Текст книги "Поймать мотылька (СИ)"
Автор книги: Катерина Черенева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Глава 10.2. Второй источник света
День начался пыткой.
Я ехала в метро, стоя в плотной толпе, и ощущала внутри себя эту холодную, гладкую тайну. Чужеродный предмет, который был не просто игрушкой, а физическим воплощением власти Обсидиана надо мной. Он молчал. Но его молчание было тяжёлым, выжидающим. Я чувствовала себя так, словно иду по минному полю, и каждый мой шаг может стать последним перед взрывом.
В офисе я двигалась как в замедленной съёмке. Каждое движение – сесть на стул, наклониться за упавшей ручкой, дойти до кулера за водой – отдавалось внутри тихим, но отчётливым напоминанием о приказе. Я была в состоянии предельной концентрации, мой слух обострился, я слышала каждый щелчок мышки, каждый телефонный звонок, но все эти звуки были лишь фоном для главной, безмолвной угрозы.
«Доброе утро, Верескова», – бросил Глеб, проходя мимо моего стола. Я вздрогнула, подняла на него глаза и пролепетала что-то в ответ. Он выглядел как обычно – холодный, собранный, непроницаемый. Но я заметила одну деталь: он почти не выпускал из рук телефон. Держал его на столе рядом с клавиатурой экраном вверх. Раньше я такого за ним не замечала. Он всегда был образцом сосредоточенности на работе, а телефон лежал где-то в стороне, словно ненужная вещь. Я мельком подумала, что, наверное, у него какая-то важная переписка, и тут же заставила себя вернуться к своим задачам.
Первый раз это случилось около одиннадцати. Я сидела, углубившись в составление графика встреч, и вдруг почувствовала это. Лёгкая, едва ощутимая вибрация. Словно трепет пойманной бабочки. Она была такой слабой, что я сначала подумала, будто мне показалось. Я замерла, сердце пропустило удар. Боковым зрением я увидела, что Глеб в своём кабинете смотрит в монитор, но большой палец его правой руки лениво скользит по экрану лежащего рядом телефона.
Вибрация повторилась. Чуть сильнее, настойчивее. И тут же прекратилась.
Это была проба. Его «привет». Мои пальцы, вцепившиеся в мышку, похолодели. Будто он здесь. Он наблюдает. Он может в любой момент.
Следующие два часа прошли в агонии ожидания. Я пыталась работать, но мой мозг был занят другим. Я была натянута как струна, вздрагивая от каждого уведомления на своём компьютере. И вот, когда я несла Кремнёвуна подпись документы, это началось снова.
Я вошла в его кабинет. Он поднял на меня взгляд, и в этот самый момент я почувствовала, как внутри меня зарождается волна. Она была нежной, но нарастающей. Пульсирующей. Я замерла посреди кабинета, не в силах сделать шаг. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам.
– Что-то не так, Верескова? – его голос был ровным, безразличным.
Я с трудом сглотнула, чувствуя, как слабеют колени. Он смотрел на меня в упор.
– Нет… нет, Глеб Андреевич, – прошептала я, протягивая ему папку. Моя рука слегка дрожала.
В тот момент, когда он взял папку, и наши пальцы на долю секунды соприкоснулись, вибрация внутри меня резко усилилась, став почти невыносимой. Я ахнула, отдёрнув руку, как от удара током. Он чуть приподнял бровь.
– Выпейте воды, – сухо посоветовал он и вернулся к изучению бумаг.
А я стояла и чувствовала, как волны удовольствия и унижения борются во мне.
Днём была планёрка. Я сидела за столом, окружённая коллегами, и молилась, чтобы он оставил меня в покое. Но он не оставил. Во время доклада финансового директора я снова это почувствовала. Короткие, резкие, дразнящие импульсы. Я сжала руки под столом, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выдать себя.
Этот день был самым длинным в моей жизни. Я была на грани истерики и оргазма, и всё это – под непроницаемым взглядом моего начальника, который так часто сегодня сидел в телефоне, решая какие-то свои, несомненно, очень важные дела. И я ни на секунду не придала этому значения.
