Текст книги "Мой грязный эксклюзив (СИ)"
Автор книги: Кэти Андрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Глава 25
Виктор.
Четыре дня назад.
Гудки. Один, второй, пятый. Сброс.
Я швырнул телефон на пассажирское сиденье и с силой ударил ладонями по рулю. Блять.
Она не брала трубку. Не отвечала на сообщения. Третий гребаный день она меня просто мурыжила, не давая никакого внятного ответа. Мы вообще продолжаем наше «общение» или где?
Злость клокотала в горле. И больше всего бесило то, что я сам не понимал, какого хрена так завожусь.
Ну сливается баба, и что?
Понятно же всё: игнор – это конец. Оставить бы всё как есть, перешагнуть и забыть. У меня таких Карин было…
Да нисколько не было.
Логика кричала: забей.
А я не мог. Ни хрена не мог оставить это просто так, и собственная зависимость вымораживала до зубовного скрежета.
Может, всё дело было в том, что я облажался? Крупно.
Когда я сорвался на Карину из-за безобидных вопросов о моем прошлом и выставил ее за дверь. Оправдывая свою ублюдскую гордость, тут же набрал Ксюху.
Думал, сейчас сброшу напряжение, докажу себе, что свет клином на одной взрослой фитнес-тренерше не сошелся.
Ага, доказал. До сих пор тошно.
Ксюха приехала быстро. Разделась, легла кровать.
Красавица, фигура – огонь. Раздвинула ножки, начала ублажать себя, томно стонать, глядя мне прямо в глаза… А я стоял над ней, смотрел и ничего не чувствовал. Абсолютно ноль. Ни-че-го.
Прикиньте? У двадцативосьмилетнего, здорового мужика не встал. Лежит, сука. Будто умер.
Я смотрел на извивающуюся Ксюху, а в голове крутился запах чужого парфюма. Вспоминал, как Карина закусывает губу, как выгибается подо мной, как смотрит своими глазищами. Пришлось сослаться на усталость, в итоге напились и уснули.
Я ведь нагрубил Карине ни за что.
Ей просто было интересно. Любому нормальному человеку было бы интересно узнать о прошлом того, с кем он спит. Да я бы сам спросил, будь у нее какая-то мутная история!
А ведь и спрашивал. Постоянно. А она рассказывала, ни чего не скрывала.
Знаю, как она познакомилась с бывшим мужем, знаю, как зовут ее маму и что та жуткая ипохондрик.
Я знаю о ней всё, потому что она не закрывалась. А я в ответ выдал агрессию.
Впринципе как и всегда.
Не могу это контролировать, понимаю что не нужно, а не получается.
Завожу мотор и рву с места, направляясь прямо в ее фитнес-клуб.
Захожу в зал. Она там – тренируется. Ловлю взгляд Карины и коротко киваю на выход.
– Привет. Что-то случилось? – спрашивает ровным тоном.
Меня этот ее ледяной покой вымораживает.
– Ты меня игноришь?
Она на секунду задумывается, чуть склонив голову вбок.
– Да нет.
– А чего трубку не берешь?
– Так занимаюсь, – Карина неопределенно взмахивает рукой в сторону тренажерного зала. – Телефон в кабинете.
– Карин, это же не только сегодня. Ты меня уже три дня опрокидываешь.
Она поджимает губы.
– Так позвони блондинке и успокойся. Я занята.
Криво усмехаюсь, чувствуя, как внутри всё натягивается струной.
– А она тебе прям покоя не дает.
Карина тяжело, устало вздыхает. Вся ее напускная броня на мгновение дает трещину, и плечи чуть опускаются.
– Да, не дает, Вить. Потому что не могу так. Я понимаю, у нас не отношения, у нас просто секс. Но когда я на это соглашалась, думала, у нас будем только мы друг у друга. А теперь… каждый раз, когда думаю, что буду с тобой, я вспоминаю ее.
Смотрю на нее сверху вниз, впитывая каждое слово. Внутри поднимается странное, колючее чувство, которое я тут же пытаюсь задавить.
