Текст книги "Девятиэтажка 5 (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Максимов даже бровью не повёл.

Старик продолжил:

– Если хочешь, можешь вернуться к своим и убедить их сдаться.

Генерал усмехнулся.

– Чтобы вы спокойно всех перерезали? Насмешил. Да и смысл? Вы всё равно не возьмёте крепость. Сил не хватит. Хочешь, скажу, что сейчас будет?

Старик посмотрел пристально, потом кивнул:

– Говори.

– Твои воины пойдут вперёд. Их сначала расстреляют из пушек, потом подожгут. Ты же катюшу помнишь?

Старик нахмурился.

– Катюшу?

– Ну да. Реактивную установку залпового огня.

– Сам не видел, но слыхал.

– Вот у нас что-то вроде того, а ракет к ним столько, что на три таких орды хватит.

Каган сидел молча, но было видно, что разговор ему не нравится.

Старик сказал:

– Но если ты так уверен в своей победе, зачем пришёл?

Генерал хмыкнул, покосился на кагана.

– От него узнал, что ты из наших. Из советских. Думал договориться. Не ожидал, что ты настолько одеревенел здесь, что не видишь очевидного.

Старик ничего не ответил. Только посмотрел на генерала долгим, тяжёлым взглядом, потом медленно поднял руку и махнул кому-то, кто стоял за спиной.

Генерал перевёл взгляд на поле. Снова. Всё начиналось снова.

* * *

Грохнуло так, что заложило уши. Дым тут же полез в глаза, в нос, в горло. Дышать стало совершенно нечем, но расчёты работали. Быстро, собрано, как заведённые.

Он показывал, куда бить. После первого залпа его целью были трапы, и как обычно, быстрее всех перезарядились казнозарядные.

Ударили почти одновременно. Грохнуло, и там, куда влепилась картечь, поднялось облако розовой мзги. Стальные кусочки буквально взрывали тела, впрыскивая во все стороны кровавую пыльцу.

Сергей мотнул головой, и снова прильнул к бойнице. Внизу, перед стеной, кипело.

Расчёты вновь принялись за работу. Грохнуло. Дым стал ещё гуще, ещё ядовитее.

Сергей перевёл дух, но лишь на миг. С задов уже летели стрелы – первые, пока редкие, но с каждым залпом их становилось всё больше. Одна вжикнула совсем рядом, ударила в камень и отскочила, звякнув. Он пригнулся, выругался, и снова уставился в дым.

В отличие от конных, пехота шла уверенней. Без лошадей которые шарахаются от грохота и огня, люди двигались ровнее, но зато площадь поражения была выше за счёт большей плотности тел. Там, где при ударе по коннице значительная часть картечи доставалась лошади, здесь она распределялась исключительно по людям.

Первые ряды буквально захлебнулись кровью.

Ни броня, ни щиты не спасали. Железные осколки пробивали дерево, рвали кольчуги, дробили кости. Передние падали сразу, как подкошенные, и те кто двигался позади, шли по ним, спотыкались, падали, утягивая за собой соседей. Строй ломался, но тут же смыкался, потому что сзади напирали всё новые и новые ряды.

С крыши снова полетели горшки.

Они падали по тому же сценарию, и оставляя в воздухе дымный след, лопались в толпе, расцветая яркими оранжевыми вспышками. Люди горели и так страшно выли, что от этого их воя даже у привычных ко всему бойцов на стене шевелились волосы.

Каждый залп вырывал в наступающей массе огромные дыры, но они тут же заполнялись новыми телами. Воздух густел. Дым, кровавая взвесь, чад, смрад горящей плоти – всё смешивалось в одно удушающее облако, из которого то и дело выныривали стрелы.

Они впивались в дерево, звенели о камень, дырявили тела.

Кто-то из расчёта вскрикнул, схватился за плечо. Другой повалился навзничь, не издав ни звука. Стрела торчала из горла. Убитого оттащили, его место занял подносчик. Сергей снова прильнул к бойнице, и хотя видны были только тени в дыму, срывая голос, давал команды, заставляя орудия рявкать снова и снова.

Глава 7
Сделка

Когда стрела всё-таки нашла его шлем, только чудом не влетев в глаз, Сергей выругался и сместился в сторону. Но заглядывать в бойницу не перестал.