Финальная сцена разыгралась на еженедельной планёрке с руководителями смежных отделов. Финансовый директор, пожилой и вечно недовольный мужчина, вцепился в ошибку в моей аналитической справке.
– Глеб Андреевич, я не понимаю, как ваш ассистент мог допустить такой просчёт! Это говорит о полной некомпетентности. Из-за этого мы получили неверные прогнозы!
Я сидела, вжав голову в плечи, и чувствовала, как кровь отхлынула от лица. Я ждала, что Глеб сейчас меня уничтожит. Публично. Но он этого не сделал. Он спокойно посмотрел на финансиста.
– Справку перед отправкой утверждал я, – ровным, холодным тоном произнёс он. – Если есть вопросы по цифрам – они ко мне. Ответственность на мне. Продолжим.
Это был простой, логичный деловой ход. Он защищал не меня, а свой департамент и своё решение. Но для меня его слова прозвучали как выстрел, как оглушительный жест. Он взял удар на себя. Он меня прикрыл.
Весь остаток дня я ходила как во сне, ощущая внутри себя тайну Обсидиана и храня в сердце поступок Глеба.
Я живу между двумя мужчинами. Один – далёкий, властный бог, что ломает меня и лепит заново в темноте моей комнаты. Другой – реальный, ледяной тиран, под бронёй которого я увидела одинокого мальчика. Один учит меня подчиняться, другой – неожиданно защищает. Оба, сами того не зная, учат меня дышать.
И я даже не догадываюсь, что это один и тот же воздух.
* * *
Мысли Глеба были далеки от обсуждаемых цифр. Они были в ночном чате, с его Мотыльком. «Трепет к другому». Эта фраза занозой сидела в его мозгу. Его творение, его идеальный проект подчинения, вдруг проявила интерес к кому-то во внешнем мире. Это вызвало в нём холодную, собственническую ярость. И он наказал её. Он представил, как эта анонимная девушка сейчас сидит где-то в своём офисе, подчиняясь его воле, чувствуя его власть внутри себя, и эта мысль приносила ему мрачное удовлетворение. Он выжигал из неё мысли о другом мужчине.
И тут его внимание вырвал из размышлений голос Семёнова, их вечно брюзжащего финансового директора. Старый гиен учуял кровь и вцепился в ошибку в справке, подготовленной его ассистенткой.
– Глеб Андреевич, я не понимаю, как ваш ассистент мог допустить такой просчёт! Это говорит о полной некомпетентности. Из-за этого мы получили неверные прогнозы!
Глеб поднял голову и посмотрел на Верескову. Она сжалась, вжала голову в плечи, её лицо было белее бумаги. Она выглядела так, словно вот-вот потеряет сознание. Странно, – отметил он про себя. За последний день она вообще вела себя крайне странно: вздрагивала без причины, краснела, когда он к ней обращался, роняла документы. Он списал это на очередной приступ её патологической неуверенности в себе. Справа от неё сидела Алиса Белозёрова, закатившая глаза от раздражения.
Но сейчас, видя Верескову в таком состоянии, он почувствовал не раздражение, а укол чего-то иного. Незнакомого. Желания вмешаться. Эта девушка, его ассистентка, была ходячей проблемой – зажатая, пугливая, неэффективная. Но под всей этой неуклюжестью он начал замечать отчаянное старание. И сейчас, глядя, как Семёнов, упиваясь своей мелкой властью, готов её растерзать, Глеб ощутил внезапный, иррациональный защитный импульс.
Конечно, был и прагматичный мотив. Семёнов атаковал не просто ассистентку. Он атаковал его, Глеба, через неё. Позволить ему устроить публичную порку – значило проявить слабость. А слабость – это то, чего Глеб не прощал. Его сотрудники, какими бы они ни были, – это его территория.
Он позволил Семёнову выговориться, создавая напряжённую паузу. А потом спокойно посмотрел ему в глаза.
