Текст книги "Измена. Счастье вопреки (СИ)"
Автор книги: Катя Лебедева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Глава 47
Глава 47
Аня
– Витя, ну не молчи же ты. Что произошло? Кто тебе позвонил? – хватаю мужа за руку, когда он сбрасывает вызов и молчит уже несколько минут.
Мне вообще то нервничать нельзя, а глядя на его безжизненное лицо, мне самой плохо. Я не могу вот так спокойно сидеть и смотреть, как бы то ни было, мы не чужие друг другу люди. Мы восемнадцать лет вместе, восемнадцать лет в браке, плюс отношения.
Да, у нас скоро подойдет тот момент, когда вместе дольше, чем порознь, а он вот так сейчас снова отстранился, ушел в себя, замкнулся. Да, я понимаю, что ему, возможно, надо успокоиться, надо привести мысли в порядок, собрать все в кучу, взять эмоции под контроль, чтобы все мне объяснить, но я женщина, я не могу так долго ждать. Каждая секунда, как разряд тока, как жуткий импульс.
Но я не говорю больше ни слова, я дарю ему свое тепло, держу за руку и жду, а главное смотрю с дикой надеждой. Но вот он не смотрит в мои глаза, он смотрит вперед и сжимает телефон с дикой силой. Господи, ну только бы не самое страшное.
Да, я понимаю, что Сергею Павловичу не так долго осталось, но не вот сейчас же? Они ведь еще даже не встретились, не поговорили, так не должно быть, не должно быть. Если это действительно случилось, то сейчас у мужа на сердце такой груз ляжет. Господи, пожалуйста, прошу, пускай все обойдется, пускай они успеют встретиться и поговорить.
Как же сложно вот так сидеть и молчать. Чувствую себя какой-то беспомощной. Мне бы сказать ему какие-то утешительные слова, а я молчу и просто держу его за руку.
И все же это возымело определенный эффект, потому что в какой-то момент мою ладонь накрывает его. Через этот жест он без слов благодарит меня за эту поддержку, за это неравнодушие. Один простой жест, но столько в нем всего, столько он всего нам говорит, не передать словами.
Наверное, такая связь, такое взаимопонимание, появляется в парах лишь с годами, когда все привычки известны, когда чувства, реакции уже предсказуемы. И да, он мне изменил, это было чем-то из ряда вон, но все же, мы ведь говорили друг за друга предугадывали какие-то реакции. Мы никогда не были чужими друг другу.
– Он в больнице, – три слова, и это не те три слова, которые мечтает услышать каждая женщина. Витя говорит их с болью в голосе, с тяжестью на сердце, и все также не смотрит на меня, но продолжает накрывать мою ладонь своей.
– Тогда чего мы ждем? Поехали, не стоит терять время.
Говорю ему, потому что чувствую, каким бы сильным и смелым он не был, на эту поездку может не решиться, вот просто взять и не решиться, потому что она слишком тяжелая, слишком значимая и важная, а самое главное, болезненная.
– Вить, он твой отец, он очень хотел с тобой о чем-то поговорить. Поехали, тебе и самому потом станет легче. Может быть, сначала и будет больно, но точно потом станет легче, – говорю ему все это, на что он усмехается.
В нем есть некий скепсис, но в то же время чувствую, как напряжение начинает потихоньку отступать, медленно, но все же отступать.
Мы сидим так еще какое-то время, пока он не перекладывает иначе наши ладони, пока не переплетает пальцы и не встает, утягивая меня за собой.
– Поехали, – не приказывает, не командует, а просто говорит это, и я послушно встаю за ним. Сейчас ему очень нужна поддержка, родной человек рядом. Я буду с ним рядом, потому что мы все же не чужие.
Мы быстро говорим Максиму, куда поехали, чтобы он не волновался. Сын порывается поехать с нами, причем он прикрывается желанием защищать меня от нападок бабушки, но я вижу по глазам, тоже беспокоится, беспокоится он за своего деда.
Ну почему мужчины в этой семье такие неспособные в открытую говорить, что их беспокоит, и что им действительно важно, вечно замыкаются в себе, что-то там переживают, надумывают. А ведь все намного проще, если бы они были проще, всем бы стало легче жить, и меньше было бы вот этих недопониманий, ссор и так далее.
