Текст книги "Поймать мотылька (СИ)"

Автор книги: Катерина Черенева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 16.1. Точка невозврата

Часы на моём мониторе показывали почти девять вечера. За огромными панорамными окнами офиса город уже давно зажёг свои огни, превратившись в россыпь далёких, холодных, равнодушных бриллиантов. Внутри же, в этой стеклянной башне, царила густая, почти вязкая тишина, нарушаемая лишь утробным гудением серверов в подсобке и почти бесшумным щелчком наших клавиатур, похожим на тиканье детонатора. Все ушли домой несколько часов назад. Остались только мы, запертые в коконе из стекла, бетона и неонового света.

Срочный проект – слияние данных для нового инвестиционного раунда – оказался той самой безупречной, уважительной причиной, которая позволила ему задержать меня. «Верескова, это не займёт много времени, конечно, вам будут оплачены сверхурочные», – бросил он в шесть вечера, и я, разумеется, согласилась. Я бы согласилась, даже если бы он попросил меня пересчитать все звёзды на ночном небе.

Но время шло, а мы всё сидели в его кабинете, склонившись над одним огромным монитором. Я – на придвинутом стуле, он – в своём массивном кожаном кресле-троне. Между нами было не больше тридцати сантиметров. Тридцать сантиметров пустоты, которая гудела и вибрировала, как оголённый высоковольтный провод. Я чувствовала обжигающее тепло, исходившее от его плеча, и ловила себя на том, что неосознанно дышу в такт с ним. Вдох. Выдох. Воздух был пропитан запахом его парфюма, теперь того самого, который окружил нас в тот самый день в лифте – терпким, древесным, с нотками чего-то холодного, как металл после дождя. Запах, который уже стал частью моего подсознания.

– Верескова, – выронил он неожиданно тихо, – я знаю, не могу вас об этом просить. Как вы отнесётесь к тому, что мы с вами перенесём работу в мой домашний кабинет? Там будет комфортнее, проще будет отвезти вас домой потом. Неизвестно, сколько ещё мы здесь проторчим...

Конечно, я согласилась. Мне было интересно, чем и как живёт этот загадочный человек, чувства к которому поселились в моей душе.

Мы ехали минут двадцать, благо, пробок на дороге не оказалось. В это время я продолжала клацать очень важные дела в планшете. Хотя, зачем обманывать, я украдкой глядела на него и совершенно забывала о работе. Поднялись на верхний этаж новостройки мы быстро, расположились в идеальном минималистичном кабинете. Экскурсию по квартире, конечно, никто не проводил.

Он не повышал голоса, не отчитывал за то, какой мизер я сделала во время поездки. Он говорил тихо, почти вкрадчиво, отдавая короткие, чёткие команды, и его низкий голос вибрировал прямо у моего уха, заставляя кожу покрываться мурашками.

– Откройте сводную по третьему кварталу. Мне нужен показатель оттока.

– Сравните с этим графиком. Видите расхождение?

– Перенесите данные в итоговый документ. Форматирование должно быть идеальным.

Идеальным. Его любимое слово. Его бог.

Верескова, ассистент, пыталась сосредоточиться. Она была безупречна. Она послушно открывала файлы, копировала цифры, выравнивала столбцы. Её пальцы летали над клавиатурой, ум был ясным и холодным. Она была хорошей, исполнительной, предсказуемой функцией.

Но Мотылёк, та, что жила под офисной блузкой, видела совершенно другое. Она видела, как свет от настольной лампы выхватывает из полумрака его резкий, хищный профиль, подчёркивает жёсткую линию скул и упрямый изгиб губ. Она видела, как он иногда замирает на долю секунды, его дыхание сбивается, когда я слишком близко наклоняюсь к экрану и мои волосы случайно касаются шершавой ткани его пиджака. Она чувствовала его взгляд, который он изредка бросал на неё – на её шею, на губы, на пальцы на клавиатуре, – когда думал, что я не замечу. Взгляд, в котором не было ничего от начальника. Там было чистое, тёмное, почти голодное любопытство. Да, именно любопытство… верно же?

Накопившаяся за день усталость смешивалась с этим подкожным, нервным, зудящим возбуждением, создавая гремучий коктейль. Голова слегка кружилась. Каждое его слово, каждый жест отзывались во мне глухим, вибрирующим эхом внизу живота. Я была натянутой до предела струной, и он, казалось, с садистским наслаждением проверял её на прочность, касаясь то так, то эдак. И я ощущала себя законченной извращенкой, которая не способна держать свои грязные фантазии при себе.