– Справку перед отправкой утверждал я, – его голос прозвучал ровно и холодно, отсекая любые дальнейшие прения. – Если есть вопросы по цифрам – они ко мне. Ответственность на мне. Продолжим.
Он закрыл тему. Семёнов захлопнул рот, недовольно сверкнув очками. Глеб бросил короткий взгляд на Верескову. Она медленно выпрямилась, и в её глазах, устремлённых на него, плескалось такое чистое, незамутнённое изумление, что он даже почувствовал себя неловко. Словно он не просто пресёк офисную склоку, а совершил нечто из ряда вон выходящее.
Для всех в этой комнате это был простой деловой ход. Но для него самого – нет. Он сам не до конца понимал, почему это сделал. Почему вид её испуганного лица вызвал в нём желание не присоединиться к атаке, а выстроить щит.
Он сидел во главе стола, внешне – само спокойствие, а внутри него разворачивалась странная драма. Ночью он, как Обсидиан, жестоко наказывал одну женщину за её чувства к другому. А днём он, как Глеб Кремнёв, неожиданно для самого себя защищал другую женщину, чья уязвимость вдруг стала вызывать в нём не презрение, а смутное беспокойство.
Он ещё не догадывался, что его мир раскололся надвое. И что две эти женщины, одна из которых была его тайной страстью, а другая – его странной проблемой, на самом деле были одним и тем же человеком. И его противоречивые чувства к ним уже начинали сплетаться в тугой узел, который однажды затянется на его собственной шее.
Глава 11.1. Две женщины
Я обожала это предновогоднее время. Напряжение последнего квартала наконец спало, отчёты были сданы, и в воздухе офиса вместо запаха стресса и кофе витал едва уловимый аромат мандаринов и хвои. Корпоратив был кульминацией этого облегчения. Впервые за несколько месяцев я чувствовала себя не винтиком в огромной машине, а просто Тасей.
Я позволила себе немного смелости: надела тёмно-синее платье, которое давно висело в шкафу, и даже распустила волосы. Бокал шампанского приятно ударил в голову, смыв остатки страха и скованности. Мир вокруг казался ярче, музыка – громче, а лица коллег – дружелюбнее. Я болтала с девочками из бухгалтерии, к которым меня привела Алиса, и впервые за долгое время чувствовала себя… почти нормально. Почти своей.
Когда по кругу стали передавать тост, я сначала запаниковала. Что я могу сказать? Но потом, слушая тёплые слова коллег, я почувствовала прилив какой-то светлой благодарности. Этот год, каким бы тяжёлым он ни был, перевернул мою жизнь. Он подарил мне двух мужчин, двух учителей. Глеба, который своей жёсткостью заставлял меня становиться сильнее и который – я это видела! – мог быть другим, мог защитить. И Обсидиана, моего тайного наставника, который учил меня не бояться своих желаний и доверять.
Когда микрофон оказался у меня в руках, ноги стали ватными, но в голове было на удивление ясно. Шампанское развязало мне язык. Я хотела сказать что-то настоящее, а не просто «спасибо за всё».
– Я... я хочу поблагодарить этот год, – начала я, и собственный голос показался мне чужим и слишком громким. – Он был непростым, но многому меня научил. Он научил меня тому, что иногда нужно просто... довериться. Перестать пытаться всё контролировать и просто принять... – я на секунду запнулась, вспоминая его фразу, ставшую для меня мантрой, —...принять выбор Повелителя. И следовать ему.
Я закончила на выдохе, сердце колотилось где-то в горле. Вокруг вежливо захлопали. Я быстро отдала микрофон и сделала большой глоток шампанского, чувствуя, как краснеют щёки. Наверное, это прозвучало странно. Но это была моя правда. Мой маленький секрет, которым я поделилась со всеми, зная, что никто, кроме меня, не поймёт его истинного смысла. Я украдкой взглянула на Глеба, стоявшего у колонны. Он смотрел прямо на меня. Его лицо было непроницаемым, но во взгляде… во взгляде было что-то новое, чего я никогда раньше не видела. Что-то острое, внимательное и пугающее. Я быстро отвела взгляд, решив, что мне просто показалось из-за волнения и выпитого.