Там, внизу, творилось невообразимое. До стен пехота не дошла – снова прилетели горшки, полыхнуло пламя, и всё потонуло в огненном вихре. На стенах орали, внизу выли, и вообще происходило что-то сплошное, безумное, от чего мутилось в голове. Дым, вспышки, крики, свист стрел – всё смешалось в бессмысленную какофонию.

Дурея от неведения, Сергей плюнул на все инструкции, запрещавшие открывать дверь во время боя, и выскочил наружу, заодно выгоняя из дота дым. Вдохнув полной грудью, метнулся к стене, выглянул – и тут же отпрянул, едва опять не поймав стрелу. Она прошла в ладони от лица, чиркнула по камню и ушла в темноту.

Защитники стояли за укрытиями, прикрываясь от падающих сверху стрел щитами. Сергей был без щита, поэтому не задержался. Быстро оценив обстановку, он нырнул обратно в дот, и переводя дух, заново прокрутил в голове то, что успел увидеть снаружи.

Подойти к стенам кочевники пока не могли. Горшки с «напалмом» падали не куда придётся, а явно метя по командам, что тащили трапы. Оно и не удивительно: если уж он сам заметил эти сооружения снизу, то с крыши, с высоты, их тем более было не упустить. Но ракеты пока не пошли. Значит Дронов чего-то ждал.

Рядом снова вскрикнули. Один из бойцов у орудия покачнулся, выронил фитиль и стал оседать. Стрела вошла ему в плечо, чуть ниже ключицы, пробив кольчугу.

Сергей подскочил, подхватил раненого, оттащил к стене. Тот хрипел, хватался за древко, но не вытаскивал, понимал, что нельзя. Сергей сунул ему в руку свёрнутую тряпку, прижал к ране.

– Держи.

Тот часто закивал, зажимая тряпку. Рукав у него быстро темнел.

Сергей выпрямился, оглянулся. Пушка, возле которой тот стоял, осталась без наводчика. Но орудие уже зарядили, и закатили в бойницу.

Он не раздумывал. Подскочил, упёрся ногой в лафет, припал к прицелу. Инстинктивно сощурился, словно пытаясь уберечь глаза от возможной стрелы.

Снаружи что-то шевелилось, ползло, мелькало в дыму. Он едва различил тёмное пятно, похожее на сгрудившихся людей. Довернул ствол на полпальца, перекрестился мысленно и поднёс фитиль.

Грохнуло так, что в голове зазвенело. Пушку отбросило назад, и её тут же подхватили, утянули на перезарядку. Сергей отшатнулся от бойницы, кашляя от дыма. Результатов выстрела он не видел – мог только догадываться по слегка изменившемуся вою. Тот на мгновение стал выше, надсаднее, как будто в общем хоре прорезалась чья-то предсмертная нота.

Он мотнул головой, отгоняя звон, и тут же заорал подносчикам:

– Картечь давай! Живо!

Крик потонул в общем грохоте, но процесс перезарядки был отлажен до автоматизма, так что от его криков толку особого не было. Но Сергей всё равно орал. Торопил. Помогал сам.

Перезарядка шла не больше пары минут, но казалась вечностью. Казнозарядки грохали чаще, но самый серьёзный урон был всё же от соток. Нацеливая пушку, Сергей дал себе обещание: если выживет в этой катавасии, обязательно настоит на новом, большего калибра, казнозарядном орудии. Таком чтобы как бахнуло – и смело всех в радиусе сотни метров.

Уловив в густом дыму движение, он поднёс огонь к стволу. Пушка подпрыгнула, отрыгнув из жерла кучу картечин. За секунду до выстрела ветер чуть сдул дым, и он увидел, куда целится: в толпу бегущих, с разинутыми ртами степняков. Результата правда узреть не удалось – бойницу тут же заволокло дымом.

Он отстранился, проморгался. Рядом уже суетились подносчики, откатывали пушку на перезарядку. Сергей, не глядя, сунул руку к зарядному ящику, помог вытащить банник, придержал ствол, пока двое наваливались на лафет.

Помогая перезаряжать, Сергей увидел, что в ящике его орудия осталось всего три картуза. То есть этот выстрел – и ещё трижды. Потом всё. Только в штыковую.

