Текст книги "Это несерьезно (СИ)"
Автор книги: Кэти Андрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Она просто взяла то, что ей было нужно для разрядки.
Усмехнулся.
Горько, недоверчиво.
Опустил голову, глядя на мыльную пену под ногами, и покачал головой, не веря в происходящее.
– Ты чертова манипуляторша, Марго.
– Ты забыл, чья я дочь? Выйди, Артур.
Стиснул зубы так, что скрипнула эмаль.
– Иногда я тебя, Марго, ненавижу.
– Не ты один.
Я вышел из кабины.
Меня трясло от дикого, неконтролируемого коктейля из незавершенного возбуждения, злости и обиды. Быстро, резкими движениями я вытерся полотенцем, натянул чистые джинсы и первую попавшуюся свежую футболку. Схватил ключи с консоли в прихожей и вылетел из квартиры, громко хлопнув дверью.
До Таси я долетел, кажется, нарушив все мыслимые скоростные режимы ночной Москвы. Мой мозг требовал якоря. Требовал доказательств того, что моя жизнь всё еще находится под моим контролем, а не в руках этой циничной стервы.
Я открыл дверь Тасиной квартиры своими ключами. В спальне было темно, она уже спала.
Сбросил одежду на ходу, откинул одеяло и навалился на нее, жадно впиваясь в ее губы. Мне нужно было взять то, что было сейчас жизненно необходимо. Сбросить этот удушающий, раскаленный спазм.
Тася сонно ахнула, просыпаясь, но тут же податливо обняла меня за шею, отвечая на поцелуй.
Она стонала подо мной, нежная, мягкая, покорная. А я двигался жестко, животно, до звона в ушах уговаривая самого себя.
Я люблю Тасю. Она – моя женщина. Моя тихая гавань.
А Марго… Марго просто мной манипулирует.
Она играет.
Она – истинная дочь Соболева, хладнокровная, расчетливая дрянь, для которой вся эта ситуация в ванной была лишь физиологическим способом сбросить стресс после аварии.
И ничего больше.
Ничего, блять, больше.
Глава 17
Маргарита
Мое бюро было единственным местом в Москве, где я чувствовала себя абсолютно, стопроцентно в безопасности.
Это была моя крепость. Никакого пафосного красного дерева, как у Артура, и никакой давящей, тяжелой роскоши, как в кабинете моего отца.
Огромные панорамные окна, много света, открытый бетон, стекло и живая зелень. Я строила этот бизнес с нуля, выгрызая каждого клиента, доказывая, что Власова – это не просто дочка Соболева с кошельком, а самостоятельная единица.
Я обожала здесь всё: от запаха свежесваренного кофе в зоне ресепшена до бесконечных рулонов с чертежами.
– Нет, Макс, если мы положим этот черный мрамор в гостевой санузел, заказчик решит, что мы строим ему мавзолей, а не квартиру на Патриках, – я рассмеялась, глядя на визуализацию на мониторе своего ведущего архитектора.
Макс, потирая небритый подбородок, усмехнулся.
– Да он сам просил «чтоб дорого-богато и с характером»!
– У него характер золотистого ретривера, Макс. Убирай черный, давай теплый оникс. Иначе его жена нас с тобой этим мрамором и придавит.
Макс кивнул, быстро щелкая мышкой, а я отпила остывший латте, опираясь бедром о его рабочий стол.
Настроение было на удивление паршивым, но я виртуозно держала лицо.
Рука в гипсе ныла, а в голове до сих пор, словно заезженная пластинка, крутились флэшбеки из душевой с Воронцовым.
Я старательно запихивала эти воспоминания в самый дальний угол подсознания. Это был просто стресс. Авария, боль, адреналин. Физиологический сброс напряжения. Артур просто оказался рядом. Ничего больше.
Стук в стеклянную дверь прервал мои мысли. В кабинет заглянула Кира, мой бессменный секретарь.
– Маргарита Марковна, извините, что отвлекаю. Там к вам пришли из бюро Соболева.
Улыбка моментально сползла с моего лица.
Я выпрямилась.
– Отец?
– Нет, – Кира замялась, опуская глаза на свой планшет. – Павел приехал. Говорит, что это очень срочно.
У меня внутри всё скрутилось в тугой, ледяной узел. Желудок ухнул куда-то в район колен.