– Готово, – выдохнула я, откидываясь на спинку хозяйского кресла, в которое меня гостеприимно усадили, и потирая уставшие глаза. Последняя таблица была вставлена. Проект завершён. Повод для моего присутствия иссяк.

– Хорошо, – ровно, почти безразлично ответил он, сохраняя документ. – Нужно распечатать финальную версию.

Я встала. Ноги затекли и не слушались. Я обошла стол, чтобы взять у него флешку с файлом, оказавшись в ловушке – в маленьком, замкнутом пространстве между его креслом и столом. Он тоже поднялся, чтобы протянуть её мне. Мы оказались непростительно, невыносимо близко друг к другу.

Мои пальцы потянулись к маленькому куску пластика. Его рука, державшая флешку, не отстранилась. И мои пальцы коснулись его кожи.

Точка невозврата.

Это был не просто контакт. Это была вспышка, разряд, короткое замыкание. Горячая, плавящая волна ударила мне в кончики пальцев, пронеслась по руке, по плечу и обрушилась вниз по позвоночнику, заставляя всё внутри сжаться в один тугой, пульсирующий узел. Секунда замерла, растянулась в вязкую, густую вечность. Я смотрела на наши соприкоснувшиеся пальцы. Его – длинные, сильные, с ухоженными ногтями, излучающие жар. И мои – тонкие, бледные, холодные и безжизненные на его фоне. И я не отдёрнула руку. Я медленно, дюйм за дюймом, начала поднимать взгляд. От наших пальцев, вверх по его руке, мимо дорогих часов, к напряжённым жилам на его запястье. Выше. К его горлу, где я увидела, как отчаянно бьётся пульс. И, наконец, я встретилась с его глазами.

Он смотрел на меня. Не как на ассистентку, не как на объект исследования. Он смотрел на меня как мужчина на женщину, которой он отчаянно хочет обладать. В его потемневших, почти чёрных глазах, лишённых всякой маски, бушевала буря. Там смешались в огненный вихрь ярость, голод, желание и что-то ещё, что-то совершенно новое – что-то похожее на отчаяние. На капитуляцию.

Он проиграл. В этот самый момент, здесь, в своём королевстве, Ледяной Король проиграл в своей собственной игре. Он потерял контроль.

Глава 16.2. Точка невозврата

Я должна была отступить. Пролепетать извинения. Сбежать. Тася Верескова так бы и сделала. Но её влияние становилось всё меньше, она реже подавала голос из своей скорлупы и, кажется, со дня на день должна была исчезнуть. Я была Мотыльком, долетевшим до огня. И этот огонь был прямо передо мной, обжигающий, манящий, смертельно опасный и обещающий высшее наслаждение. Я осталась на месте.

Он не сказал ни слова. Он просто подался вперёд, не ощущая сопротивления, как падающая башня, сокращая последние миллиметры между нами.

Его губы обрушились на мои.

Это не было поцелуем. Это был штурм, захват, акт отчаяния. Удар его губ был твёрдым, почти болезненным. В нём не было ни капли нежности, только недели накопленного напряжения, голода и ярости, вырвавшиеся наружу. Вкус горького кофе на его языке, металлический привкус его напряжения. Одна его рука сжалась на моём затылке, как стальной капкан, зарываясь пальцами в волосы до боли, притягивая меня к себе. Вторая властно легла мне на талию, прижимая моё тело к своему так, что я почувствовала каждый твёрдый мускул под дорогой шершавой тканью.

Я ахнула ему в рот, и этот звук, полный шока и восторга, он воспринял как приглашение. Он вторгся языком, требуя, завоёвывая, подчиняя, не оставляя мне ни единого шанса на отступление. Весь мир сузился до этого поцелуя, до ощущения его силы. Мой мозг отключился. Разумная Тася, боявшаяся сделать неверный шаг, исчезла, сожжённая дотла. Остался только инстинкт, только тело, которое отзывалось на эту дикую, первобытную энергию. Я вцепилась в ткань его рубашки, не то пытаясь оттолкнуть, не то, наоборот, притянуть ещё ближе, утонуть в нём.

Он оторвался от моих губ, тяжело, хрипло дыша, и уперся лбом в мой лоб. Его глаза были закрыты, ресницы дрожали.