Он заглянул в ящики шестидесяток. Там по семь картузов, и стрелять они закончат ещё раньше. И только у пищальщиков запас был более основательным.

Дождавшись, когда заряжающий вынет из ствола банник, Сергей навалился вместе с остальными и вкатил пушку в бойницу. Видимости – ноль. Дым стоял стеной, и разобрать что-то конкретное было невозможно. Он прикинул: раз пехота перла так плотно, то выше, по дуге, наверняка всё забито людьми.

Не тормозя, поднёс фитиль.

Пушка дёрнулась, грохнула, выплюнув картечь. Отдача толкнула лафет, и его тут же ухватили, потащили назад. Дым в бойнице снова сгустился. Сергей кашлянул, сплюнул, вытер глаза.

– Заряжай! – крикнул он, подскакивая к зарядному ящику.

Руки сами делали привычное: выхватил картуз, сунул в ствол, притоптал, отступил, давая работать заряжающему. Когда тот закончил, Сергей навалился на лафет, и вместе с остальными выкатив пушку обратно в бойницу, замер, прислушиваясь. Сквозь ватную глухоту в ушах пробивался ровный, нарастающий вой. Он ничего не видел, но предположил что всадники сорвались с места и неслись к стенам, рассчитывая, что дым укроет их от прицельного огня. Он не знал, поставили ли пехота трапы, но даже если поставили – в таком мареве толку от них ноль целых, хрен десятых. И всё же именно конная лава могла стать тем самым перевешивающим фактором, который решит исход.

Понимая что надо знать наверняка, и не видя ни черта перед собой, Сергей снова выскочил за дверь, на сей раз прихватив чей-то щит. И не зря. Едва он выставил его перед собой, как тут же поймал сразу две стрелы. Пригнулся, перевёл дух. Когда выглянул из-за щита, третья стрела тюкнула в шлем, и срикошетив, чиркнула по лицу, содрав кожу на скуле.

Боли почти не почувствовал. Обожгло, будто хлестнули, – раз, и всё.

Но то, за чем приходил, увидел.

Внизу, в дыму, действительно неслись всадники. Они уже втянулись на расстояние, откуда можно было угадать их по качающимся над толпой остриям копий. Конная лава, как он и боялся, шла на прорыв.

Не задерживаясь, он спрыгнул вниз и залетел в дот, навалился на лафет, довернул ствол, представляя положение дел перед стеной. Поднёс фитиль. Выстрелил.

Грохнуло, отдачей пушку толкнуло назад, а он уже отлип от неё и снова рванул к выходу. Пока пушку заряжали, он выбегал, смотрел, забегал обратно. И так ещё дважды, до последнего картуза. Лицо саднило, левая рука немела от щита, дышать было нечем, но он снова и снова высовывался под стрелы, как ошалевший от азарта мальчишка.

Когда в ящике не осталось ни одного заряда, он отшвырнул фитиль и выпрямился.

– Всё, – сказал он, не услышав собственного голоса. – Капец.

Что делать дальше, представлялось не очень. Шестидесятки замолчали ещё раньше, вторая сотка сделала ещё выстрел. Оставались пищали, но толку от них не так чтобы и много. Два-три человека за раз. А что это для той толпы?

Капля в море. Даже не капля.

Он уже прикидывал, как строить людей, за какие углы цепляться, когда это море всё-таки накроет стену. И в этот самый миг, когда он почти поверил, что всё, – мир взорвался.

Раздался рёв, небо осветилось ярко-красным, перед глазами громыхнуло, а из бойниц полыхнуло жаром, как из жерла печи. Сергей отшатнулся, прикрыл лицо, но даже сквозь сомкнутые веки видел багровое зарево.

Ракеты накрыли почти подошедших к стенам кочевников. Десятки, если не сотни взрывов и вспышек одновременно.

Огненные хвосты рухнули вниз, и там, где только что кипела живая масса, встала сплошная стена пламени. Взрывы слились в один сплошной, бесконечный гул, от которого дрожали камни. Вверх полетели куски тел, щиты, обломки лестниц и трапов. Людей подбрасывало, как тряпичных кукол. Лошади, обезумев, носились по полю, волоча за собой седоков.