Усмехаюсь, засовывая руки в карманы джинсов:
– Ты влюбилась в меня?
Она снова вздыхает. Смотрит на меня не смущенно, а как-то… обреченно.
– Ты мне нравишься, Баженов, это да, – честно признается и от этого прямого попадания меня слегка ведет. – Без этого я бы с тобой не спала. Так что давай прекратим всё и не будем трепать друг другу нервы.
Где-то под ребрами вдруг резко, до спазма, сжимается тугой узел. Становится тяжело дышать, словно из легких разом выкачали весь кислород, а в груди разливается обжигающая, глухая боль.
Я стискиваю зубы, не понимая, что за херня со мной происходит.
Нужно бы к врачу сходить. Обследование пройти.
С чего вдруг так паршиво? Ущемленное мужское эго? Задетая гордость?
Бесит же, когда баба, которая тебя заводит, вот так просто берет и всё обрывает. Просто злит, что ситуация вышла из-под моего контроля, убеждаю себя, игнорируя то, как противно ноет где-то слева.
Ничего, переживу. Не сдохну.
Натягиваю на лицо свою самую равнодушную, непробиваемую маску.
– Хорошо, – бросаю так легко, будто мы только что обсуждали погоду. И, чтобы добить, чтобы показать, что мне вообще плевать, добавляю: – Заниматься у тебя могу продолжать?
Карина смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом.
– Конечно.
* * *
И вот, спустя два дня, прилетела ответочка, блять.
Приходит фото.
Карина. А по бокам от нее – два ублюдка, танцоры из местного клуба. Лично я с ними не общался, но рожи знаю – скользкие, смазливые, противные типы.
И как, скажите на милость, она с ними вообще связалась?
В груди снова вспыхивает это долбаное, удушливое чувство. Кровь тяжелыми толчками бьет по вискам. Я уже готов был звонить Руслану, который этим клубом управляет, чтобы узнать адреса этих уродов и поубивать их нахрен, как экран телефона гаснет и тут же загорается снова.
Входящий. Высветился номер Сони. Мы обменялись номерами еще на базе отдыха, она просила скинуть ей мои треки.
– Да?
– Вить… помоги, – раздается в динамике. Язык у нее заплетается, голос дрожит, срываясь на плач.
– Что случилось? Ты где? – мгновенно подбираюсь, напрочь забывая про танцоров.
– Я маме не дозвонюсь… и отец трубку не берет… – всхлипывает девчонка. – Я на дне рождения была у подруги, мама знает, но… Господи, как же фигово-то… Я не пью, никогда не пила, правда…
– Соня. Соня, соберись. Где ты? Адрес назови, я приеду.
Она сбивчиво, называет улицу и номер дома в спальном районе.
– Жди. Никуда не уходи.
Хватаю ключи со стола и срываюсь с места. Запрыгиваю в тачку и давлю газ в пол. Адреналин глушит злость. Какого хрена Карина не берет трубку, когда ее ребенку плохо?
Ах да, она же занята – позирует с клубными клоунами.
Скулы сводит от ярости.
Долетаю до нужного адреса минут за десять. Торможу у типовой многоэтажки, взлетаю по ступенькам на нужный этаж. Дверь в квартиру приоткрыта, оттуда долбит по ушам басами хреновая музыка. Толкаю дверь ногой и захожу.
Внутри – полный пиздец.
Дым коромыслом, воняет дешевым электронным куревом, сладким алкоголем и какой-то блевотиной. Подростки, лет по шестнадцать-семнадцать, кто-то дергается в коридоре, кто-то уже в отключке валяется на диване в гостиной. Бухие все в хлам.
Смотрю по сторонам – Сони нигде нет.
Хватаю за плечо какую-то размалеванную девчонку с пластиковым стаканом в руке.
– Соня где⁈ – ору сквозь грохот музыки. Она хлопает поплывшими глазами, глупо хихикает и мотает головой:
– Какая Соня? Не знаю такую…
Отшвыриваю ее с дороги. Иду по комнатам, заглядывая в каждый угол. На кухне – пусто, в спальне – какая-то парочка жмется по темным углам. Нету.