– Тася, – его голос был неузнаваемым, хриплым шёпотом. Он впервые назвал меня по имени. Не Верескова. Тася. И это имя, слетевшее с его губ, прозвучало не как признание поражения, а как нечто сокровенное, как пароль, открывающий доступ к настоящему нему.

А потом он снова поцеловал меня, но на этот раз, не разрывая поцелуя, Глеб поднял меня. На одно мгновение я ощутила невесомость, полёт, мир качнулся, и я инстинктивно вцепилась в его плечи в поисках опоры. Его руки были стальными тисками на моей талии. Сделав шаг назад, он опустил меня на край своего огромного, полированного стола.

Оглушительный шорох. Звон. Грохот. Бумаги, папки, дорогие сувениры с конференций – символы его порядка – полетели на пол, сметаясь моим телом. Я услышала резкий металлический звон упавшей ручки и свой собственный сдавленный, испуганный вскрик.

И в этот момент, глядя на этот хаос, я почувствовала не страх. Я почувствовала ошеломлённое, почти испуганное восхищение. Это он. Это он ради меня разрушал свой идеальный мир.

Он встал между моих ног, властно раздвигая их бёдрами. Его поцелуй стал глубже, яростнее, а его руки начали исследовать моё тело – нетерпеливо, почти грубо, с какой-то бешеной, отчаянной жадностью. Его ладонь скользнула по моим рёбрам, и я вздрогнула от этого обжигающего прикосновения. Он нашёл пуговицы на моей блузке, и я почувствовала, как его пальцы, обычно такие точные и уверенные, на мгновение дрогнули, а потом, с глухим рычанием отчаяния, он просто рванул ткань. Я услышала резкий треск, поп-поп-поп, и прохладный воздух офиса коснулся моей груди. Его взгляд упал вниз, и я ощутила его, как физическое прикосновение, заставившее соски затвердеть от смеси холода и чего-то совершенно нового.

Его губы оставили мои и двинулись ниже, по линии челюсти, к шее. Ощущение его жесткой щетины на моей нежной коже было шокирующим, волнующим, чужеродным. Он прижался ртом к впадинке у моего горла, где бился пульс, и я выгнулась навстречу ему, запрокинув голову. В это же время его рука скользнула вверх по моему бедру, сгребая в кулак ткань юбки. Он не стал её задирать. Он просто нашёл край моего белья, совершенно не подходящего к случаю, но кого это волновало, и, зацепив пальцами, с силой рванул в сторону. Тонкая ткань лопнула с тихим, постыдным, оглушительным звуком.

И вот его рука легла на меня. Горячая, широкая ладонь накрыла низ живота, а потом его пальцы скользнули ниже, в мои складки, без всякого предупреждения. Я ахнула, дёрнувшись от неожиданности и острого, пронзительного удовольствия. Я была мокрой. Для него. Эта мысль обожгла меня стыдом и в то же время наполнила головокружительным чувством правильности происходящего. Он не исследовал. Он утверждал своё право, его пальцы властно скользили по мне, и я услышала его собственный сдавленный стон, когда он почувствовал мою податливость.

Он отстранился, тяжело дыша, всего на мгновение, чтобы избавиться от своих одежд. Я смотрела, не в силах отвести взгляд, как он рвёт галстук, расстёгивает рубашку. В свете настольной лампы я видела его мощный торс, рельефные мышцы, покрытые лёгким потом. А потом он расстегнул брюки, и я увидела его всего. Реальность его желания, его твёрдой, напряжённой плоти, направленной на меня, была одновременно пугающей и завораживающей.

Он снова оказался между моих ног. Но вместо того, чтобы сразу войти, поднял меня на руки, и, видимо, наощупь отправился в спальню. Я, осмелев, начала покрывать его лицо короткими поцелуями. Холодная, но мягкая поверхность кровати оказалась под моей спиной быстро, а его обжигающее тело спереди – милисекундой позже. Я чувствовала горячий, твёрдый кончик его члена, упирающийся в мою влажную плоть – обещание боли и немыслимого наслаждения. Он посмотрел мне в глаза, и в них не было ничего, кроме чёрной, бездонной нужды.