Перед стеной разлилось огненное озеро. Оно шипело, пузырилось, выбрасывая в небо чёрный дым. Смрад стоял такой, что вдохнуть было почти невозможно.

Но часть всё-таки прорвалась.

Сергей увидел это, когда дым на мгновение разорвало, и перед его бастионом, как из ниоткуда, выросла толпа. Они поставили один трап, и по нему, потрясая саблями, бежали кочевники. это было чертовски эффективно: по такой ширине, полтора-два метра, могли идти сразу трое-четверо, а не по одному, как на лестнице.

Бегущие прикрывались щитами, держали их над головой, и стрелы, что летели со стены, вязли в дереве, не причиняя вреда. Они не лезли снизу вверх, как на обычных лестницах, где каждого можно встретить топором или камнем. Они именно бежали – наклонно, быстро, плотной толпой, как вода через прорванную дамбу. Трап гудел и трясся, доски пружинили, но держали.

Лучники кочевников сразу выбили всех, кто в тот момент оказался на этом участке стены. Сергей видел, как его бойцы падают, хватаясь за оперённые древки, как замирают на зубцах, как у одного из пищальщиков выпадает оружие из рук. Стена на участке оголилась.

А по трапу уже бежали новые. Не останавливаясь, не оглядываясь, с разинутыми в крике ртами. Их было много. Слишком много. И с каждым мгновением становилось всё больше.

Сергей сбросил с себя отторопь. Меч вышел из ножен с лёгким, привычным шорохом. Револьвер оставался пока в кобуре.

Рядом, тяжело дыша, встали пушкари, подносчики. Кто-то поднял копьё, кто-то сжимал топор, кто-то просто выставленный тесак. За спиной, на стене, уже слышался звон стали – это там, у трапа, началась резня. А здесь, перед дотом, пока было тихо. Но эта тишина доживала последние секунды.

Сергей перехватил меч, глядя как дым перед ним расступается, выпуская первые фигуры. Высокие, в тёмных доспехах, с кривыми саблями и щитами.

Заметив Сергея с его пушкарями, они резко прибавили, но тут часто защёлкали выстрелы – целая группа мушкетёров дала залп почти в упор.

Следом полетели тяжелые арбалетные стрелы. Кочевники, ещё секунду назад готовые смести всё на своём пути, падали как снопы сена.

А потом сзади с рёвом вылетели дружинники, и в какие-то секунды завершили начатое мушкетерами и арбалетчиками. Трап, по которому те ещё бежали, дрогнул, зашатался, и, не выдержав, рухнул вниз, утягивая за собой кричащих людей.

Где-то правее еще огрызались пушки, и снова завыли ракеты. Немного, штук двадцать, но этого хватило. Они упали в самую гущу, подняв столбы пламени и дыма.

Те, кто остался жив, бросились бежать.

* * *

Штурм входил в свою решающую фазу, и генерал поглядывал краем глаза на собеседников.

Старик был невозмутим. Сидел, как изваяние, и казалось, даже не дышал. Каган же нервничал. Генерал видел, что ему всё труднее скрывать недоумение и растерянность. Он то потирал шею, то перекладывал плеть из руки в руку, то вдруг замирал, глядя в одну точку.

А когда ударили первые залпы и над стенами поднялся дым, оба, уже не скрываясь, впились глазами в картину штурма. Они явно надеялись, что эта попытка станет удачной, но надежда их таяла с каждым мгновением. Вот конница рванулась к стенам – и напоролась на картечь, что выкосила целые ряды. Полезла вперед пехота, – и её накрыли ракеты. И чем дольше старик с каганом смотрели на это, тем яснее становилось: чуда не будет.

А потом орда вообще побежала.

Сначала дрогнули передние, за ними, как зараза, бегство перекинулось на задних, и вот уже почти всё поле превратилось в беспорядочное, воющее стадо, что неслось прочь от стен.

Оставались лишь те, особенные, тщательно вымуштрованные. Они какое-то время держались, но когда тоже бросились наутёк, на лица степняков стало страшно смотреть. Оба уже не скрывали разочарования. Старик скривился словно лимон съел, каган же встал, отошёл в сторону, выругался на своём языке, а потом и вовсе вскочил в седло и куда-то ускакал.