* * *
Глеб ненавидел корпоративы.
Для него это была квинтэссенция фальши. Социальный маскарад, где люди, которые в рабочее время точили друг на друга зубы, вынуждены были улыбаться, пить дешёвое шампанское и говорить бессмысленные комплименты. Это было шумное, бестолковое сборище, которое он, как глава КремнёвГрупп, обязан был посетить. Надеть маску благосклонного руководителя, произнести дежурный тост и вытерпеть как минимум час этого балагана.
Он стоял у колонны с бокалом минеральной воды, мыслями находясь далеко отсюда. Он думал о Мотыльке. О той анонимной, податливой и умной девушке из сети, которая стала его единственной отдушиной. Она была его проектом, его творением. Он чувствовал к ней смесь из властного покровительства, интеллектуального интереса и тёмного, собственнического желания. Она была идеальным материалом – чистым, без примесей реального мира.
И была Верескова. Его ассистентка. К ней он испытывал совершенно иной набор эмоций: в основном раздражение из-за её вечной робости, смешанное с недавним, смутным беспокойством и иррациональным желанием защитить. Она была проблемой реального мира, которую он пытался решить с помощью инструкций и приказов. Две совершенно разные женщины, занимавшие две совершенно разные ниши в его упорядоченной жизни.
И тут он её увидел. Верескову.
Она стояла в стороне, в компании двух девушек из бухгалтерии и кого-то из отдела по продажам. Глеб впервые видел её не в сером офисном костюме, а в платье. Тёмно-синее, простое, но оно подчёркивало хрупкость её фигуры, открывало тонкие ключицы и руки. Волосы, обычно стянутые в строгий пучок, были распущены и мягкими волнами лежали на плечах. Без своей офисной «брони» она выглядела… другой. Младше, уязвимее и, как ему пришлось с неохотой признать, на удивление привлекательной. Глеб впервые «официально» для себя отметил её как женщину, а не как функцию, и это открытие оставило странное, тревожное послевкусие.
Вечер катился по стандартному, до тошноты предсказуемому сценарию, пока кто-то из особо активных менеджеров не предложил «тосты от каждого». Очередь медленно двигалась по кругу, наполняя воздух банальностями о «дружном коллективе» и «новых горизонтах». Глеб с отстранённым, почти антропологическим любопытством ждал, что же скажет она. Верескова. Что может выдавить из себя этот комок нервов?
Когда микрофон оказался в её дрожащих руках, она побледнела так, что её лицо почти слилось с белой скатертью. Она явно выпила бокал шампанского для храбрости, и теперь алкоголь, смешавшись с её обычным паническим волнением, создал взрывоопасный коктейль искренности.
– Я… я хочу поблагодарить этот год, – начала она, и её голос, усиленный динамиками, дрожал, как натянутая струна. – Он был сложным, но он многому меня научил. Он научил, что иногда нужно просто… довериться. Перестать пытаться всё контролировать и просто принять… принять выбор Повелителя. И следовать ему.
Наступила секундная тишина, а затем раздались вежливые, жидкие аплодисменты. Кто-то понимающе улыбнулся, кто-то счёл фразу просто странной, причудливой и списал всё на волнение и алкоголь. Обычная офисная жизнь, где странности сглаживаются и забываются через пять минут.
Но для Глеба эти слова не были странными.
Они были невозможными.
Каждое слово было нацелено точно в него. Они ударили, как разряд дефибриллятора, заставив мир сузиться до одной точки, до её губ, произносящих эту кодовую, интимную, его фразу. «Выбор Повелителя». Эту формулировку, эту специфическую, высокопарную конструкцию, рождённую в его собственном сознании, он использовал всего один раз. В одном месте. В закрытом, зашифрованном чате. Он написал её своему Мотыльку всего несколько недель назад. Это был их язык. Их секрет.
Кровь отхлынула от его лица. Гудение сотен голосов, звон бокалов, музыка – всё это исчезло, словно кто-то выключил звук. Осталась только оглушающая, пульсирующая тишина в голове и её лицо в центре его вселенной.