Но что уж поделать, какие есть, других не будет. Мне остается только принимать их, любить такими, какие они есть.
Дорога до больницы выдается долгой, тяжелой. Я говорю мужу какие-то общие фразы, понимаю, что от них не легче, но я не хочу, чтобы он замыкался, и в тишине утопал в собственных мыслях. Лучше уж пусть раздражается от моего назойливого внимания.
В больницу заходим напряженные до чертиков. Девушки в регистратуре сразу сообщают номер палаты и облегченно выдыхают. Похоже, Сергей Павлович устроил им здесь светопредставление. Хотя, кто знает, может быть, я и ошибаюсь, и вел он себя здесь вполне прилично.
Ладно, не хочу забивать себе этим голову. Главное, что мы легко находим нужную палату, и, конечно же, одиночную, самую шикарную.
Вот только едва мы входим и успеваем заметить свекра: бледного, осунувшегося и с капельницей в руке, и рядом с ним Мирославу и Маргариту Рудольфовну, как последняя срывается с места и бросается на нас. Но, к счастью, Витя успевает закрыть меня с собой.
Вот только бросилась она не на меня, а бросилась она как раз-таки на мужа.
– Ненавижу тебя, тварь, ненавижу, чтоб ты сдох! Как же я тебя ненавижу, если бы ты только знал. Я тебя выродка приняла, от своей дочери отказалась, потому что он этого захотел и что теперь? Радуйся, скотина. Радуйся, тварь. Ты все равно победил, как бы я не старалась.
Глава 48
Глава 48
Аня
– Успокойся, ты не в себе. Что ты несешь? – перехватив ее руки, и немного встряхивая, начинает Витя, а я понимаю, что что-то здесь все равно не так.
Слишком ее слова жестокие и вполне себе неадекватные, ненормальные. В них скрыт ужасный смысл, и я очень надеюсь, что ошибаюсь в нем.
– Не смей мне указывать, выродок. Я тебя с самого первого дня ненавидела. Ты был тем, кто испортил всем жизнь, но этот старый кобель любил тебя, и все только для тебя. Он и мать твою ненормальную до сих пор любит, раз тебе все оставил, а не мне. Ну ладно, родила я не от него, заставил он меня отказаться от нее, – и машет рукой за свою спину. – Но я всю жизнь это терпела. Я всю жизнь мучилась, а в итоге что?
– Да что ты несешь, успокойся. Аня, позови врача, она, кажется, не в себе, – чуть повернув голову, говорит уже мне последние слова, и в этот момент мы все слышим, как начинает закашливаться Сергей Павлович, просыпаясь от дикого крика своей жены.
– Что у вас происходит? – сонным и немного охрипшим голосом говорит он, а мы все стоим, никто не знает, что делать, потому что Маргарита Рудольфовна действительно сошла с ума.
– Все хорошо. Ты об этом со мной хотел поговорить? – отпуская руки матери, говорит муж и начинает идти к своему отцу, показывая на пространство палаты, явно намекая на болезнь.
– Об этом, об этом он тебе хотел рассказать, покаяться. И только сейчас я поняла, почему так торопил встречу. Я еще и думала, что это он за гоношился с тобой помириться, а вот в чем дело. Вообще, знаешь, Сережа, ты просто сволочь.
– Марго, прекрати. Я тебе уже все сказал и скажи спасибо, что оставляю хотя бы это, – пытается приструнить ее свекр, но только ничего у него не выходит. – Я тебе уже все сказал, документы ты все получила, подписи поставила, а теперь уходите, уходите обе. Я вообще не понимаю, зачем вы здесь остались.
Вот он, вполне себе такой знакомый тон. И еще эти мужчины будут говорить, что они не родственники, отрекутся друг от друга? Да как же, даже сейчас весь такой слабый на больничной койке, Сергей Павлович остается таким же жестким и непреклонным, таким же, как Витя.
– Вы еще об этом пожалеете: и ты, и твой сын, я тебе обещаю. Мирослава, вставай, мы уходим, – бросает все это свекровь, а я не понимаю, все же, что происходит.
Догадываюсь, но не понимаю. Не хочу понимать. Не могу поверить в это.
– А ты, Витя, тоже не расслабляйся, ты столько крови из меня выпил, и что теперь?