Подхожу к ванной, дергаю ручку. Закрыто. Стучу кулаком. Тишина. Отступаю на шаг, отвожу плечо и с силой бью подошвой кроссовка чуть ниже замка. Хлипкая межкомнатная дверь с треском распахивается и отлетает к стене.
Залетаю внутрь и замираю.
Сонька сидит на кафельном полу, привалившись спиной к унитазу. Бледная как мел, волосы растрепаны и прилипли к потному лбу. Дышит тяжело, судорожно сглатывая.
Присаживаюсь перед ней на корточки, внутри всё сжимается от какой-то тупой, тягучей жалости вперемешку со злостью на этих малолетних ублюдков.
– Ну ё-маё, Сонь, как же ты так?
Она с трудом поднимает тяжелую голову. Глаза расфокусированные, стеклянные, полные слез. Узнает меня.
– Вить… – шепчет еле слышно. – Я не пью… они мне в колу что-то подливали. Накрыло резко как-то.
По щеке у нее скатывается слеза.
– Верю, мелкая. Верю. Пошли от сюда. – хватаю ее на руки, а сам набираю номер полиции.
Глава 26
Женщина устроена до обидного просто. Кто бы там что ни заливал про тонкую душевную организацию, загадочность и непостижимую вселенную внутри нас – всё это полная херня. Базовая женская физиология и психика работают по смехотворно примитивному, выверенному эволюцией алгоритму.
Влюбить в себя женщину – даже ту, у которой броня в три пальца толщиной, независимость из всех щелей прет и абонемент к психотерапевту оплачен на год вперед – задача элементарная. Для этого не нужно быть принцем, миллионером или читать наизусть Бродского.
Нужно просто нажать на правильные кнопки.
Кнопка первая: будь рядом. Стабильно, предсказуемо, без эмоциональных качелей.
Кнопка вторая: делай ей хорошо. Качественно, с отдачей, так, чтобы отключался мозг и дрожали колени. Тело запоминает удовольствие куда лучше, чем уши – красивые слова.
Кнопка третья, она же – контрольный выстрел в голову: защищай ее детей. Это вообще читерство чистой воды.
Материнский инстинкт – это такая огромная, слепая зона в нашей системе безопасности. И когда мужчина, которому этот ребенок по крови вообще никто, вдруг встает перед ним бетонной стеной, решает его проблемы и укрывает от дерьма этого мира… Всё. Твои яичники дружно выбрасывают белый флаг, а мозг заливает таким количеством окситоцина, что сопротивляться бесполезно.
Но есть еще и четвертый пункт. Финалочка, закрепляющая результат намертво.
Это когда мужчина заботится о тебе в моменты твоего абсолютного, неконтролируемого днища. Например, когда ты не сексуальная кошечка в кружевном белье, а бледное, потное, жалкое нечто. Когда он стоит рядом, придерживает твои волосы и не морщится, пока тебя выворачивает наизнанку в унитаз после тонны выпитого алкоголя и групповухи, в которую ты влетела на тормозах собственного отчаяния и желания кому-то что-то доказать.
Я сижу на полу в ванной, привалившись спиной к холодной стиральной машинке, и смотрю в одну точку. В голове гудит церковный колокол.
А Баженов рядом.
Он не читал мне моралей. Не закатывал глаза, не спрашивал, какого черта я устроила этот дешевый спектакль. Он просто молча включил холодную воду, намочил полотенце и протер мое пылающее лицо. Так же молча всунул мне в дрожащие руки стакан с водой, дождался, пока я сделаю пару глотков, а потом просто подхватил на руки.
Я даже не сопротивлялась.
Болталась в его руках, как тряпичная кукла.
Он донес меня до спальни, сгрузил на кровать и стянул штаны, оставив в одной футболке. Укрыл одеялом.
