергей замер. Хотел переспросить, но Владимир уже отключился.

Что это могло значить?

Мысли застряли на этой просьбе. «Пусть думают, что я помер». Не просто так князь, едва очнувшись, сразу заговорил о деле. И явно не бредил, знал, что говорил.

Сергей вышел на палубу, но мыслями оставался в кубрике. Слова князя не давали покоя.

Он прошёлся вдоль борта, машинально достал трубку, но набивать не стал. Смотрел на воду, на убегающий за корму след, а в голове крутилось одно: зачем? Чего ради князь, едва очнувшись, просит о таком?

Первое, что пришло на ум, был страх. Вдруг среди своих найдётся гнида, что захочет довершить. Мёртвый князь никому не нужен, за живым же будет продолжаться охота. Значит, проще, чтобы все поверили в его смерть. Тогда и суетиться перестанут.

Но чем дольше Сергей об этом думал, тем сильнее сомневался. Не тот человек был Владимир, чтобы прятаться. Страх ему знаком, но не до такой степени, чтобы заживо лечь в могилу. Скорее, наоборот – он что-то задумал. И тогда его просьба обретала совсем другой смысл.

Скорее всего он хочет выждать, пока начнут делить власть, проявят себя, погрызутся между собой, а он потом вернется и перевешает всех, да по кольям рассажает? Да, такой ход был вполне в духе Владимира, ну а то что он просит объявить его мертвым вообще перед всеми, значит он не доверяет даже своим. Вдруг это дело рук ближнего круга? Девятиэтажка же, получается, – единственное место, где он мог бы спрятаться.

Сергей сжал трубку в ладони, покрутил. Всё это походило на правду. Но как сделать так, чтобы для всех Владимир умер?

Он прикинул. Людей вокруг немного: команда, Бабка, дружинники. Каждый видит, что раненого князя принесли на борт, и так же каждый должен увидеть что на сушу снесут мертвого. Значит, нужны свидетели, те, кто видел бы мёртвого князя своими глазами. Или хотя бы поверили, что видели.

Сергей всё ещё раздумывал, как это устроить, когда заметил, что пароход почти догнал драккары.

Пока ветер был попутный, они держались впереди с надутыми парусами, но стоило ветру стихнуть, как стали отставать. С ближнего драккара замахали руками – просили взять на буксир. Бородин дал знак, и пароход сбросил обороты. С кормы полетели концы, на драккарах их поймали, закрепили, и пароход снова прибавил ходу.

Сергей видел довольные лица гребцов. Эти радовались пароходу больше всех. Пусть дымит как черт, зато грести не надо – можно поваляться на палубе в своё удовольствие, беззаботно глядя в небо.

Он и сам бы сейчас не отказался вот так лечь, закинуть руки за голову и ни о чём не думать. Но не получалось. Стоило отвести взгляд от воды, как перед глазами снова всплывало серое, осунувшееся лицо Владимира и его шёпот, больше похожий на последний выдох.

О том, что он сказал, Сергей сообщил только Бородину, и весь оставшийся путь до девятиэтажки они по очереди дежурили у постели раненого, надеясь услышать еще что-нибудь полезное. Но тот больше не приходил в себя. Иногда метался, бормотал что-то совершенно бессмысленное.

Обсуждая ситуацию, весть что князь «умер», решили приберечь до берега, исходя из того что так будет правдоподобнее. Хотя Сергей, чем дольше думал, тем больше сомневался, что им придётся врать. Владимир и в самом деле мог умереть. Слишком уж плохо выглядел.

Но до девятиэтажки его все ж таки довезли, видимо боги были благосклонны к великому князю. А вот второй пассажир, не дожил, хотя шансов у него, на взгляд Сергея, было куда больше.

Глава 11
Инсценировка

К дебаркадеру подошли в сумерках.

Пароход мягко ткнулся бортом, матросы накинули концы, закрепили сходни. На берегу уже ждали – толпа собралась плотная, человек тридцать, не меньше. Сергей сошёл первым, коротко переговорил с одним из встречающих девятиэтажников, кивнул в сторону палубы. И вскоре к трапу уже подходила группа медиков во главе с Андреем. Лица у всех были хмурые, сосредоточенные.