Неделя.
Мы не общались ровно неделю, с того самого момента, когда хлесткий звук пощечины разорвал тишину его спальни.
Я не брала трубки, игнорировала его сообщения. Единственный раз, когда я сорвалась – это в машине скорой помощи.
В состоянии первобытного шока, с кровью на лице и дикой болью в руке, я написала ему.
Видела две синие галочки. Он прочитал это сообщение.
И ничего не ответил. Не приехал. Не перезвонил. Позже, уже в машине Артура, я сгорая от стыда и унижения удалила это сообщение для нас обоих. А теперь он стоял в моей приемной.
– Макс, оставь нас, пожалуйста.
Архитектор мгновенно уловил смену атмосферы, подхватил свой ноут и бесшумно испарился из кабинета.
– Пусть зайдет, Кира.
Секретарь кивнула и скрылась.
Через секунду дверь снова открылась.
Паша переступил порог моего кабинета, и я едва сдержала изумленный вздох. Он выглядел ужасно. Обычно с иголочки одетый, ухоженный мужчина сейчас напоминал собственную тень.
Недельная щетина, ввалившиеся глаза с темными кругами, помятая рубашка под расстегнутым пальто. Он выглядел таким измученным, словно не спал всё это время.
Мы остались вдвоем.
– Как ты?
Его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на пластыре у виска, и опустился ниже.
Я скрестила руки на груди – точнее, попыталась, учитывая обстоятельства, – и вздернула подбородок.
– Нормально.
– Марк сказал… у тебя перелом.
Я молча подняла правую руку, демонстрируя тяжелый белый гипс, зафиксированный на перевязи.
– Как видишь.
Паша судорожно выдохнул.
Он провел рукой по своим волосам, и в этом жесте было столько отчаяния, что моя выстроенная за неделю броня дала микроскопическую трещину.
– Рит, я это… извиниться хотел. Я… – он запнулся, глядя мне в глаза с такой мучительной тоской, что у меня перехватило дыхание. – Марк с ума сходит. Гоняет всех в компании, лютует, просто уничтожает за каждую ошибку. Я сутками не сплю, я просто не вывожу это давление. Сорвался. Прости меня.
Я недоверчиво усмехнулась. Боль от того воспоминания снова обожгла щеку.
– Простить? Паш, ты ударил меня.
– Я идиот. Я конченный урод, но я клянусь тебе, я не хотел! Сорвался на эмоциях, а ты просто под руку подвернулась.
«Под руку подвернулась».
Мой мозг на секунду зажег красную лампочку: Он перекладывает вину. Он оправдывает насилие моим отцом и тем, что ты была рядом.
Но вид сломленного, уничтоженного мужчины, ради которого я терпела фиктивный брак, глушил голос рассудка.
Он страдал.
Из-за меня.
Из-за моего отца.
Паша стоял, смотрел на меня, а затем вдруг его колени дрогнули.
Прямо посреди моего кабинета он тяжело опустился на колени.
У меня округлились глаза.
Паника холодной волной окатила спину.
Я никогда не видела его таким. Это было жалко, неправильно, отчаянно.
– Ты что делаешь⁈ – бросилась к нему, забыв про статус, обиду и сломанную руку. – Встань, Паш! Прекрати!
Я наклонилась, пытаясь здоровой левой рукой ухватить его за плечо и потянуть наверх, но он неожиданно крепко обхватил меня за ноги, утыкаясь лицом в мои бедра.
– Прости, Рит. Я не могу без тебя. Люблю больше жизни, прости меня. Я подохну без тебя в этом аду.
Меня накрыло.
Весь этот гнев, который я лелеяла неделю, вся эта обида за прочитанное сообщение из скорой – всё это начало растворяться в моей собственной, больной потребности спасать его. Спасать нас.
– Паш, встань. Пожалуйста, – мой голос дрогнул, слезы предательски защипали глаза.
– Рита? – он поднял голову.
– Ладно. Ладно. Встань только. Не надо так.
Его лицо мгновенно преобразилось. Скорбь и отчаяние испарились, уступив место какой-то жадной, облегченной улыбке. Он резко поднялся на ноги.
Его руки трепетно, бережно обхватили мое лицо. Большие пальцы скользнули по моим скулам.