– Марго, если ты не сделаешь все то, что я тебе сказал, поверь, я тебя и с того света достану. Не вынуждай меня.
Но эта женщина лишь фыркает и, схватив недолюбовницу мужа за руку, вылетает с ней из палаты и даже плечом меня из принципа задевает, но, к счастью, я стою рядом со стеной и успеваю опереться на нее, чтобы не упасть. Витя увидев это, хотел подхватить, но я остановила его жестом, потому что все в порядке.
– Простите, что вы все это увидели. Она должна была уже давно уйти. Не знаю, зачем осталась и чего ждала, – извиняется Громов старший, и, если я ему сочувствующе улыбаюсь, то вот что делает Витя, я не вижу. Он стоит ко мне спиной.
– Шансов никаких ни здесь, ни за границей? – вместо ответа, спрашивает муж, и я понимаю, что да, не ошиблась, он действительно переживает.
– Нет, сын, это вопрос времени. И раз уж вы оба здесь, я бы хотела рассказать тебе кое-что. И ты, Ань, прости, но я думаю, тебе тоже стоит это услышать, правда, не знаю зачем, – виновато улыбнувшись, продолжает свекр.
– Если ты о матери, то не обращай внимания. Она просто в шоке, и я уверен, у нее сознание помутилось. Какая дочь, какой отказ? Все это глупости.
– Нет, Витя, не глупости, – сокрушаясь, отвечает Сергей Павлович.
– Что? – одновременно с мужем спрашиваем, и кажется, в отличие от меня, муж действительно отверг в первую же секунду мысль о том, что она не его мать.
– Да, Марго не твоя мать. Когда мы с ней познакомились, у меня был ты на руках. Твоя настоящая мать умерла во время родов. Я остался один с младенцем на руках, а Марго тогда была медсестричкой в роддоме, нашла к тебе подход, и я как-то не заметил, как она вошла в мою жизнь со своей помощью, и я решил, раз уж ты ее принял, почему бы и нет?
Иду, придерживаясь стены и сажусь на стул у стены, чтобы не упасть от шока. Одно дело предполагать, другое – знать.
– Она долгие годы хорошо ухаживала за тобой. Меня все это устраивало. Мы с ней даже сблизились, но я никогда ее не любил. Я не смог ее полюбить. Да, я ее всем обеспечивал. Да, я проявлял участие в ее жизни и никогда не отказывался помогать ей ни в чем.
Слова даются мужчине с трудом, но он все же продолжает, а я замечаю, как его глаза начинают блестеть от непролитых слез.
– Вот только, когда не получив от меня той самой любви, она загуляла и забеременела, я заставил ее пойти на аборт. Вот только она сказала мне, что сделала, а потом я увидел, как у нее растет живот, и после этого, я заставил ее написать отказ от ребенка.
Это было очень жестоко, очень. Неудивительно, что Маргарита Рудольфовна так обозлена на жизнь, но все же это ее не оправдывает.
– Я не хотел, чтобы моей наследницей стал человек, который не имеет ко мне никакого отношения. Марго тогда злилась на меня, но потерять деньги боялась намного больше, чем ребенка. Я понимал, что вина моя, но не мог я ее полюбить, не мог, а она изначально приняла мои условия.
Какие бы условия он не выдвигал, было глупо рассчитывать на ее покорность до конца жизни
– В тумбочке, в верхнем ящике, ты найдешь все документы, которые я хотела передать тебе и среди них кладбище, где похоронена твоя мать. Я уже вряд ли там появлюсь живым, но очень хочу, чтобы меня похоронили рядом с ней.
Грудь спирает, тянусь к воротнику и расстегиваю верхние пуговицы. Мужчина ничего не сказал о матери Вити, но по одному этому желанию понятно, насколько он любил ее.
– Я понимаю, мы с тобой не ладили, и я во многом перед тобой виноват, но, надеюсь, ты исполнишь мою последнюю просьбу и сможешь когда-нибудь простить за то, что скрывал от тебя правду. Ты действительно был привязан к Марго, и я не хотела разрушать твой мир.
Не возьмусь судить. Как бы он не поступил, итоги были бы равнозначно ужасными.