План был прост. Объявить обоих умершими.

Когда с палубы стали выносить «тела», все вокруг молчали. Первым снесли того, кто не дожил. Его укрыли простынёй с головой, положили на носилки. Носилки качнулись, когда их подхватили, и на секунду из-под ткани показалась безжизненная и серая рука. В толпе кто-то ахнул.

Вторым вынесли так же накрытого князя. Носилки с ним несли медленнее, осторожнее, будто из уважения к столь знаковой фигуре. Хотя на самом деле носильщики просто знали что несут не труп, а раненого.

Дружинники же, видя такое дело, горевали по-настоящему. Владимир был для всех русичей фигурой. Символом эпохи. Они так и остались у воды, понуро глядя вслед уходящей процессии.

Сергей же, когда князя понесли на операцию, не стал мешаться, постоял у входа, пока двери не закрылись, и пошёл домой.

Дома было тепло и тихо. Анна встретила его в дверях, обняла, не говоря ни слова. Потом отстранилась, заглянула в лицо, будто проверяя, цел ли. Сергей хотел что-то сказать, но не успел – из комнаты, переваливаясь, как утёнок, вышел сын.

Мирослав подрос. Уже не младенчик, а настоящий, бойко бегающий мужичок. Сергей присел на корточки, поймал его, поднял. Сын ухватил его за нос, загулил что-то своё, довольный.

– Ну, здравствуй, богатырь. – сказал Сергей сыну, и прошел с ним на кухню.

Сел на табурет, пристроил Мирослава на коленях. Тот тут же потянулся к кружке, но Сергей успел отодвинуть. Сын недовольно засопел.

Анна быстро накрывала на стол. Хлеб, варёная картошка, солёные огурцы, кусок холодного мяса, кувшин с квасом. Всё просто, но сытно. Когда поставила последнюю тарелку, подошла и забрала Мирослава.

– Давай, ешь. Я его уложу.

Сергей кивнул, и сын, недовольно крякнув, всё же перебрался на руки к матери. Анна унесла его в комнату.

Сергей почти все съел, когда Анна вернулась. Она подлила ему кваса из кувшина, и села напротив.

– Рассказывай.

И он рассказал всё как было, сделав упор на том что Владимир, очнувшись, попросил объявить его мёртвым.

Анна переспросила:

– Как, говоришь, назвал мальчишка того, кто мятеж устроил?

– Якун Одноглазый, – повторил Сергей.

Она нахмурилась, поднялась и вышла в комнату. Долго там копалась – слышно было, как двигает что-то, перебирает. Потом вернулась с тяжёлой книгой в тёмном переплёте. Зажгла еще одну свечу, положила книгу на стол, раскрыла. Сергей смотрел на нее, попивая квас.

Анна сосредоточенно и долго листала страницы. Наконец воскликнула:

– Вот, кажется, нашла.

Сергей подался вперёд.

– Есть такой персонаж, – сказала она. – Якун, в некоторых источниках – Акун или Гакон. Варяг, предводитель наёмной дружины. В летописях он упоминается как воевода Ярослава. Сражался на его стороне в битве при Листвене, против Мстислава Тмутараканского. Проиграл и бежал вместе с Ярославом.

Она подняла глаза.

– Летопись зовёт его Якун Слепой или Якун с повязкой на глазах. Скорее всего, был ранен или имел какой-то дефект. Отсюда и «Одноглазый».

Сергей поставил кружку.

– И что это значит?

– А то, что Якун – человек Ярослава. А Ярослав, – Анна придвинула книгу ближе, – сын Владимира, княжит в Новгороде. В другой реальности отказался платить дань Киеву и начал готовить восстание. Был честолюбив и не желал подчиняться ни отцу, ни его фаворитам.

Она помолчала, закрыла книгу.