Генерал знал: вот он, переломный момент. И от того, как он сейчас сыграет, зависит абсолютно всё.

Он не позволил себе ни вздоха, ни лишнего движения. Опыта ему было не занимать. Десятилетия на высших командных должностях научили его держать лицо. Но и старик простачком не был. Чтобы собрать такую орду, возглавить её, а главное – заслужить авторитет у степняков, нужно было быть человеком особого склада.

Однако даже такой человек не мог не видеть того, что сейчас происходило перед его глазами. И эта картинка была красноречивее любых слов: его воины, его гордость, его многолетний труд – всё это усеяло поле перед крепостью. И генерал знал что пока старик смотрит на дымящиеся остатки своей атаки, он уязвим. Пусть ненадолго, но уязвим.

И было от чего. Ведь перед ним сейчас разворачивался итог всей так тщательно проработанной замысловатой тактики. Стена устояла, а его войско захлебнулось в собственной крови.

На стену смогла зайти только небольшая группа, но и её тут же отбросили. Основная масса, из тех что штурмовала крепость, была разорвана пушками или сгорела в адском огне.

Генерал не торопил. Он видел, как старик смотрит на поле, в какую-то одному ему ведомую точку. Несмотря на шум сражения и суету вокруг, тишина между ними стала особенно плотной. Потом старик медленно, как человек, принявший наконец решение, перевёл взгляд на Максимова, и заговорил.

Он не стал юлить. Спросил прямо:

– Как ты видишь выход из сложившейся ситуации?

Ответ у генерала был заготовлен заранее.

– Очень просто. Ты забираешь своих людей и идёшь туда, куда планировал.

Старик усмехнулся. Нехорошо так, криво, одними губами.

– Ты серьёзно думаешь, что я настолько наивен?

Генерал молчал, понимая что сейчас будет торг.

– У меня есть ряд условий, – продолжил старик, – и обсуждать их я не намерен. Ты либо принимаешь их, либо я дам команду, и мы хоть все тут ляжем, но крепость твою возьмём.

И к этому Максимов был готов. Он уже десятки, если не сотни раз прокручивал в голове предстоящий разговор, и сейчас ему было даже интересно, какие условия выдвинет старик и совпадут ли они с теми, что он спрогнозировал.

– Что за условия? – спросил он спокойно.

Старик крутанул головой, отыскал взглядом кагана и подозвал его движением пальцев.

Тот не сразу пошевелился. Стоял, зло глядя то на деда, то на Максимова, и в этом взгляде кипела такая ненависть, что, казалось, ещё немного – и он бросится на обоих. Но, видимо, что-то в нём всё же пересилило. Сделав несколько тяжёлых шагов, он опустился рядом.

Старик же, дождавшись, когда внук усядется, снова посмотрел на генерала и продолжил.

– Первое и основное сейчас – ты дашь нам забрать своих людей. Раненых, убитых, всех.

Генерал кивнул:

– Да пожалуйста. Так даже проще.

Второе, тоже не менее важное, – ты заплатишь за всех, кто лёг под твоими стенами.

Генерал хмыкнул.

– И как ты себе это представляешь?

Старик не изменился в лице:

– Очень просто. Мы посчитаем убитых, раненых и выставим тебе счёт, который ты оплатишь.

Генерал задумался. На первый взгляд условие выглядело унизительным – платить за тех, кто сам пришёл убивать. Но он понимал что старику это нужно не ради золота. Он должен сохранить лицо, убедив орду в том, что они победили, и крепость согласна заплатить за то чтобы ее не уничтожили.

Но поразмышлять старик не дал.

– Довольно, – резко выдохнул он. – Если ты согласен на первый пункт, для начала объявим перемирие до завтрашнего заката, чтобы у нас было время похоронить своих. Потом же, когда ты всё хорошенько обдумаешь, встретимся и обсудим остальное.

Генерал поднял на него глаза и кивнул.

– Хорошо. Где ты собираешься хоронить своих воинов?

Старик открыл было рот, но его перебил каган.

– Прямо тут! – рыкнул он. – Прямо перед твоей крепостью! Мы насыплем три огромных кургана, чтобы все знали о том, что тут была великая битва!