В голове на долю секунды вспыхнуло другое воспоминание: как меня так же держал за лицо Артур в темном коридоре пентхауса. Тепло, уверенно, защищая. Я моргнула, отгоняя это наваждение. Артур – это сделка. Паша – это моя реальная жизнь.
Он наклонился и поцеловал меня. Сначала осторожно, а потом всё смелее, жадно сминая мои губы, словно доказывая свои права.
– Я люблю тебя. Больше никогда в жизни, слышишь? Никогда.
Я закрыла глаза, заставляя себя поверить ему. Опустила здоровую руку ему на плечо, прижимаясь к его груди.
– Да, – тихо ответила и обняла его.
* * *
Мы покинули бюро через час.
Я отменила все оставшиеся на день встречи, перепоручила текущие вопросы Максу и просто сбежала.
Мне отчаянно хотелось спрятаться от всего мира в этом внезапно вернувшемся ко мне ощущении правильности и любви.
В комнате царил мягкий полумрак, горел только торшер в углу. Я лежала, удобно устроившись головой на груди Паши, а он обнимал меня, нежно, почти невесомо перебирая мои волосы.
– Посмотри сюда, – тихо произнес он, целуя меня в макушку.
Паша потянулся свободной рукой к прикроватной тумбочке и взял свой планшет. Он разблокировал экран и чуть повернул его так, чтобы мне было удобно смотреть.
Я приподнялась, стараясь не тревожить сломанную руку в гипсе, и посмотрела на светящийся дисплей.
На экране был открыт детальный 3D-макет загородного дома. Огромные панорамные окна, строгие, но изящные линии фасада в стиле минимализм, плоская эксплуатируемая кровля и просторная терраса, спускающаяся к небольшой зоне отдыха.
– Что это?
Проект был объективно очень стильным, без лишней вычурности, которую так любили заказчики с Рублевки.
– Это наш будущий дом, Рит. Я попросил ребят набросать концепт. Участок уже присмотрел, направление Новая Рига, недалеко от леса. Как только ты разведешься с Воронцовым, и мы сможем перестать прятаться… я хочу, чтобы мы жили здесь.
Он пролистал несколько картинок, показывая планировку первого этажа.
– Смотри, здесь огромная гостиная со вторым светом, как ты любишь. А вот тут, – он указал пальцем на просторное, светлое помещение с отдельным выходом на террасу, – я специально попросил заложить твою личную студию. Чтобы ты могла работать над проектами дома, когда захочешь. Ты же у меня самый талантливый дизайнер в Москве, твоему бюро нужно будет расширяться.
У меня перехватило дыхание.
Еще неделю назад он смешивал мою работу с грязью, называя ее «подбором подушечек», а сейчас… Сейчас он смотрел на меня с таким восхищением, словно я была главным смыслом его жизни. Он думал о моем комфорте. Он планировал для меня кабинет.
– Паш… Он потрясающий. Правда. Но тут фасад нужно будет немного доработать, добавить деревянных панелей для уюта, иначе смотрится слишком холодно. И зону кухни я бы объединила с гостиной, чтобы пространство «дышало».
– Всё, что захочешь, родная, – он отложил планшет, осторожно обхватил меня за плечи и притянул обратно к себе, укрывая одеялом. – Внутри вообще всё будешь делать только ты. Я даже лезть не стану. Ты выберешь каждую мелочь: от цвета стен до подушечек на диван. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы это был наш настоящий дом, где мы будем только вдвоем.
Он наклонился и нежно поцеловал меня в висок. Затем его губы мягко коснулись моей щеки.
– Я так виноват перед тобой, моя хорошая. Как я мог так сорваться… Клянусь, я всё исправлю. Сделаю всё, чтобы ты больше никогда не плакала. У нас будет этот дом. Будет собака, как ты хотела. Дети. Мы будем просыпаться вместе каждый день, и тебе больше не придется играть чужую жену.
Я слушала его бархатный, убаюкивающий шепот, чувствовала его горячие поцелуи на своей коже, и вся моя дневная броня окончательно осыпалась.
Это был мой Паша.
Тот самый Паша, ради которого я терпела диктатуру отца и фальшивый брак с Артуром.
Внимательный, любящий, мечтающий о нашем общем будущем. Вся та грязь, ругань и боль последних недель казались сейчас просто страшным сном, временным помутнением из-за стресса.