– Тем более до последних нескольких месяцев она не показывала свою неприязнь к тебе. Я искренне думал, что она не затаила злобу, а оказалось жестоко ошибся, и мне жаль, что все так вышло. Прости меня.
Глава 49
Глава 49
Аня
– Ну что, как там, дедушка? Что случилось? – едва переступаем порог дома, Максим, продолжая сбегать по лестнице, сразу засыпает нас вопросами.
Пытаюсь дать жестом понять сыну, что сейчас не до него, что ему лучше отступить, но он не видит меня, он смотрит лишь на отца, который подавлен всеми этими новостями.
Еще бы, в один день узнать и о скорой смерти отца, и о том, что его мать не мать. Это очень тяжело, и мало ли что ему сорок лет, он тоже живой человек, и нервы у всех могут сдать.
– Максим, давай завтра об этом поговорим. Уже очень поздно, иди ложись, я тебя очень прошу, – говорю сыну, когда он подбегает к нам.
– Дедушке недолго осталось быть с нами, если хочешь, можешь завтра поехать к нему в больницу, или тебя отвезут, – немного отстраненным голосом, одновременно со мной отвечает муж.
Я вижу, как тяжело дается ему каждое слово, вижу, что хочет сказать, но не может. Сейчас в нем борются два желания, и они убивают его изнутри, разрывают. Нужно срочно отправить Максима наверх и поговорить с Витей, успокоить.
– Что? Дедушка умирает? Вы не шутите? Мааам, – протяжно зовет меня Максим, и наконец-то обращает на меня внимание, а все, что я могу, это кивок. – Нет, вы шутите. Вы же шутите. Он же здоровый мужик.
– Нет, Максим, мы не шутим, – опережаю Витю, глажу сына по плечу и понимаю, что оба моих мужчины выбиты из колеи.
И вот она, та самая важная роль женщины, не дать им скатиться в уныние. Сейчас я должна быть сильной, чтобы они оставались сильными потом до конца. Не то, чтобы они сами не справились, скорее моя задача сохранить в них любовь и доброту.
– Иди наверх, я к тебе поднимусь. Мы сейчас с папой немного поговорим, и я приду, правда.
– Я никуда не пойду. О чем вы еще будете говорить, кроме как о дедушке? Нет, я остаюсь. Я никуда не пойду. Никуда.
– Максим, правда, оставь нас. Мы сейчас поговорим и потом оба к тебе придем. Пожалуйста, сын, – молю его, и тут Макс сдается.
Вижу, как тяжело ему становится дышать, но он все же согласно кивает и уходит. Как жаль, очень-очень жаль, что все так получилось, но я не знаю, что еще мы могли сказать, что мы должны были сделать.
Сын поднимается по лестнице, громко хлопает дверью своей комнаты, и вместе с этим хлопком, мы вздрагиваем, и Витя идет на кухню, а я семеню следом. Муж достает из шкафа стакан и наливает ледяную воду из-под крана, залпом ее выпивает, и мне, только глядя на него, становится резко холодно. Терпеть не могу такую воду, это ужасно.
– Он хотел, как лучше, Вить. Его можно понять, – закрыв за собой дверь, говорю это мужу. Он усмехается, наливает второй стакан. – Он остался один с тобой на руках. Да, это сейчас жестоко прозвучит, но разве она недостаточно тебе дала? Неужели была действительно такой плохой матерью?
– Была, Аня, была. Просто раньше я это списывал на свой тяжелый характер, ведь она часто подчеркивала, что я весь в отца, а я видел, каким был отец, и поэтому просто смирился. Вот только, оказывается, на самом деле она меня ненавидела, – с болью бросает в мою сторону.
Понимаю, что ему тяжело, но все равно мне тоже больно от его слов.
– Теперь я понимаю, к чему были эти постоянные придирки. Понимаю, почему она все время грозилась отправить меня в какой-нибудь спец интернат. Она вымещала таким образом, на мне свою боль. Я не помню, понимаешь, не помню от нее материнского тепла и ласки, но просто считал, что, ну вот так сложилось, и я такой тяжелый ребенок и должен ее любить.
Усмешка пропитала каждое его слово, и понятно, как ему на самом деле больно. Но он не показывает этого.
– На самом деле любить было некого, некого, Аня, понимаешь? И он тоже хорош. Вообще не понимаю, зачем он так сделал. Папка эта еще дурацкая.