Не может быть.
Глава 11.2. Две женщины
Эта мысль была защитной реакцией, последней попыткой ума удержать привычный порядок вещей. Но было поздно. Его проклятый аналитический мозг, натренированный годами находить связи и видеть паттерны, уже начал работать, сопоставляя факты с бешеной, неумолимой скоростью. Он был как компьютер, запустивший программу сопоставления по сотням параметров, и на каждом пункте загорался зелёный сигнал подтверждения.
Возраст. Мотылёк писала, что только окончила университет. Вересковой двадцать три. Совпадает.
Манера письма. Её неуверенные, почти подобострастные, полные извинений формулировки в чате… и её вечное «простите, извините», её сжатые плечи в реальной жизни. Эта уничижительная манера была её сутью. Совпадает.
Сроки. Мотылёк зарегистрировалась на форуме в конце лета. Верескова пришла к нему на работу в начале сентября. Он помнил, как просматривал её анкету. Он помнил, как в ту же неделю начал свой «проект». Совпадает с пугающей точностью.
«Трепет к другому». Её недавняя исповедь. Рассказ о «ледяном начальнике», который неожиданно проявил человечность… Чёртов рассказ о собаке. Его рассказ. Она пересказывала ему же его собственный поступок, ища у него, Обсидиана, совета, как ей быть с ним, Глебом. Ирония была настолько жестокой, что граничила с безумием.
Игрушка. Её странное поведение в тот день. Её лихорадочный румянец, дрожащие руки, внезапный вздох в его кабинете, когда их пальцы соприкоснулись. Он списал это на болезнь, на её обычную нервозность. А это была она. Это была его воля, которой подчинялось её тело, пока она стояла в двух метрах от него.
Всё. Сложилось. Мозаика собралась в единую, чудовищную и прекрасную картину.
Две женщины, существовавшие в его сознании отдельно, как два разных полюса, начали сходиться, накладываться друг на друга, сливаться в одну. Его тайная, покорная страсть, его Мотылёк – умная, глубокая, податливая… и его реальная, неуклюжая, вызывающая смутную, необъяснимую нежность ассистентка… были одним и тем же человеком.
И в этот момент все его разрозненные чувства, которые он так тщательно разделял, столкнулись и взорвались. Тёмное желание, которое он испытывал к Мотыльку, и холодное покровительство, которое он проявлял к Вересковой. Ярость собственника, которой он наказывал одну, и внезапный защитный импульс, с которым он прикрывал другую на планёрке. Всё это было направлено на одну и ту же девушку. Он хотел сломать её и защитить одновременно. Хотел владеть её телом и почему-то оберегать её ранимую душу. Этот внутренний конфликт, который он не мог объяснить, вдруг обрёл свою причину. Причина стояла в десяти метрах от него и испуганно смотрела в пол, не подозревая, что только что разрушила его мир. И создала новый.
Он поднял на неё глаза. Теперь он смотрел не на свою ассистентку. Он видел всё. Он видел, как она краснеет, избегает чужих взглядов. Но за этой робостью, в глубине её глаз, он теперь отчётливо различал тот самый голод, который так хорошо знал по их ночным перепискам. Жажду подчиняться, жажду быть выбранной. Жажду Хозяина.
Это была она. Без тени сомнения.
Глеб развернулся и, ни с кем не попрощавшись, вышел из ресторана на минус первом этаже их бизнес-центра. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, но не смог остудить пожар в его голове. Он вышел на улицу подышать, захотел уехать... но не поехал домой. Глеб вернулся в пустой, тёмный офис.
Он зашёл в свой кабинет, как в убежище. Запер дверь, отсекая гул пустого офиса. Не включая свет, мужчина рухнул в кресло, и темнота, обычно приносящая покой, сегодня сдавила виски. Тишина звенела её голосом: «…принять выбор Повелителя…»
Шок. Это было первое. Холодный, парализующий шок, словно он шагнул в ледяную воду. А за ним пришло оглушительное, всепоглощающее осознание, которое обрушилось на него, как лавина, сметая всё на своём пути.