Я смотрела на него снизу вверх, ожидая хоть слова – злого, насмешливого, укоряющего. Чего угодно. Но он лишь наклонился, оставил на моем лбу быстрый поцелуй – как печать поставил – выпрямился и вышел.
И всё это в абсолютной, звенящей тишине.
Только щелкнул замок входной двери.
На следующее утро наша квартира напоминала лазарет. Соньке, конечно, для профилактики влетело. Я честно попыталась включить режим «строгой матери-наседки», прочла лекцию о том, что нельзя пить из чужих стаканов, но на середине монолога мой энтузиазм разбился о приступ тошноты. В итоге мы обе капитулировали.
Весь воскресный день мы провели на диване в гостиной, как два выброшенных на берег кита. Обнимали бутылки с минералкой и жалели друг друга.
Болели с похмелья вместе: она – от детской наивности и подлитой дряни, я – от непроходимой взрослой глупости.
Идеальная семья, блин.
Но любое дно имеет свойство заканчиваться. Выжили. Воскресли.
Наступил понедельник. Рабочий день.
Я стояла у кулера, пытаясь влить в себя первую за утро чашку зеленого чая, когда в тренерскую ураганом влетела Ритка. Наш местный новостной агрегатор и внештатный агент разведки в одном флаконе.
– Карин, ты стоишь или падаешь? – с порога заявила она, сверкая глазами. – Держись за что-нибудь!
– Рит, давай без прелюдий, у меня голова еще со вчерашнего хрупкая, – поморщилась я.
– Во-первых, – она загнула палец с идеальным маникюром, – твой благоверный муж действительно разводится со своей грымзой. Официально. Заявление подали.
Я моргнула, переваривая информацию.
Откуда она, черт возьми, всё это узнает? Подкупает секретарш в суде? Спит с адвокатами? Новость о муже скользнула по мне как-то вскользь, не задев ни единой струны внутри. Разводится и разводится. Скатертью дорога обоим.
– Так, а во-вторых?
– А во-вторых! – Ритка победно взмахнула руками. – В нашем любимом клубе на выходных была эпичная драка. Деталей никто толком не знает, камеры чудесным образом именно в этот момент сломались. Но! Двоих танцоров, отмудохали так, что они сейчас в челюстно-лицевой отдыхают. Лица собирают по кусочкам.
Я поперхнулась чаем. Кашляя, уставилась на нее, чувствуя, как внутри стремительно холодеет.
– Кого?..
– Танцоров! – с упоением повторила Ритка. – Говорят, кто-то их подкараулил прямо у черного входа. Народ шепчется, что это чьи-то мужья прознали, чем их жены на приватах занимаются, и решили восстановить справедливость. Представляешь, какие страсти?
– А что за танцоры?
В груди больно стало. Хоть бы не Баженов. Хоть бы побили не его.
– Да мне почем знать, местные какие-то, – Ритка пренебрежительно отмахнулась, а потом придвинулась ближе и понизила голос до заговорщицкого шепота. – Тут еще шепчутся, что они типа… ну, извращенцы.
– В каком плане?
– Ну… напаивают женщин, подливают им какую-то дрянь в коктейли, а потом… – она многозначительно округлила глаза. – Сама понимаешь. Утаскивают в подсобки или еще куда, пока бабы в полном неадеквате. А наутро те даже вспомнить толком ничего не могут, стыдно в полицию идти. Говорят, они на этом деле давно собаку съели.
Я рассмеялась. Искренне так, в голос. Это не Баженов.
– Рит, ты фильмов пересмотрела, что ли? Какие подсобки? У нас в клубе секьюрити на каждом углу, там муха без пропуска не пролетит, не то что…
– Да при чем тут фильмы, Карин⁈ – Ритка обиженно поджала губы, злясь, что ее эксклюзив обесценивают. – Я тебе серьезно говорю! У нас Светка из абонентского с медбратом со скорой встречается. Он на тот вызов ездил. Говорит, когда их забирали, один там всё мычал сквозь выбитые зубы: «Мы ничего не успели, мы только вывели ее подышать». А у обоих лица в фарш. Кто-то их прямо у черного входа подловил.