– В нашей реальности Мстислав погиб. А это значит, что Ярослав остался одним из главных наследников. И если он решил ускорить события… – Анна заглянула Сергею в глаза, – то покушение на отца – его рук дело. Или, во всяком случае, люди наверняка его.

– То есть сын заказал отца? – уточнил Сергей.

– Возможно.

За всё время, что они здесь прожили, им ни разу не довелось столкнуться ни с кем из детей Владимира, кроме Мстислава. Сергей знал, что их было несколько, но в подробности не вникал, погружаясь в историю по мере необходимости. Анна же, как всегда, вникала во всё.

– Детей у Владимира много, – начала она, придвинув свечу ближе. – Ты, наверное, слышал про Святополка? Он старший. Сын убитого Ярополка, Владимир его усыновил, но всегда держал на расстоянии. Он княжил в Турове, был зол, завистлив и, по слухам, мечтал о киевском столе. Владимир ему не доверял, и не зря.

Анна подняла палец, будто перечисляя.

– Дальше – Борис и Глеб. Те двое, что в нашем мире стали святыми. Борис сидел в Ростове, Глеб княжил в Муроме. Они были тихие и набожные. Владимир их жалел, может, даже любил.

– Еще кто? – спросил Сергей.

– Святослав Древлянский. Он получил землю древлян и особенно никогда не лез в чужие дела.

Анна помолчала, глядя на пламя.

– Ярослав княжил в Новгороде. В нашей реальности поссорился с отцом, собрал вокруг себя варягов, начал строить дружину. Владимир хотел пойти на Новгород, но не успел, а может просто не захотел. Конкретно об этом мало информации.

Сергей вздохнул.

– И как они между собой общались?

– По-разному. Святополк ненавидел Ярослава, Ярослав презирал Святополка. Борис и Глеб держались в стороне. Мстислав вообще сидел в Тмутаракани, подальше от всех. Но это у нас, здесь и так всё иначе, а после его смерти вообще непредсказуемо. Теперь у Ярослава фактически нет соперников, кроме отца. И если он решил, что время пришло…

Сергей открыл форточку, вытащил трубку, не спеша набил, закурил, повернулся к Анне.

– Слушай, а что ты вообще знаешь о Ярославе? Ну, кроме того, что он от яблоньки недалеко упал?

Анна задумалась.

– История – наука неточная, – произнесла она. – Но про Ярослава известно достаточно. И поверь, ничего доброго в этих сведениях нет.

Она помолчала, глядя на свечу.

– Начнём с того, что он умел быть и мудрым, и щедрым. Законы писал, церкви строил, монету чеканил. Русь при нём гремела. Но всё это – внешняя сторона. А внутри…

Анна перевела взгляд на Сергея.

– Внутри был человек злобный, мстительный и очень подозрительный. Самый яркий случай произошел в Новгороде. Варяги из его наёмной дружины насиловали, грабили местных, а те не стерпели и перебили обидчиков. И Ярослав, вместо того чтобы судить открыто, пригласил лучших мужей города к себе на пир, якобы для примирения. А когда те пришли – приказал перебить всех до единого.

Сергей выпустил дым.

– Красиво.

– Дальше хуже. Узнав про смерть отца и захват Киева Святополком, он испугался, что новгородцы после той резни отвернутся. Тогда он собрал вече и со слезами просил прощения, рассчитывая заполучить их мечи.

– Двуличная скотина.

– Именно. А еще трус, каких поискать. При Листвене, когда его варяги потерпели поражение от Мстислава, Ярослав, вместо того чтобы повести в бой личную гвардию, испугался что не вывезет, и бежал с поля, предательски бросив своих людей.

Анна сделала паузу, словно решая, стоит ли продолжать. Потом всё же сказала:

– А своего последнего брата, Судислава, он заточил в поруб на четверть века, просто заподозрив его в какой-то мелочи.

Сергей помолчал, глядя в окно.

– Значит, он не просто сволочь. Он сволочь хитрая. И если он взялся за отца, то доведёт до конца.

– Да, – кивнула Анна. – И вот что я думаю, Серёж. Если Владимир просил объявить его мёртвым, значит, он знает, с кем имеет дело, и всё очень серьезно.