Его тайная игра. Его безупречный эксперимент. Его единственный собеседник, идеальная, податливая ученица, умная и страстная женщина, которую он лепил по своему выдуманному образу и подобию в стерильном пространстве сети… это Таисия Верескова.
Не просто образ. Не просто аватар. А его ассистентка. Девушка с дрожащими руками и испуганными глазами. Девушка, на которую он смотрел каждый день и видел лишь неуклюжесть и робость.
Как?
Этот вопрос бился в его черепе, как обезумевшая птица. Как он мог не видеть? Он, человек, который строил свой успех на анализе, на умении видеть детали, на чтении людей, – он был слеп. Абсолютно, унизительно слеп. Все знаки были перед ним. Её испуганный взгляд, когда он говорил о собаке. Её странное поведение в тот день, когда он приказал Мотыльку прийти с игрушкой. Этот жар в её глазах, который он списывал на лихорадку, её неловкие движения, её внезапная бледность. Всё это было не неуверенностью. Это была её реакция на него. На Обсидиана.
Он прокручивал в голове их ночные разговоры. Её исповеди, её страхи, её тайные желания. И теперь на место безликого аватара вставало её лицо. Это её он заставлял подчиняться. Это её тело отзывалось на его приказы. Это её душу он вскрывал, как сейф, наслаждаясь своей властью.
И это она писала ему о «трепете» к другому мужчине. К нему же. К Глебу Кремнёву.
Его охватила волна дикой, иррациональной страсти, смешанной с яростью. Вся та тёмная энергия, которую он направлял на безликий образ Мотылька, теперь обрела конкретный, физический объект. Таисия Верескова. Девушка в синем платье с растрёпанными волосами, стоящая в нескольких метрах от него на корпоративе. Он вспомнил, как она на него смотрела. И понял, что тот интерес, то смутное беспокойство, которое он к ней испытывал, было не просто снисхождением начальника. Это был отклик. Его инстинкт хищника безошибочно чувствовал свою жертву, даже когда разум был слеп.
Первым, животным импульсом было – действовать. Схватить телефон, написать ей. «Я знаю, кто ты». Раскрыть все карты, насладиться её ужасом, её шоком, увидеть это на её лице завтра утром. Сломать её окончательно.
Но он остановил себя. Потому что за яростью и желанием пришёл страх.
Впервые за долгие, долгие годы он почувствовал липкий, парализующий страх. Страх её реакции. Что она сделает, узнав, что её безжалостный Хозяин, её бог из темноты, и её ледяной, отстранённый начальник – один и тот же человек? Она сбежит. Она исчезнет. Она уволится. Она закроет чат, и он потеряет её. Потеряет обеих. И Мотылька, и Таисию. А мысль об этой двойной потере оказалась невыносимой.
И второе. Понимание. Теперь каждое слово, написанное им в сети, будет иметь двойной, чудовищный вес. Каждая команда Обсидиана будет эхом отзываться в поведении Глеба. Каждый холодный взгляд Глеба будет читаться как скрытое послание Обсидиана. Игра закончилась. Или, наоборот, только началась, но уже на совершенно ином, немыслимом, дьявольски интересном уровне. Он должен был молчать. Он должен был посмотреть, как она поведёт себя дальше, теперь, когда он знает всё. Владеть знанием, которого нет у неё, – это высшая форма контроля.
Он встал и подошёл к стеклянной стене, отделяющей его кабинет от приёмной. Там, в темноте, стоял её пустой стол. Место, где она сидит каждый день. Эта стена, раньше бывшая просто элементом дизайна, теперь казалась ему тонкой мембраной, разделяющей два его мира, которые схлопнулись в один.
Его Мотылёк сидит за этой стеной. Каждый день. И тот «другой мужчина», к которому она начала испытывать трепет, тот огонь, к которому она летит, боясь обжечься… это он.
Он дважды один и тот же огонь. И теперь он знал, что она сгорит. Вопрос лишь в том, не сгорит ли он вместе с ней.