Я закатила глаза, едва сдерживая тяжелый вздох.
Ритка в своем репертуаре.
Дай ей волю, она из сломанного ногтя распишет криминальную драму на три сезона для НТВ. Светка из абонентского, медбрат, какие-то «вывели подышать»… Классический испорченный телефон. Да я просто перепила, смешала то, что смешивать нельзя, и поймала вертолеты. А эти двое смазливых дурачков наверняка просто не поделили чаевые с кем-то из местных охранников, вот им и наваляли.
– Рит, – я миролюбиво похлопала ее по плечу. – Тебе бы сценарии писать, цены б тебе не было. Но пока Голливуд не звонит, иди-ка ты лучше работай. У меня через десять минут групповая по пилатесу, а там клиентки ждут не криминальных сводок, а упругих ягодиц.
Она фыркнула, пробормотала что-то про «вот всегда ты так, Фома неверующая», подхватила свой планшет и, гордо цокая шпильками, умчалась в зал.
Остаток дня пролетел в спасительной рабочей суете. Выпады, приседания, составление программ питания, дежурные улыбки. Мозг, занятый делом, милосердно отодвинул на задний план и похмелье, и новости о разводе мужа, и странное, щемящее чувство внутри от того, что Баженов с того самого сухого поцелуя в лоб так ни разу и не объявился.
Вечером, когда клуб уже опустел, я сидела в тренерской, переодеваясь. Стянула топ, устало растерла шею. Ритка сидела на соседней скамейке, болтая ногами, и скроллила ленту в телефоне.
В этот момент мой мобильный, лежащий на краю столика, коротко завибрировал.
Я потянулась к нему. На экране светилось одно новое сообщение. Отправитель: Мистер V.
Пальцы почему-то вдруг заледенели. Я свайпнула по экрану, открывая текст.
«Я улетел. Спасибо за потрясающий отпуск. Берегите себя, принцессы».
Три коротких предложения.
Я смотрела на этот текст, и мозг отказывался его обрабатывать.
«Улетел'. Как улетел?»
И вдруг меня накрыло. Так резко, без предупреждения, словно на грудь с размаху рухнула бетонная плита.
Вся моя хваленая броня, вся эта бронебойная независимость и уверенность, что я всё держу под контролем, разлетелась в пыль.
Воздух в раздевалке внезапно стал густым, как кисель. Я открыла рот, пытаясь сделать вдох, но легкие спазмом сжались, отказываясь принимать кислород.
– Карин? – Ритка подняла голову от телефона. – Ты чего?
Я попыталась ответить, но из горла вырвался только какой-то жалкий, надломленный хрип. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Боль в груди была такой острой, такой невыносимо реальной, будто мне наживую ломали ребра.
Я согнулась пополам, хватаясь руками за край скамейки, жадно хватая ртом воздух, которого катастрофически не хватало.
Перед глазами поплыли черные круги.
– Карина! Господи! – подруга в секунду оказалась рядом, упала передо мной на колени и жестко, сильно схватила меня за плечи, встряхнув.
– Эй! Смотри на меня! Карина, смотри на меня, кому говорю!
Я подняла на нее расфокусированный взгляд. Из глаз помимо моей воли брызнули слезы, ослепляя.
– Дыши, – скомандовала Ритка. Куда только делась легкомысленная сплетница? Сейчас передо мной был собранный, адекватный человек. – Давай, вместе со мной. Вдох. Глубокий вдох носом. Карина, давай! Раз, два, три…
Она положила мою руку себе на грудь, заставляя чувствовать ритм.
– Вдох… Выдох… Вот так. Еще раз.
Я судорожно втянула воздух. Он ободрал горло, как наждачка, но все-таки прошел в легкие.
– Что случилось? Сердце? Скорую?
Я замотала головой, утирая злые, горячие слезы тыльной стороной ладони.
– Нет, – прошептала, чувствуя, как меня колотит крупной дрожью. – Не скорую… Рит… он… улетел.