Я здоровой рукой обняла его за шею, прижимаясь всем телом к его груди.
– Я тоже этого хочу, Паш. Очень хочу. Нам просто нужно немного потерпеть. Я всё доделаю. Доведу сделку до конца, и мы будем свободны.
Глава 18
Артур
Люди – как вода. Принимают форму сосуда, в который их налили. Брось офисного клерка в джунгли, и через месяц он либо научится точить копье из бамбука и жрать личинок, либо его сожрут самого. А запихни дикаря из этих джунглей в опенспейс, и он, может, и не сразу поймет, зачем нужен кулер, но очень быстро просечет, кто тут вожак стаи и у кого можно отжать самый мягкий стул.
Мы все – набор масок. Ролей, которые мы отыгрываем в зависимости от обстоятельств, людей вокруг и, конечно же, личной выгоды.
Я – заботливый сын перед матерью. Безжалостный босс в своем кабинете. Терпеливый рыцарь для Таси. Идеальный муж для всех остальных.
И только с Марго я мог быть просто Артуром. Уставшим, циничным мужиком, которому до тошноты надоел этот маскарад.
Последние три месяца были на удивление спокойными. Почти идеальными. Тот сумасшедший вечер в душевой мы оба благополучно «забыли». Перешагнули, как неприятный, но незначительный инцидент на производстве, и вернулись в привычный режим деловых партнеров. Больше мы ту черту не переходили. У нее, судя по всему, наконец-то всё наладилось с ее страдальцем Пашей. По крайней мере, я больше не заставал ее рыдающей на полу в ванной. А у меня с Тасей и подавно наступил штиль. После того памятного скандала в клинике брата, она словно поняла, что перегнула палку. Стала мягче, терпимее, снова превратилась в ту самую «тихую гавань», ради которой я и затеял всю эту канитель.
Идеальная картинка.
Стабильность.
А потом Марго улетела.
Официальная версия для прессы, которую состряпал ее папаша: Маргарита Власова сопровождает отца в деловой поездке, курируя новый архитектурный проект где-то в Швейцарии. Воссоединение строительных империй, бла-бла-бла.
На деле же всё было куда прозаичнее и страшнее.
Ее мать, Анжелика, совсем сдала.
Рак, который она вроде бы победила пару лет назад, вернулся с новой силой и жрал ее изнутри с какой-то остервенелой скоростью. Они улетели в лучшую швейцарскую клинику на экстренную операцию.
Три месяца я ее не видел. Целых, блядь, три месяца.
Мы созванивались раз в пару дней, переписывались в мессенджере. Никакой ванили. Просто короткие, деловые отчеты, приправленные нашим фирменным сарказмом.
«Как ты, напарник?»
«Держусь. Мать в реанимации. Сама как на иголках. Ты там не расслабляйся, на ужин к твоим в пятницу я мысленно с тобой».
«Принято. Держись, жена. Если что – звони».
Но она не звонила. Я не лез. У нас договор. Но каждую ночь, засыпая рядом с теплой, пахнущей ванилью Тасей, я ловил себя на мысли, что мне не хватает этого острого, ядовитого запаха ее парфюма в коридоре нашего пентхауса.
А сегодня она прилетает.
И я, как образцово-показательный, любящий муж, разумеется, еду ее встречать.
Марк с Анжеликой остался там, в клинике. Прогнозы были дерьмовые, и сколько ей осталось – не знал никто. Но спектакль должен продолжаться.
Мой отец, этот старый интриган, как всегда, подсуетился. Через своих людей он слил информацию о рейсе и времени прибытия «молодой четы Воронцовых-Власовых» нужным репортерам. Запечатлеть трогательное воссоединение после долгой разлуки. Чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в нашем идеальном браке. Мы же, по легенде, так скучали друг по другу.
И вот я стою в VIP-зале Шереметьево, сжимаю в руках идиотский букет каких-то навороченных роз, которые мне всучила помощница отца, и изображаю на лице нетерпеливое ожидание. Вокруг суетятся люди, щелкают вспышки – папарацци уже наготове.
Я вижу ее издалека, как только она появляется в проеме выхода из зоны прилета.
И меня будто бьют под дых.