О да, кстати, папка, я совсем о ней забыла. Она так и осталась лежать в машине вместе со всеми фотографиями, которые Сергей Павлович скрывал.
Витя побоялся, а может быть, действительно пока не готов был увидеть настоящую мать, а я и не настаивала, пока мы ехали, но уверена, однажды он и кассеты посмотрит, и фотографии, и все обязательно поймет.
Конечно, мне бы хотелось, чтобы это произошло раньше, но почему-то кажется, что это случится поздно. Но, в любом случае, они поговорили, выслушали друг друга, высказались. Они даже успели поругаться в больнице так, что пришли врачи и выставили нас за дверь.
Но почему-то мне кажется, что сегодня они сделали огромный шаг друг другу, даже если больше и не поговорят, на душе у каждого полегчало.
– Я не прошу тебя ее прощать, не прошу тебя ее понимать, я прошу тебя помириться с отцом. Ему не так много осталось, и он действительно обо всем сожалеет, ведь порой осознание приходит к нам слишком поздно. И вот в эти самые поздние моменты, тяжелее всего, когда ты просто не знаешь, как, не знаешь и боишься подобрать не те слова.
Не понимает он моих слов, но это больше похоже на отрицание происходящего, и сейчас нельзя ни в коем случае отступать, как бы не хотелось.
– Вы же два упертых барана, ужасных барана, которые никогда не извиняются, и признают ошибки лишь в своей голове. Наедине с собой вы многое можете сказать, но вот так глаза в глаза друг другу... Вы оба должны сделать этот первый шаг. Он сделал, он был готов, а ты закрылся.
– Ты сейчас на чьей стороне? – резко поставив стакан, да так, что из него часть воды выплескалась, забрызгав столешницу, рычит муж. – На его? Тебе его так жалко стало, сердобольная моя? А вот мне нет. Он заслужил все это за все то, что сделал. Я еще не знаю почему… мать умерла, – на слове мама, он запинается. Еще бы слишком все это оглушительно.
Витя замыкается. Я вижу, как сейчас он закрывается от меня, и желая еще что-то сказать, он все же останавливается, поворачивается ко мне спиной.
Его спина напряженная, и он засовывает руки в карманы брюк. Надо что-то делать. Смотрю на него и не понимаю, что.
Тяжело вздыхаю, решаюсь на один такой простой понятный жест.
Подхожу к нему со спины, прижимаюсь щекой к его лопаткам, обнимаю за талию, на что он тяжело вздыхает, и я понимаю, что делаю все правильно. Именно этого ему сейчас не хватает. Я понимаю, что не хотела бы, чтобы все закончилось вот так.
Глава 50
Глава 50
Аня
– Знаешь, я теперь понимаю, зачем они все это сделали, – спустя не знаю сколько времени, начинает говорить муж, а я все также продолжаю обнимать его.
Раз он не убирает руки, значит, ему очень важно чувствовать, что я рядом.
– Я ведь изменил тебе от обиды. Мен бесило, что ты стала слишком много внимания уделять своей карьере, ушла в преподавание, и начала меньше обращать внимания на меня, – что?
Не было такого. Не было. Не помню такого. Да, он просил меня поехать с ним, но не настаивал. И карьеру я никогда не выводила на первый план. Просто тогда действительно не могла сорваться. Приехала проверка и мне нужно было помочь на кафедре.
– Я ведь никогда не хотел, чтобы ты так зашивалась на работе, хотел, чтобы была счастлива, развивалась и любила, просто любила. Но на деле же мне стало дико тебя не хватать. Я разговаривал с тобой, просил тебя, но ты не слушала меня.
Неправда. Неправда! Я никогда не игнорировала его просьб.
– Как же они все четко рассчитали. И бармен тот с задушевными разговорами и бесконечными добавками, и раскрутка нужных шестеренок души. И вот к чему все это привело.
Ладно, сейчас не до этого. Я узнала его видение, узнала, что стало толчком и смутно, как все произошло, и мне вроде легче становится, и в то же время не чувствую какой-то дикой радости. Наверное, потому, что все случилось именно вот так, при таких обстоятельствах.