Она скосила глаза на лежащий на полу телефон со светящимся экраном. Закусила губу, всё поняв без лишних слов. Притянула меня к себе, прижимая мою голову к своему плечу, и стала укачивать, как маленькую.
– Тихо, тихо, моя хорошая. Дыши. Всё пройдет. Мужики приходят и уходят, а мы у себя остаемся. Подыши.
А я сидела вцепившись в нее, как утопающий в спасательный круг, и понимала страшную, неотвратимую вещь.
Дело было не в женской физиологии. Я просто влюбилась в него. По-настоящему, глубоко и, кажется, абсолютно безнадежно.
Глава 27
Чуть больше года спустя…
– Мам, мы едем на пару дней и вернемся, может, меня вообще не примут, – Сонька нервно теребит лямку своего рюкзака, переминаясь с ноги на ногу посреди комнаты.
На глазах моментально наворачиваются слезы.
Сама мысль о том, что моя девочка, моя совсем еще маленькая дочь покидает стены родительского дома, режет по живому, выкручивая внутренности. Но я держусь. Загоняю этот предательский ком обратно в горло и с силой застегиваю молнию на ее чемодане.
– Примут, куда они денутся, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и буднично.
Сонька хмурится, пытливо заглядывая мне в лицо.
– Говоришь как-то невесело. Ты не хочешь, чтобы я поступила?
Я выпрямляюсь, подхожу к ней и беру ее лицо в свои ладони. Большие пальцы ласково поглаживают ее скулы.
– Зайка моя. Ты самая умная, самая лучшая девочка. У тебя всё получится, если ты сама этого захочешь. Слышишь?
Она шмыгает носом и едва заметно улыбается.
В этот момент дверь приоткрывается.
– Карета подана, – заглядывает в комнату Игорь, звеня ключами от машины. – Едем?
Я перевожу взгляд на дочь. Та обводит свою комнату долгим, почти прощальным взглядом, тяжело вздыхает и, наконец, решительно кивает.
– Едем.
* * *
Москва. Июль.
Столичный аэропорт встречает нас гулом, суетой и духотой огромного муравейника. Вокруг снуют люди с тележками, по гладкому полу стучат колесики сотен чемоданов, из динамиков монотонно вещает женский голос.
Я пытаюсь сориентироваться, верчу головой, выискивая взглядом желтые таблички такси или указатели на Аэроэкспресс. Мозг лихорадочно выстраивает логистику: как добраться до гостиницы, где поужинать, во сколько завтра быть в приемной комиссии.
Делаю несколько шагов в сторону выхода, оборачиваюсь и понимаю, что дочь за мной не идет. Сонька замерла посреди зала прилета, игнорируя потоки обтекающих ее людей. Она вытянулась стрункой и чего-то жадно высматривает в толпе встречающих.
– Ты идешь? – спрашиваю я, повышая голос из-за шума.
– Да, подожди немного… – рассеянно бормочет она, даже не глядя на меня.
И тут ее лицо меняется. Напряжение спадает, глаза вспыхивают, а губы растягиваются в такой счастливой, сияющей улыбке, какой я не видела у нее уже очень давно.
Она просто разжимает пальцы. Дорожная сумка с глухим стуком падает на керамогранит, заставляя какого-то мужчину недовольно отскочить в сторону. А Сонька, не замечая ничего вокруг, срывается с места и несется прямо в толпу.
Я поворачиваю голову проследить за тем, куда она летит, и…
И мир вокруг просто выключается. Звук пропадает.
У меня перехватывает дыхание так резко, будто легкие пробили насквозь.
Меня снова накрывает.
Та самая бетонная плита, что рухнула на меня больше года назад в тренерской, возвращается, придавливая к полу.
Там, впереди, возвышаясь над снующими мимо людьми, стоит он.
Широко, уверенно разводит руки в стороны, ловя в объятия с разбегу влетевшую в него Соньку. Знакомый разворот плеч, спокойная, нерушимая стать.
Баженов.
Я не двигаюсь.