В первую секунду я даже не узнаю ее. Вместо привычной, резкой, полной энергии хищницы на меня движется какая-то тень. Чужая, незнакомая.
Первое, что бросается в глаза – она идет рядом с Пашей. Этот ее вечный страдалец толкает перед собой тележку с ее чемоданами и что-то говорит, участливо заглядывая ей в лицо. Но мне плевать на него. Я смотрю только на нее.
На ней черные, свободные джинсы и какой-то безразмерный свитер, который висит на ней, как на вешалке.
Волосы, обычно уложенные в идеальный творческий беспорядок, просто стянуты в хвост на затылке. А лицо… Господи. Огромные, темные очки скрывают пол-лица, но даже они не могут спрятать того, что щеки ввалились, а острые, аристократичные скулы, которыми я когда-то в шутку предлагал резать сыр, теперь торчат так, будто обтянуты пергаментом. Она похудела. Нет, не так. Она иссохла.
Три месяца. Она что, вообще там не ела?
Кровь гулко стучит в висках. Букет в моих руках кажется вдруг неподъемным. Я чувствую, как по венам вместо крови начинает разливаться горячая, вязкая ярость. Не на Пашу. Не на репортеров. На нее. За то, что позволила себе превратиться в это. На себя, за то, что я, ее гребаный напарник, не видел этого по ту сторону экрана телефона. Наши «милые сообщения» были ложью. Ей было хреново. По-настоящему. А я этого даже не заметил.
Делаю шаг навстречу. Второй. Третий. Мир сужается до ее бледного, измученного лица. Иду к ней, как танк, не замечая щелкающих камер, не видя этого придурка Пашу, который, заметив меня, растерянно замирает.
Я подхожу к ней вплотную. Она останавливается, поднимает голову, и я вижу под стеклами очков огромные, темные круги.
– Привет, муж, – ее голос звучит хрипло и устало. Она пытается улыбнуться, но получается какая-то жалкая, кривая гримаса.
Молчу.
Просто смотрю на нее сверху вниз, и вся та ярость, что кипела во мне секунду назад, вдруг трансформируется в одно-единственное, острое желание. Спрятать ее. Укрыть от всех этих камер, от отца с его интригами, от этого недомужика Паши, от всего мира, который довел ее до такого состояния.
И делаю то, чего от меня ждут камеры. Делаю то, что должен делать любящий муж.
Сую розы Паше, обхватываю лицо жены ладонями, заставляя снять очки, и, не давая ей сказать ни слова, впиваюсь в ее холодные, сухие губы поцелуем.
Жестким. Требовательным. Почти злым.
Она вздрагивает от неожиданности, пытается отстраниться, но я не даю.
Одна моя рука ложится ей на затылок, зарываясь в волосы, а вторая обвивает ее тонкую, почти невесомую талию, прижимая к себе вплотную. Я чувствую под пальцами ее выпирающие позвонки сквозь ткань свитера, и меня снова накрывает волной слепой ярости.
Вокруг ослепительно сверкают вспышки.
Отстраняюсь.
Прижимаю ее лоб к своему и заглядываю в ее огромные, пустые глаза.
– Добро пожаловать домой, жена.
Я готов развернуться и увести ее отсюда, подальше от этих вспышек, от этого ублюдка с тележкой, который смотрит на нас с таким лицом, будто я только что украл его любимую игрушку. Но уйти нам не дают.
Чья-то рука вдруг мертвой хваткой цепляется в мой локоть.
Я медленно перевожу взгляд на чужие пальцы, а затем поднимаю глаза выше и встречаюсь с полным отчаяния и злости взглядом Паши.
– Репортеры кругом, идиот, – цежу сквозь зубы, прижимая к себе Марго.
– Паш? – пищит она.
Это жалкое, растерянное «Паш?» действует на меня как красная тряпка на быка. Я сбрасываю его руку с себя легким, но унизительным движением, словно стряхиваю налипшую грязь. Он отступает на шаг. Смотрит на меня, потом на Марго. В его глазах столько боли и унижения, что мне на секунду становится почти приятно. Он наконец отпускает ручку тележки, разворачивается и, не сказав больше ни слова, быстрым шагом уходит прочь, растворяясь в толпе.
Я смотрю ему вслед, а потом снова перевожу взгляд на нее. На мою жену.