Старик скривился.

Генерал удержал лицо, подумав про себя: ну-ну. Курганы перед девятиэтажкой будут говорить как раз об обратном. Пришли такой толпой, что аж на три больших кучи, и все бестолково убились о стену. Но кто он такой, чтобы объяснять очевидные вещи самому кагану?

Максимов перевёл взгляд на старика. Тот молчал, не одёрнул внука, но было видно – недоволен. Понимает, что ляпнул каган. И оттого генералу стало ясно: пока жив дед, есть с кем говорить. Потому что когда старика не станет, останется этот – злой, гордый, с курганами наперевес.

Но вслух генерал не сказал ни слова. Лишь коротко кивнул, принимая условия. Пусть думают, что он согласен. Пусть тешат себя. А он пока обдумает, как вытащить из этой сделки максимум.

Глава 8
Пятилетка за полгода

Полгода спустя.

Сергей стоял на мостике парохода и смотрел, как впереди медленно расступается утренняя дымка. Это был первый полноценный выход. До этого гуляли только в пробных рейсах – вдоль берега, с оглядкой на каждый лишний звук паровой машины. Теперь же шли по-настоящему, курсом на Тмутаракань.

Пол, точнее палуба, дрожала под ногами. Где-то внизу, в чреве корабля, мерно стучал главный вал, и этот стук передавался через переборки прямо в позвоночник. Сергей уже привык к нему за время испытаний, но всё равно чувствовал дискомфорт.

Паровая машина была примитивнейшая, с низким кпд, но вполне рабочая. Два цилиндра с конденсатором, клёпаный котел на четырнадцать атмосфер, с двумя предохранительными клапанами и ручной подкачкой. Топка сделана под уголь, но могла жечь и дрова, если припрёт. Расход немаленький – полторы тонны в сутки. Запас на борту приличный, четыре с половиной тонны. Чего хватает примерно на семьсот километров хода без дозаправки. До Тмутаракани и обратно, с запасом на манёвры.

Вооружение пароход нес серьёзное. По правому и левому борту шесть казнозарядных стомиллиметровых стальных пушек, по три на сторону. На корме пара бронзовых, тоже казнозарядных шестидесятимиллиметровок. А на носу, на поворотной платформе, – главный калибр. Сто тридцать миллиметров, сталь, с длинным стволом, стреляющий почти полноценными снарядами.

Сопровождали пароход два драккара, на тот случай если что-то всё же пойдет не так.

Пусть пароход и был гордостью Новороссийска, но полагаться на его машину, как на единственное средство хода, пока не решались. Поэтому паруса на драккарах стояли поднятыми, а гребцы сидели на банках, готовые налечь на вёсла.

Сергей оглянулся на уходящую за корму девятиэтажку, потом перевел взгляд на курганы.

Три огромные земляные кучи. Три памятника преимуществу технологий перед необъятной живой силой.

Он снова вспомнил тот день.

Машина под палубой стучала ровно, в такт его мыслям, и этот стук незаметно утягивал назад, на полгода, в дым, в грохот, в последний рубеж, когда он уже мысленно попрощался с жизнью и смотрел, как из дыма вырастают тени степных воинов.

Он тогда уже даже не боялся, из всех человеческих чувств испытывая только усталость. Ему казалось что она настолько прижала его, задавила, что даже умирать было как-то лень.

Но повезло.

Максимов сумел убедить кагана и его деда в том, что запасы пороха и ракет у них безграничны, и стороны нашли компромисс. Не сразу и не идеальный, но всё же нашли.

Переговоры длились несколько дней, пройдя под принимаемым обеими сторонами лозунгом: «Обещать – не значит жениться».

Первым камнем преткновения стала плата. Старик требовал заплатить за каждого убитого, объявив это своеобразной вирой. Генерал наотрез отказался, предложив другую формулу: не «плата за убитых», а «дар в честь заключения мирного договора». Старик, подумав, согласился. Сумму назвали приличную, но вполне вменяемую. Причем основное договорились выдать «чудесами».

Потом встал вопрос о заложниках.