Не моргаю.
Кажется, даже не дышу.
Воздух просто застрял где-то в горле острым, царапающим комком, и легкие забыли, как функционировать.
Я смотрю, как он бережно обнимает мою дочь, как чуть наклоняется к ней.
Они о чем-то говорят. Сонька оживленно жестикулирует, улыбается так искренне и светло. А потом она оборачивается в мою сторону.
И Виктор поднимает взгляд.
Шум аэропорта превращается в глухой, неразборчивый гул.
В эту секунду мне хочется просто провалиться сквозь пол. Раствориться. Исчезнуть навсегда.
Потому что на меня лавиной обрушивается весь этот прошедший год.
Год, на протяжении которого я заново училась дышать без него.
Господи, как же меня ломало.
Я выла по ночам в подушку, закусывая край наволочки до крови на губах, чтобы Сонька не услышала из соседней комнаты.
Боль была такой физически ощутимой, что по утрам казалось – у меня переломаны все ребра.
Ритка буквально вытаскивала меня за шкирку из этого персонального ада. Она врывалась ко мне без стука, вытаскивала из кровати, заливала в меня литры кофе и вина, заставляла краситься и идти на работу.
Она не дала мне превратиться в тень.
И, как ни странно, в тот период меня спас Игорь.
Мой бывший муж, который понятия не имел, что со мной происходит. Он не знал, что мать его ребенка подыхает от тоски по мужчине, который молча ушел, даже не попрощавшись.
Игорь просто… был рядом.
Взял на себя половину бытовых проблем, возил Соню к репетиторам, чинил текущие краны, рассказывал какие-то дурацкие истории. Его спокойное присутствие и забота о дочери создавали для меня каркас, за который я могла держаться, когда земля уходила из-под ног.
Я думала, что справилась.
Думала, что отболело, затянулось глухой коркой. Какая же я наивная идиотка.
Оказалось, достаточно просто увидеть его – этот разворот плеч, этот тяжелый, спокойный взгляд, – чтобы швы разошлись, и всё внутри снова закровоточило.
Виктор что-то говорит ей, и они вместе направляются ко мне.
Шаг.
Другой.
Сердце колотится о ребра так отчаянно, словно загнанная птица.
Сбежать.
Боже мой, как же я хочу сбежать.
Клянусь, каждая мышца в моем теле вопит о том, чтобы развернуться прямо сейчас, бросить чемодан, документы, всё на свете – и рвануть к выходу. Смешаться с толпой. Скрыться. Только бы не стоять здесь, только бы не смотреть ему в глаза, чувствуя, как земля уплывает из-под ног.
Делаю судорожный вдох, впиваясь ногтями в ладони. Но ноги словно приросли к полу.
Я стою и жду.
Он останавливается в метре от меня.
– Привет.
И смотрит. Смотрит. Смотрит так, что хочется закрыть лицо руками. Взгляд тяжелый, цепкий, сканирующий каждую черточку моего лица.
– Ты изменилась.
– Постарела? – выпаливаю раньше, чем успеваю прикусить язык. Защитная реакция срабатывает быстрее инстинкта самосохранения.
Он тихо смеется. Бархатный, грудной звук, от которого у меня внутри всё переворачивается, делает сальто и стягивается в тугой, болезненный узел.
– Похудела, волосы отрезала. Тебе идет.
– Худоба или стрижка?
– Стрижка.
Боже, как же неловко. Воздух между нами можно резать ножом – настолько он густой и искрящийся от напряжения. И, кажется, эту давящую неловкость чувствую не только я, но и он.
Виктор переводит взгляд на мою дочь, явно пытаясь разрядить обстановку.
– Ты из матери все соки выжала? Она и так стройняшкой была, а сейчас совсем кожа да кости.
Сонька поджимает губы. Смотрит на него серьезно.
– Она долго болела.
У меня подкашиваются колени.
Одному богу известно, как я в этот момент устояла и не грохнулась в обморок.