– Рассказать мне ни чего не хочешь, жена? – провожу большим пальцем по ее скуле.
– Например?
– Например, какого хрена ты так похудела? И какого хрена Паша с тобой?
– Он… он просто приехал поддержать. Узнал, что отец остался в Швейцарии, я лечу одна… я бы одна не справилась, – лепечет какую-то чушь, которую я даже не пытаюсь анализировать.
– Так…
– Я устала, поехали домой, а?
Киваю.
Подхватываю ее под руку, другой забирая у подбежавшего помощника ее сумку, и, не обращая больше внимания на щелкающие камеры, увожу ее из этого проклятого аэропорта.
В машине мы едем в гробовой тишине.
Марго отвернулась к окну, спрятав лицо за темными стеклами очков, и, кажется, даже не дышит. Она похожа на фарфоровую куклу, которую уронили, и теперь она боится рассыпаться на куски от любого резкого движения.
Мой водитель, чувствуя напряжение, ведет машину плавно, как катафалк. А я сижу рядом с ней, смотрю на ее острый, измученный профиль, и не могу избавиться от желания свернуть с маршрута, найти этого Пашу и сломать ему пару ребер. Просто так. Для профилактики. Чтобы он, сука, понял, что нельзя доводить до такого состояния женщину, которая находится под моей защитой. Даже если эта защита – просто строчка в контракте.
Мы въезжаем на подземную парковку нашего дома. Я выхожу из машины, открываю ей дверь. Марго выбирается из салона, как во сне, – медленно, неуверенно.
– Идти можешь? – спрашиваю, когда она покачнувшись, опирается на дверь машины.
Она кивает, не глядя на меня.
Подхватываю ее под локоть и веду к лифту. Внутри кабины, отделанной зеркалами и деревом, мы стоим молча. Я смотрю на наше отражение. Высокий, злой мужик и рядом с ним – хрупкая, сломанная тень женщины, которая еще полгода назад могла одним взглядом заставить замолчать совет директоров.
Когда двери пентхауса за нами закрываются, отрезая нас от всего мира, она наконец снимает очки.
Под глазами – жуткие,ссиня-черные круги. Взгляд потухший.
– Я в душ.
– Сначала поешь.
– Не хочу.
– Марго, ты сейчас пойдешь на кухню и съешь всё, что я тебе положу на тарелку. А потом пойдешь в душ и ляжешь спать. И пока ты не наберешь свои прежние шестьдесят пять килограммов, из этой квартиры ты будешь выходить только со мной. Мы друг друга поняли?
Она поднимает на меня глаза. В них нет ни привычного сарказма, ни злости, ни вызова. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. А потом в этих пустых глазах блестят слезы. Одна слезинка срывается и медленно катится по впалой щеке.
– Мама умирает, Артур, – шепчет и ее голос ломается. – Врачи сказали, что это вопрос нескольких месяцев.
И в этот момент весь мой гнев, вся моя ярость на Пашу, на отца, на нее – всё это испаряется, как дым.
Я делаю шаг и просто притягиваю ее к себе. Обнимаю крепко, зарываясь носом в ее волосы. А она вцепляется пальцами в лацканы, утыкается лицом мне в грудь и впервые за все время нашего знакомства позволяет себе быть слабой.
Она беззвучно плачет, сотрясаясь в моих руках, а я просто стою посреди холла нашего фальшивого дома, глажу ее по спине и понимаю, что влип.
Влип по-настоящему. Потому что мой напарник сломался. И теперь мне придется собирать его по кусочкам.
* * *
После того как я, по сути, силой заставил Марго съесть хотя бы половину тарелки плова, она молча ушла в свою комнату и заперлась. Я не стал лезть. Ей нужно было время. А мне – выдохнуть.
Я налил себе стакан воды, проглотил две таблетки от головной боли и, сев на диван в гостиной, набрал номер Таси. Нужно было отчитаться, успокоить. Выполнить свой долг.
– Артур! – она ответила мгновенно, в голосе слышалось напряжение. – Я видела новости… Фотографии из аэропорта. Она… она так плохо выглядит. Господи, что с ней?
Я потер пальцами уставшие глаза.
– Всё так и есть, малыш. Она сильно похудела, выглядит ужасно. Мать умирает, и, видимо, это ее подкосило окончательно.