Он не стал входить медленно. Он толкнулся вперёд, и острая, разрывающая боль заставила меня вскрикнуть. Белая вспышка перед глазами. Он замер на секунду, всё его тело напряглось, и я услышала, как он прохрипел моё имя, словно извиняясь. Но я, повинуясь инстинкту, подалась ему навстречу, пытаясь принять его в себя, и это решило всё. Боль начала отступать, таять, сменяясь невероятным, растягивающим ощущением полноты. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Я была заполнена им. Полностью.

И он начал двигаться. Мощно, быстро, отчаянно, задавая рваный, первобытный ритм, от которого перехватывало дыхание. Каждый его толчок был ударом, который отзывался во всём моём теле. Я чувствовала, как мои бёдра ударяются о его, слышала этот влажный, бесстыдный шлепок, эхом отдававшийся в тишине кабинета. Мои ноги сами собой обхватили его талию, прижимая к себе, желая стать ещё ближе, раствориться в нём, отдать ему всё, что у меня было. Я вцепилась ногтями в его плечи, пытаясь удержаться на плаву в этой буре.

Я чувствовала, как внутри меня нарастает тугая, горячая спираль. Незнакомое, пугающее чувство, от которого хотелось кричать. Моё тело начало двигаться ему навстречу, бедра ловили его ритм, отчаянно ища чего-то, чего я не знала. Он почувствовал это и его движения стали ещё более быстрыми, глубокими, почти яростными. И вдруг мир взорвался. С ослепительной вспышкой всё моё тело выгнулось дугой, сведённое судорогой невыносимого удовольствия, и крик, который я не смогла сдержать, сорвался с моих губ. Мой оргазм, кажется, подтолкнул и его. С последним, глубоким, всепоглощающим толчком он замер, откинув голову назад, и яростный, почти звериный рык сорвался с его губ. Я почувствовала, как горячая волна его семени наполняет меня, обжигая, помечая, заявляя свои права.

Струна, натянутая неделями, лопнула. И звук этого разрыва в оглушительной тишине его разрушенного мира был оглушительно, до слёз, прекрасен.

Глава 17.1. Утро после

Рассвет в его квартире всегда был холодным и упорядоченным. Бледно-серое январское солнце пробивалось сквозь панорамные окна, заливая стерильное пространство светом, который не грел, а лишь подчёркивал строгость линий и холод глянцевых поверхностей. Его квартира была храмом минимализма, крепостью, выстроенной из бетона, стекла и стали, где у каждой вещи было своё единственное, незыблемое место.

Но этим утром порядок был нарушен.

Глеб проснулся первым. Он всегда просыпался ровно в шесть, без будильника. Это был вшитый в его систему код, часть абсолютного контроля над собой. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и его аналитический ум уже прокручивал события прошедшей ночи. Взрыв. Срыв. Неконтролируемый выброс энергии, который он позволил себе впервые за много лет. Это была ошибка. Грубая, системная ошибка, которую следовало проанализировать и устранить.

Он повернул голову.

Рядом с ним, на его половине кровати, свернувшись калачиком, спала Тася. Её тёмные волосы разметались по его подушке, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Во сне она выглядела совсем юной, беззащитной. На её губах застыла лёгкая, почти детская улыбка.

На мгновение, лишь на одно предательское мгновение, лёд внутри него дрогнул. Он смотрел на неё не как на «проект» или «аномалию». Он смотрел на девушку, которая прошлой ночью доверилась ему, отдалась его ярости с такой обезоруживающей покорностью. В её глазах не было игры или расчёта, только страх, смешанный с восторгом. Это было чисто. Это было реально. И это пугало его больше всего.

Он медленно сел, стараясь не разбудить её. Нужно было восстановить контроль. Вернуть всё в привычное русло. Она проснётся, он вызовет ей такси, и на работе они сделают вид, что ничего не было. Это просто физиология. Сброс напряжения. Он найдёт способ всё объяснить, вернуть её в рамки ассистентки. Он – Обсидиан. Он умеет управлять.

Его взгляд скользнул по белоснежной простыне из египетского хлопка. И замер.

Там, на безупречной белизне его упорядоченного мира, было пятно. Небольшое, но неоспоримое. Тёмно-красное, уже почти высохшее.

Кровь.

Мир Глеба Кремнёва, построенный на жёстких правилах, расчёте и дистанции, рухнул в одно мгновение.