Старик хотел оставить в Новороссийске несколько отпрысков знатных кланов. Генерал возражать не стал – лишь уточнил формулировку. Для степняков они останутся в крепости «для обучения», для славян – заложники, гаранты мира. По сути, одно и то же, но для чужих ушей звучало по-разному. Так и записали. Сергей тогда подумал что может быть именно они станут тем мостиком, что когда-нибудь соединит эти два мира. Хотя в тот момент в такое верилось с трудом.

Третьим пунктом разграничили зоны.

Степь ушла орде. Море и побережье девятиэтажникам и их союзникам. Орда не нападает на порты, рыбацкие посёлки и торговые корабли. Новороссийск не претендует на кочевья и не вмешивается в дела родов, нейтральная полоса шириной в дневной переход остаётся незаселённой. Просто и понятно. Это давало старику свободу для похода на Европу, а девятиэтажникам – безопасные коммуникации. По крайней мере, на бумаге.

Затем составили торговый договор.

Орда получала право торговать в Новороссийске и всех союзных ему городах. Девятиэтажники же получали право проводить караваны через степь за фиксированную пошлину.

Следом обговорили военный союз.

Если на Новороссийск нападёт третья сила – Византия, болгары, норманны, кто угодно, – стороны выступают совместно. Добыча делится заранее оговорёнными долями.

Срок перемирия поставили три года.

По истечении – или продлевают, или расходятся. Это давало обеим сторонам время восстановить силы и подготовиться либо к новой войне, либо к долгому миру. Максимов считал, что трёх лет хватит, чтобы стать настолько сильными, что орда и думать забудет о новом походе.

И, наконец, показательный жест.

Чтобы орда ушла не «побеждённой», а «удовлетворённой», генерал устроил торжественное прощание, растянувшееся до темноты.

Расположились возле свежих курганов. Выкатили бочки, накрыли длинные столы, стали пировать. Со стороны это походило на огромный цыганский табор, только на свой, степной манер.

За центральным столом – а он был обычный, не дастархан, – собрались самые важные ордынцы.

Сергей даже не подозревал, как много у них ханов. Их было десятка два, если не больше. Они сидели важно, чувствуя себя так вольготно, словно каждый из них решал жить этому миру или умереть. Все они были дорогих халатах, с украшенными серебром поясами, в расшитой золотом коже, со сверкающие каменьями рукоятями сабель. И глаза у всех не то что умные, но какие-то пронзительно цепкие.

Двое примечали особо.

Один был старик с совсем не восточным лицом. Седой, с редкой бородой и по-птичьи длинными пальцами. Он почти не ел, и постоянно щурился, разглядывая девятиэтажку так, будто прикидывал, как к ней все-таки подступиться.

Второй был молод и широкоплеч, полностью лысый, с покрытыми шрамами лицом. Он постоянно пялился на Сергея, даже когда подносил ко рту чашу, смотрел поверх неё, словно боялся что Сергей сбежит.

Кроме ханов-мужчин, за столом была и женщина.

Ещё не старая, с гордой осанкой и совершенно отсутствующим видом. Вдова погибшего у стен девятиэтажки хана. По степным обычаям, после смерти мужа она взяла власть в его роде, и, судя по тому, как почтительно ей подносили блюда, власть эту держала крепко. Говорила она мало, в основном слушала, а когда подняла чашу и все же сказала тост на своем языке, за столом стало тише.

Потом устроили скачки.

Вот тут орда показала себя. Они вывели не привычных мелких лошадок, а породистых скакунов – высоких, с длинными шеями, с блестящей шерстью, какой позавидовали бы самые богатые заводчики двадцать первого века. И наездники на этих конях сидели как влитые, сливались с конём будто одно целое. Пыль, крики, свист. Степняки ревели от восторга, когда их всадники приходили первыми.

И, надо признать, в этом им действительно не было равных.

После были схватки.

Борцы сходились без оружия, и расходились с переменным успехом. То заканчивая схватку в один бросок, то долго валяя друг друга по земле. Для Сергей это не было зрелищем, – что интересного смотреть на пыхтящих в пыли? Но местным нравилось, они постоянно орали, подбадривая противные стороны.

Дальше пошли соревнования лучников. Били по мишеням, отправляя в них стрелы и с места, и на скаку. Потом пошли соревноваться в кидании копья, сопровождая попытки все тем же ором.