На том конце провода повисла тишина. Я ожидал чего угодно: ревности, упреков, вопросов о том, как долго она здесь пробудет. Но…
– Артур, мне что-то не нравится это всё.
Нахмурился, не улавливая суть.
– Ты о чем?
– У нее мама умирает давно, ты сам это знаешь, – в голосе Таси зазвучали странные, аналитические нотки. – Тогда почему именно сейчас она в таком состоянии? Ты уверен, что дело только в маме?
– А в чем еще может быть?
На том конце снова тишина.
– Тась?
– Я не хотела тебе говорить. Вообще, думаю, это не мое дело, но… я видела их.
– Кого «их»?
– Ее с Пашей. Перед тем, как она улетела, и…
– Малыш, говори как есть, – надавил, чувствуя, как внутри зарождается холодное, неприятное предчувствие.
– В общем, я видела, как они ругались. Ее Паша, он… ну, очень грубо себя вел. За руку ее хватал, а в итоге так толкнул, что она чуть не упала.
Кровь застыла в жилах.
– Где это было?
– В ресторане. У нас с твоим братом была встреча с одним из врачей, которого он хочет к себе в клинику.
– А ты там зачем была?
– Ты же знаешь своего брата. Из него так себе переговорщик.
– И что ты думаешь насчет того, что видела?
Тася снова замолчала.
– Мне кажется, он ее… ну… бьет.
– Да нет.
Это было первое, что вырвалось у меня. Инстинктивное отрицание.
Марго? Сильная, дерзкая, непробиваемая Марго, которая могла словом уничтожить человека? И какой-то слизняк Паша? Бред.
– Артур, просто мне жалко ее. Мама умирает, еще и это… Сам же знаешь, моя мать много лет жила с таким и…
– Знаю.
Я слишком хорошо знал. Знал, как Тася в детстве пряталась в шкафу, когда ее отчим напивался. Знал про синяки на руках ее матери, которые та всегда неумело прятала под длинными рукавами. Тася не могла ошибиться. Она узнала бы эти признаки из тысячи.
И в этот самый момент, когда мир в моей голове трещал по швам, из коридора послышался тихий щелчок. Дверь спальни Марго открылась.
Она вышла плотно запахивая на себе белый махровый халат. Мокрые волосы темными прядями липли к бледному лицу. Она остановилась, увидев меня с телефоном, и вопросительно выгнула бровь.
Я отвел взгляд, возвращая трубку к уху.
– Ладно, малыш, я завтра приеду, хорошо?
– Останься с ней, – неожиданно твердо сказала Тася. – Думаю, ей сейчас нужен друг.
– Люблю тебя.
– И я тебя.
Сбросил вызов и медленно опустил телефон на диван. В гостиной повисла оглушительная тишина. Марго всё так же стояла в проеме, глядя на меня своими огромными, пустыми глазами.
А я смотрел на нее и видел уже не просто измученную женщину, у которой умирает мать. Я смотрел на нее, и в голове оглушительно бились слова Таси: «Он ее бьет».
И внезапно всё встало на свои места. Ее исхудавшее тело. Пустой взгляд. То, как она дернулась в аэропорту, когда Паша схватил меня за локоть. То, как она всегда защищала его.
Мой напарник был не просто сломлен. Его ломали. Целенаправленно, жестоко и методично. И я этого даже не заметил.
– Остаешься?
Киваю.
– Посмотрим фильм?
– Дедпул?
На ее лице расцвела улыбка.
– Мстители.
Я уронил голову назад.
– Лучше сразу пристрели.
Жена рассмеялась и села на диван, после чего легла ко мне на колени. Я машинально, без задней мысли запустил свои пальцы ей в волосы.
– Ну и какую часть смотрим?
– Первую.
Глава 19
Артур
Четвертые сутки мы с Марго жили под одной крышей.
Не просто формально числились соседями по пентхаусу, а именно жили. Спали в комнатах напротив, сталкивались по утрам на кухне, молча ужинали в гостиной под какой-нибудь дурацкий фильм.
Все то время, что мы были женаты, мы никогда не находились в одном пространстве дольше суток.
Либо она сбегала к своему Паше, либо я срывался к Тасе.