Сергей докурил, закрыл форточку. Постоял ещё немного, глядя в тёмное стекло. Потом вернулся к столу, сел напротив Анны, но к кружке не притронулся.

Он думал.

И чем дольше думал, тем яснее понимал что всё это было бы отвратительно там, в прошлой жизни, в двадцать первом веке, где правитель – это улыбающийся человек в костюме. Который лишь исполняет свою роль в системе, он просто винтик, без которого эта система может и буксанет ненадолго, но справится. В этом же времени, система – это он сам. Обычный человек вокруг которого кольцо врагов, угрозы голода, постоянные измены и холодные или не очень зимы. Поэтому он априори должен быть таким, каким рисуют того же Владимира, или Ярослава летописцы. Злым, подозрительным, беспощадным. Иначе его просто сожрут те, кого он пригрел. По большому счету, доброта в этом мире ни что иное как прямое приглашение к смерти. И не только самого фигуранта, а вообще всех кто стоит за ним.

Он хорошо помнил Владимира таким, каким увидел его впервые. Добрый, хлебосольный мужчина, любитель пиров и обнимашек. А потом случилась резня в Херсонесе, казни по любому поводу, жертвоприношения на тризнах и просто без повода. Да, тогда он ужасался, но теперь понимал что если бы Владимир был другим, его бы давно убили.

Это ни разу не двадцать первый век с его ООНами и правами человека. Здесь право одно, и отнюдь не закон. Если слаб – тебя нет. Мягок – тебя нет. Доверчив – тебя тоже нет. Выживает тот, кто умеет быть жестоким и коварным. Тот кто с ножом за спиной и широкой улыбкой. Не прощающий, не забывающий, и не жалеющий.

Сам Сергей таким не был, и никогда бы не стал. Но он прекрасно понимал, что именно такие люди строят этот мир, и именно с ними придётся иметь дело. Договариваться, воевать, просто идти рядом. И, может быть, учиться у них тому, чего он сам не хотел уметь.

Он подумал о сыне.

Мирослав ещё мал, но время летит здесь быстрее, чем в прошлой жизни. Год – и он уже бегает, два – начнёт понимать больше, чем положено ребёнку. И если Сергей хочет, чтобы сын выжил в этом мире, чтобы удержал то, что они строят, – придётся дать ему то, что он видел во Владимире, и пока еще не знакомом Ярославе. И совсем не потому что так правильно, а потому что иначе просто нельзя. Иначе сожрут с потрохами, и не поморщатся.

С этой невеселой мыслью, Сергей пошёл спать.

Анна же, «уложив» мужа, просидела на кухне до самого утра, обложившись своими умными книгами. Она отлично знала что от неё потребуют подробный анализ, а это требовало времени.

А утром всё выглядело иначе, ибо солнце имеет свойство разгонять тень, в том числе и в душе.

Сергей проснулся от того, что его волосы теребил сын. Мирослав уже выбрался из своей кроватки, дополз до отца и теперь сидел рядом на подушке, сосредоточенно перебирая его пряди. Увидев, что отец открыл глаза, сын заулыбался, загулил, ткнул пальцем в нос. Потом потянулся обнять, неуклюже, всем телом, и прижался щекой к щеке.

– Ну, богатырь, – пробормотал Сергей, придерживая его. – Доброе утро.

Анна уже хлопотала у плитки. Подогретое мясо, хлеб, пшеничный кофе. Простой, привычный запах дома. Сергей встал, умылся, сел за стол. Ел без особого аппетита, потом взял трубку, кисет и вышел на балкон.

Закурив, он смотрел вниз, на посёлок.

За эти полгода изменения здесь были кардинальными.

То, что раньше называлось просто «стеной», теперь стало настоящим укреплённым районом. Периметр вырос с восьмисот до тысячи четырёхсот метров, охватив и посад, и портовую зону, и все подходы к девятиэтажке. Линия обороны теперь шла ломаной линией состоящей из пяти прямых участков, соединённых четырьмя угловыми бастионами. Северный, восточный, южный, западный. Пятиугольные, с площадками под орудия и наблюдательными вышками, так чтобы можно было смотреть поверх дыма, и корректировать огонь батарей. Амбразуры были открытые, с деревянными щитами-заслонками, а в боковых стенах бойницы для продольного обстрела рва.