Мир Обсидиана был лабораторией. Безопасной средой, где он, как учёный, мог исследовать чужие души, не рискуя своей. Он был Наставником. Он направлял, оттачивал, но никогда не ломал и, что самое главное, никогда не оставлял необратимых следов. Его правила были священны, потому что они защищали его. Защищали от хаоса реальных отношений, от непредсказуемости чужих эмоций, от повторения той боли, что однажды уже чуть не уничтожила его.

Но это… это было не в лаборатории. Это было в его спальне. И след был самым что ни на есть необратимым.

Она была девственницей.

Эта мысль ударила его с силой физического удара. Не просто неопытная. Не просто «чистый источник» в сети. Она была нетронутой. И он, в порыве слепой, животной страсти, стал первым.

Весь его эксперимент, вся его сложная, многоуровневая игра, в которой он так упивался своим всеведением и контролем, обернулась фарсом. Он не был отстранённым наблюдателем. Он стал участником. Более того, он стал ключевой, поворотной фигурой в её жизни. Он не просто переспал со своей ассистенткой. Он взял то, что никто до него не брал.

Это был тотальный, сокрушительный провал. Потеря контроля в самом её ультимативном проявлении. Он больше не был Наставником, ведущим её по безопасному пути самопознания. Он стал банальным совратителем. Человеком, который воспользовался её уязвимостью, её зарождающейся влюблённостью, которую он сам же и культивировал.

Его старая травма, дремавший в глубине сознания дракон, подняла голову. Вот оно. То самое чувство. Ощущение, что события вышли из-под контроля и несут тебя к неизбежной катастрофе. Так начиналось предательство в прошлом – с момента слабости, с трещины в броне, куда просочились чужие эмоции. И он знал, чем это заканчивается. Ожиданиями. Требованиями. Привязанностью. А затем – неизбежной болью.

Тася зашевелилась во сне, что-то неразборчиво пробормотала и перевернулась на другой бок.

Защитные механизмы Глеба сработали с оглушительной силой. Тепло, которое он на миг ощутил, исчезло, сменившись арктическим холодом. Паника. Нужно было немедленно возвести стены. Высокие, толстые, неприступные.

Он встал, нашёл на полу свои брюки, надел их. Его движения стали резкими, механическими. Когда она открыла глаза, он уже стоял у окна спиной к ней, застёгивая свежую рубашку.

– Доброе утро, – её голос прозвучал тихо и немного сонно. В нём слышались нотки смущения и робкой надежды.

Он не обернулся.

– Одевайся, – его голос был ровным и безжизненным. Голос Глеба Кремнёва в его худший день. – Я вызову тебе такси.

Она замолчала. Он слышал, как она села на кровати, как зашуршала ткань, когда она начала искать свою одежду. Тишина в комнате стала тяжёлой, удушающей.

Он не мог на неё смотреть. Видеть её сейчас означало бы увидеть в её глазах отражение своей ошибки, своей слабости. Этого он допустить не мог. Он должен был стать для неё снова холодным, недостижимым, чужим. Это было единственным способом защитить себя. И, как он жестоко убеждал себя, её тоже.

Когда он наконец обернулся, она уже стояла одетая, прижимая к груди сумочку. Её лицо было бледным, а в огромных, растерянных глазах стояли слёзы. Робкая утренняя улыбка сменилась выражением боли и непонимания.

Она, конечно, всё поняла не так. Она видела в его холодности отвращение, сожаление о случившемся. Она думала, что он считает её ошибкой, грязным пятном на своей репутации. И эта мысль давала ей простое, хоть и мучительное, объяснение. Она изменила Обсидиану. Она совершила проступок, и теперь её настигло наказание в лице этого холодного, отстранившегося мужчины. Её собственная, сокрушительная волна вины перед своим онлайн-Наставником накрыла её, смешиваясь с обидой и стыдом.

– Я… я пойду, – прошептала она, не глядя на него.

– Такси ждёт внизу, – отчеканил он, глядя на точку на стене за её плечом.

Она выскользнула за дверь, не сказав больше ни слова. Замок тихо щёлкнул.

Глеб остался один в своей идеальной, залитой холодным светом квартире. Тишина давила на уши. Он медленно подошёл к кровати. Его взгляд снова упал на простыню. На это маленькое тёмное пятно. Доказательство. Улика его провала. Символ хаоса, который он сам впустил в свою крепость.

Иллюзия контроля была разрушена. Он оказался в ловушке. В самой страшной из всех возможных ловушек – в реальности.