Наш брак был идеальной ширмой, за которой у каждого была своя, отдельная, настоящая жизнь. Но сейчас, после ее возвращения из Швейцарии, всё изменилось.
И я вам скажу, это было не самое лучшее мое времяпрепровождение.
Потому что Марго Власова – дочь Марка Соболева, наследница многомиллионной империи, дерзкая, острая на язык стерва – оказалась маниакальной чистюлей.
Кто бы мог подумать да?
В моей картине мира она всегда была легкомысленной прожигательницей жизни с золотой ложкой во рту.
Все мы знаем, кто ее отец и как она воспитывалась.
Я был уверен, что вокруг нее с самого детства на цыпочках ходила прислуга. Единственная дочь, папина принцесса, которая, скорее всего, даже не знает, с какой стороны включается пылесос.
Каким же идиотом я был.
Кто же знал, что эту огромную, стерильную квартиру, в которой мы якобы вили наше семейное гнездышко, она всегда убирала сама.
Я-то думал, у нас работает клининговая служба. Оказывается, у меня ее нет с тех самых пор, как Марго здесь поселилась.
Я всегда приходил, и было чисто. Идеально чисто. И я, в своей мужской, эгоистичной слепоте, просто принимал это как данность.
Последние четыре дня превратились для меня в персональный ад.
Меня отчитывали за всё.
За оставленную в раковине чашку из-под утреннего кофе, которая, по ее мнению, была преступлением против человечества. За крошки на столешнице после завтрака. За то, что я приготовил ужин и не отдраил плиту до зеркального блеска сразу после. Оказывается, Марго всегда чистила ее после меня. Молча. Все эти месяцы.
Готовлю я, к слову, отменно.
Когда-то даже брал уроки у шеф-повара, потому что привередлив к еде. Могу приготовить стейк идеальной прожарки или ризотто, от которого Тася обычно стонет от удовольствия. Но вот уборка… Уборка – это точно не мое. Я мог оставить гору посуды до утра, и мне было абсолютно комфортно.
А она, как выяснилось, не могла.
Вчерашний вечер стал апогеем.
Я приготовил пасту с морепродуктами, мы молча поели, и я, уставший после тяжелого дня в офисе, просто ушел в свою спальню. А через час, выйдя на кухню за водой, я застал ее, стоящую на коленях у плиты. В одной руке у нее была губка, а другой она ожесточенно терла какой-то одному ей видимый след. С таким упорством, с такой слепой яростью, словно пыталась стереть с этой стеклокерамической поверхности не жирное пятно, а все свои проблемы.
Я просто стоял в дверном проеме и смотрел на ее спину и чувствовал себя полным мудаком.
Но добило меня сегодняшнее утро.
Я открыл шкаф, чтобы достать свежее белье, и замер. А потом медленно, неверяще прикрыл глаза и выругался сквозь зубы.
На полке, куда я вчера просто сваливал в кучу чистое белье после стирки, лежали мои боксеры. Лежащие не просто стопкой, а… сложенные. Ровными, мать его, прямоугольниками. Один к одному. По цветам.
Блять. Даже трусы мои складывает, оказывается, она.
Я захлопнул дверцу шкафа.
Смотрел на эту идеально убранную квартиру, на блестящие поверхности, на которых не было ни единой пылинки, и впервые видел не просто нашу с ней «деловую площадку».
Я видел ее территорию.
Ее дом.
Пытался совместить в своей голове два образа: образ дерзкой, непробиваемой Власовой и образ женщины, которая отчитавала меня за крошки на столешнице. И эти два образа никак не хотели складываться в одну картинку.
Кто ты такая, Маргарита Власова?
И почему я чувствую себя так, будто меня только что развели, как последнего лоха?
В офис почему-то идти расхотелось. Вот просто как отрезало. Не знаю, может, потому что Марго все эти дни просидела дома, почти не выходя из своей комнаты, словно привидение. Мне физически было необходимо вытащить ее куда-нибудь. Проветрить. Заставить снова дышать.
Я вышел из своей спальни и направился в гостиную.
Марго лежала на диване, свернувшись калачиком под тонким пледом. Она спала.
Подошел ближе и бесшумно присел на корточки рядом с диваном. Внимательно, жадно вглядывался в ее заострившиеся черты, в эти темные тени под глазами.
Что же этот урод с тобой сделал?