– Болела? – голос Баженова моментально меняется. Из него пропадает ироничная хрипотца, тон становится жестким и встревоженным. – Что-то серьезное?
– Да, – невозмутимо продолжает сдавать меня дочь. – Сердце. Но сейчас всё в порядке. Да, мам?
Она поворачивается ко мне. А я сглатываю острый ком в горле и могу только судорожно, деревянно кивнуть.
Мое «больное сердце» сейчас колотится о ребра так, что готово проломить грудную клетку.
– Сердце? – Баженов хмурится. Между его бровей пролегает глубокая, резкая складка.
– Да. Как ты и сам знаешь, мне давно не восемнадцать. Сорок не за горами. Возраст, сам понимаешь: давление, сердце шалит, суставы на погоду крутит…
Я пытаюсь шутить. Жалко, нелепо, отчаянно цепляясь за остатки своей гордости.
Но Виктор не улыбается.
Он не отрывает от меня пронзительного взгляда еще пару секунд, а затем медленно переводит его на Соньку.
– Ты не говорила, что мама болела.
Я задыхаюсь.
Буквально давлюсь воздухом, чувствуя, как глаза лезут на лоб от осознания услышанного.
– Вы общались⁈
Но Сонька мастерски меня игнорирует. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.
– Мы так и будем тут стоять или поедем? – как ни в чем не бывало спрашивает она.
Виктор коротко кивает. Молча сгребает в свои огромные ладони ручки обоих наших чемоданов, разворачивается и уверенным, широким шагом направляется к выходу. Толпа перед ним словно сама расступается.
Нам не остается ничего другого, кроме как пойти за ним.
Я пристраиваюсь рядом с дочерью, хватаю ее за локоть и шиплю сквозь зубы, стараясь, чтобы мой голос потонул в шуме аэропорта и не долетел до спины идущего впереди мужчины:
– Зачем ты так?
Она не сбавляет шага, смотрит прямо перед собой, но отвечает.
– Потому что я люблю тебя. И видеть не могу, как ты страдаешь.
– Я не…
Сонька резко останавливается, поворачивается ко мне.
– Я уже не ребенок, мам. И я вижу, что ты делаешь. Ты не любишь отца, а он… – она запинается – Пиявка.
– Соня!
– Нет, мам. Это так. Раньше я бы была очень рада, если бы вы сошлись, но сейчас… Боже, мам! Ты и в зале суетишься, и у него в офисе! Ты опять всё на себе тянешь. А он только приносит эти свои долбаные отчеты, и приносит, а ты до утра сидишь, разбираешь их, чтобы у него всё хорошо было. Убиваешься ради него. А он даже «спасибо» не говорит!
– Твой отец…
– Да-да, хороший человек, – горько и саркастично перебивает Сонька, закатывая глаза. – И я его люблю. Но ты думаешь, я не знаю, как о Вите отзываются отец и бабушка? Я всё слышу, мам. И знаю, что это неправда. Он мне нравится. А ты… не знаю, просто пока вы «дружили», ты была счастливой. А когда он уехал, ты развалилась.
Я замираю, снова забыв, как дышать, и со страхом кошусь в сторону выхода, где нас ждет Виктор.
– Он знает? – едва слышно, одними губами выдыхаю я.
Сердце обрывается куда-то в желудок.
Сонька уверенно и отрицательно качает головой.
– Это ваши дела, и лезть туда я не буду. Но, мам… пока мы будем здесь, поговорите. Даже если ничего не получится, хотя бы ты будешь спокойна и начнешь жить дальше.
Я смотрю на нее во все глаза. На эту высокую, красивую девушку перед собой, которая каким-то немыслимым образом оказалась мудрее меня. Которая весь этот год всё видела, всё понимала и молча переживала за меня, пока я думала, что успешно играю роль «сильной женщины».
Горячий комок снова подступает к горлу.
– И когда только ты стала такой взрослой?
Сонька пожимает одним плечом. И вдруг ее серьезное, сосредоточенное лицо светлеет, губы растягиваются в легкой, лукавой улыбке.
– Вся в мать.