Я так надеялась, что, когда все узнаю, почувствую облегчение. Но не вышло, увы, это все зависит не от нас. Уверена, дальше мы с этим всем разберемся. Сейчас ему важно выговориться, а еще мне интересно узнать, почему, что ему становится понятно.
– Раз она не была моей матерью, а Мирослава ее дочь, от которой ей пришлось отказаться, и отец угрожал ей, что ничего не получит в наследство, то она решила пристроить дочь в семью. Мы не родные друг другу, не имеем ничего общего. Эта женщина и ее дочь, оказались бы в дамках.
Вот он о чем. В этом вопросе, да, Маргарита Рудольфовна просто оказалась очень коварной женщиной, которая играла лишь в одни ворота, в свои. Вот только о каких дамках идет речь? Но не перебиваю его, понимаю, что сейчас сам продолжит.
У него неравнодушный голос, и это главное. Значит, он не замыкается в себе, а переживает все это, позволяет всей этой ситуации пройти сквозь него. Мне кажется, в такие моменты это очень и очень важно.
– А еще, она бы сделала больно отцу, отомстила очень изощренным образом.
О да, Сергею Павловичу она бы по любому сделала очень больно. Я не могу поверить, что ей удалось столько лет скрывать от него правду. Не могу поверить, что столько лет она следила за своей дочерью, помогала ей, глядела, как она растет в детском доме и ничего не делала.
Не знаю, как бы поступила на ее месте, но, мне кажется, отказаться бы от ребенка не смогла бы. Но, похоже, она настолько сильно любила деньги, что смогла ими заглушить совесть и откупилась ими от Мирославы. И даже любовницу несостоявшуюся становится немного жаль, но все же подлости это их не отменяет, и простить их я никогда не смогу за этот кошмар, который они нам устроили. Не смогу.
Да и вряд ли кто-то смог бы понять и простить. Только очень святой человек, а я не святая, и близко не святая. Все, что я могу это. Просто тихо перебеситься, и пожелать никогда не видеть, и не слышать этих людей. Вот никогда и ни за что.
Я их не прощу, я просто забуду и постараюсь отпустить всю эту ситуацию, ведь человеком надо оставаться. В любой момент жизни, при любых обстоятельствах, я боюсь, что если поддамся этой ненависти к свекрови и ее дочери, то потеряю себя.
– И, похоже, они просчитались, когда устроили этот спектакль тогда в ресторане, и он решил сделать экспертизу. Но, знаешь, все же становится немного легче от того, что он не принимал в этом участия.
Вот здесь я с ним согласна. Действительно становится легче, потому что мне не хотелось до конца верить, что Сергей Павлович настолько ужасный человек, а тут вся эта ситуация немного обелила его, можно сказать, в наших глазах.
– Прости, что ты все это тоже услышала, и я на тебя сорвался. Я не имел на это никакого права, – он поворачивается в моих руках и обнимает меня в ответ. – Как ты себя чувствуешь? Живот не болит, все хорошо?
А вот он и прежний Витя. Кажется, он окончательно пришел в себя и нет, не успокоился, но взял эмоции под контроль. Ладно, главное, что он в принципе не замкнулся.
– Со мной все хорошо, не волнуйся, и знаешь, для меня эта ситуация тоже оказалась очень полезной, и я рада, что все это услышала и увидела. Поэтому не извиняйся. Да и тебе в любом случае не за что извиняться. Это уж точно не твоя вина.
Говорю ему это все, глядя в глаза, и чувствую, как напряжение постепенно отпускает его.
– Прости меня за все, Ань. Я был дураком и сегодня очень многое понял. Особенно понял одну такую вещь, что зря все это время держал тебя в жутком напряжении и давил, подавлял. Я не имел на это никакого права. Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за это, а еще за измену. Я искренне надеюсь, что однажды ты поймешь меня и сможешь простить. В любом случае, я без тебя не смогу.
У меня на глазах слезы наворачиваются. Понимаю, что, несмотря ни на что, мы оба оказались жертвами обстоятельств и просто не ожидали удара с этой стороны. После рассказа Вити я в принципе не знаю, как оценивать степень его вины. Не знаю.
– Я пока ничего не готова тебе сказать, Вить. Сейчас это слишком сложный вопрос. Давай оставим его на потом, – муж понимающе кивает, а потом наклоняется и целует в макушку.