Но самым ярким стал бой Артёма.

Против него вышел лучший ножевик орды. Сухой, жилистый, со смуглой, почти бронзовой кожей и абсолютно ничего не выражавшим лицом. Двигался он так, будто кость была не в счёт, а ножи в его руках буквально жили – то исчезали, то неожиданно появлялись вновь.

Артём же удивил татуировками, заставив толпу сначала замереть, а потом загудеть от переполнения эмоциями.

Сошлись.

Первый выпад ножевика был настолько быстр, что схватка едва не закончилась. За долю мгновения до поражения Артём всё же ушёл влево. Второй удар прошел снизу, по дуге. Артём уже собрался, встретил, отбил, и они закружили по кругу, не разрывая дистанции.

Противник оказался очень хорош. Лучший, пожалуй, из всех, кого Сергей видел. Он не суетился, не тратил силы, бил наверняка, и каждый его выпад заставлял Артёма уходить всё дальше, а в какой-то неуловимый момент на его левом предплечье вспухла первая рана, а по руке потекла кровь.

Артём сменил стойку, и тут его татуировки будто ожили. Змеи на руках заиграли мышцами, вертолёт на груди вздыбился. Ножевик не ожидал такого, и заворожённый этой пляской, замешкался на долю секунды. Чего Артёму с лихвой хватило. Он ушёл с линии, подсел, поймал руку с ножом и коротко, без замаха, ударил локтем в висок.

Противник упал, как подкошенный.

Тишина взорвалась рёвом. Степняки орали, свистели, топали. Девятиэтажники били себя по коленям. Артём стоял, тяжело дыша, и смотрел на поверженного. Потом наклонился, поднял выпавший у противника нож, и вложил ему в руку. Это оценили все, даже ханы.

После устроили концерт.

Оркестр и хор исполняли разное. Сначала что-то из тех песен, что знали все. Потом зазвучали военные. С первыми нотами которых старик изменился.

Он сидел, не дыша.

А когда хор запел на казахском, он совсем сломался.

Сергей не знал этой песни, но слышал, как она шла – протяжно, горько. И старик, этот железный танкист, прошедший всё на свете и даже больше, пустил слезу.

Всего одну, почти незаметную. Она медленно скатилась по морщинистой щеке и упала на колено.

Кроме Сергея ее никто не увидел, было темно, да и зрители смотрели на поющих. Сергей же понял что этот человек отнюдь не чудовище. Но это уже не имело значения. Пиру суждено было закончиться, а миру – снова стать хрупким.

* * *

Перед тем как уйти, орда стояла перед девятиэтажкой ещё три дня.

Сергей не знал всего, что происходило в эти дни, но встретил старика в квартире генерала. Сунувшись туда по какому-то поводу, он застал его с Максимовым на кухне.

На столе стоял графин с мутноватой жидкостью. Пара гранёных стаканов, нехитрая закуска: варёная картошка, солёные огурцы, квашеная капуста, толстые ломти сала, какое-то мясо. Всё по-простому, без изысков.

Старик сидел, чуть развалясь, услышав шаги, он покосился на Сергея, смерил его взглядом и произнёс будто бы даже с ленцой:

– Воевода?

Сергей кивнул.

Генерал, не поворачиваясь, поправил:

– Не воевода, а гвардии капитан Николаев. Если уж мы тут все свои собрались…

Старик беззубо ощерился, и Сергей вдруг осознал, что впервые за всё время видит, как тот улыбается. Он был пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы сбросить маску мёртвого фараона, которую носил всё это время.

Сергею тогда показалось что это был совсем другой человек – тот что когда-то пахал целину, а потом, оказавшись в чужом мире, начал строить свою степную империю. Не злодей, и не безумец. Обычный дед-ветеран, каких он много перевидал на своем веку.

Сергея к столу не пригласили, и он ушел. Орда же снялась на следующее утро, а уже через месяц гонцы принесли вести об опустошении Валашской равнины. Причем опустошение в самом прямом смысле. Там, где прошла орда, не осталось почти ничего. Местные князьки, из тех что пытались встать на пути, полегли в первые же дни. Их укрепления сожгли, людей частью поубивали, частью в полон, а самих – тех кого не убили в бою, пересажали на кол.