Сама стена тоже прилично выросла, с трех половиной метров, до шести с половиной. В основании почти три с лишним метра толщины, в верхней части два. Сложена из камня цементе, внутри забутовка из щебня и земли. По верху бетонный парапет с зубцами через каждые полтора метра, а вдоль всей стены галерея, прикрытая деревянными щитами от осколков.

Бойницы шли в два яруса. Нижний располагался на высоте двух с половиной метров, верхний – на четырёх с половиной. Расстояние между ними сократили до метра, чем подняли в разы плотность огня.

Перед стеной прокопали и заполнили водой ров шириной в восемь метров, глубиной четыре. Вода в него поступала из реки и моря через два шлюза с деревянными затворами, для того чтобы можно было регулировать уровень. Через ров сейчас были перекинуты два подъёмных моста на канатах.

Ещё дальше шли палисады из заостренных дубовых кольев, вкопанных под углом в тридцать градусов в сторону противника. Перед ними расставили крест-накрест связанные колья, так называемые рогатки. А совсем впереди накопали волчьих ям в количестве четырехсот штук, в шахматном порядке, полтора на полтора, с кольями на дне.

Вместо проволочного ограждения, переплетённые ветки с шипами. И как вишенка на торте, заложили пороховые фугасы, с электрическим подрывом от батареи. Их, как знал Сергей, было довольно много, и расположены были они в неком «хаотичном» порядке.

Связь тоже подтянули.

На каждой батарее поставили телефонный аппарат, и теперь с крыши девятиэтажки можно было позвонить прямо на бастион. Чего так не хватало в прошлый раз.

Кроме связи, заменили большую часть дульнозарядных орудий на казнозарядные сотки. Нового образца, с массивными затворами, и усиленной казённой частью. Их было проще и быстрее заряжать, плюс не так сильно изнашивались стволы.

На двух центральных бастионах, тех что выдавались вперёд, поставили по «единорогу». Изначально их хотели затащить на крышу девятиэтажки, чтобы увеличить дальность, но из-за их бешеной отдачи отказались. Обычные пушки и то трясли дом так, что с потолка сыпалась побелка, а от «единорога» могли и вовсе сложиться. Дом хоть и строился по всем правилам, но явно не был рассчитан на такую отдачу.

Сергей перевёл взгляд с укреплений на сам посад.

Тут тоже изменения были глобальными. Во-первых, поменялась сама планировка. Теперь здесь уже четко просматривались три главные улицы: Северная, Восточная, Южная. Промышленная зона ушла на запад и юго-запад, так чтобы господствующие здесь северо-восточные ветры сдували дым от домен и кузниц от девятиэтажки.

Домен тоже прибавилось. Две новые стояли на западном склоне, метрах в шестистах от дома, на террасе. Рядом с ними накопали углевыжигательные ямы, поставили склады руды и флюса, устроили площадку для проковки криц. Так же построили пару дополнительных кузниц, ибо имеющимися не справлялись. Одну «заточили» под оружейные нужды, вторую под хозяйственные. Всё под крышами, с горнами и наковальнями.

Юго-западнее, у воды, торчала паровая мельница. Двухэтажное бетонно-каменное здание с деревянными перекрытиями. Внутри умостили паровую машину на десять лошадей, крутящую два жернова с производительностью две-три тонны муки в сутки. Плюс снаружи устроили лесопильную раму, запитаную от той же машины.

Северо-западнее, в четырёх сотнях метров, поставили новую стеклодувную мастерскую – вотчину Цоя. Так же каменное здание, только одноэтажное. Не особо прозрачное, но уже варили оконное стекло приличных размеров. Так же выдували бутылки, и пытались сделать линзы для оптики. С этим, правда, пока было совсем туго.