Текст книги "Поймать мотылька (СИ)"
Автор книги: Катерина Черенева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Катерина Черенёва
Поймать мотылька
Глава 1.1. Контрастный душ
Сон был тёплым и тягучим, как растопленная карамель. В нём не было лиц, только ощущения. Тяжесть властной ладони на затылке, заставляющая склонить голову. Бархатный рокот голоса у самого уха, отдающий приказы, от которых по телу бежали не мурашки страха, а волны сладкого предвкушения. Он не дразнил, он управлял: доводил меня до изнеможения, до дрожи, до тихой мольбы позволить мне коснуться хотя бы крупицы блаженства. Но когда я была на пике, он отступал, доставал влажные пальцы из моего лона и шлёпал по заднице, добавляя по шлепку за каждый раз, когда я забывала считать. А делала я это с завидной регулярностью.
Затем он нежно гладил мою горящую кожу, посильнее сжимал волосы на затылке, прижимая к матрасу, и снова входил в меня пальцами. Он знал каждый мой вздох, полустон, каждое движение, которое будто кричало: «Сейчас… я сейчас…». И каждый раз останавливался именно тогда, когда я была на грани безумия.
– Что-то ты притихла, Мотылёк.
Я слышала этот позывной и знала – это я. Здесь, в этой тёмной, обволакивающей неге, я была настоящей. Не Тасей Вересковой, «хорошей девочкой» и папиной гордостью, приехавшей покорять Москву. А просто Мотыльком, летящим на его обсидиановое пламя. И я была готова сгореть. Его пальцы скользнули по моей шее, и я подалась навстречу, подчиняясь безмолвному велению, чувствуя, как внутри разгорается пьянящее чувство правильности. Это была моя свобода – в абсолютной, добровольной несвободе.
– Это полный бред!
Сон разбился вдребезги. Тёплая карамель мгновенно застыла, превратившись в острые осколки льда.
Голос. Резкий, холодный, как скальпель хирурга. Он резанул по натянутым нервам, заставив меня вздрогнуть. Я резко открыла глаза, выныривая из воспоминаний об утреннем сне. Сне, который в семь ноль-ноль прервал противный будильник – прямо в момент долгожданного властного шёпота: «Кончай, девочка».
Никакой спальни. Никакого бархатного рокота. Я стояла, прижавшись к стене конференц-зала «Кремнёв Групп», и держала в руках поднос с почти остывшим кофе. Шло утреннее совещание. Ледяной тиран, как его прозвали за спиной сотрудники, Глеб Андреевич Кремнёв, только что распял очередного руководителя отдела.
– Если ваш прогноз эффективности снова будет основан на «интуитивном ощущении рынка», – ледяным тоном чеканил Кремнёв, глядя на мужчину вдвое старше себя, – то следующее ваше «интуитивное ощущение» будет подсказывать вам дорогу на биржу труда. Это ясно?
Мужчина что-то промычал в ответ, побледнев. Крик Кремнёва был страшен. Но его спокойствие было в тысячу раз хуже. Когда он не кричал, а говорил вот так – тихо, с холодным, скучающим раздражением на идеальном лице, – хотелось провалиться сквозь землю.
Я замерла, молясь всем богам, чтобы стать частью бежевой стены. Моя задача была принести кофе и исчезнуть, но я замешкалась, заворожённая этой демонстрацией абсолютной, унижающей власти. Один голос заставлял меня раскрываться, как цветок под солнцем. Другой – сжиматься в колючий комок в надежде, что тебя не раздавят.
Его взгляд, холодный, как зимнее небо, скользнул по залу, не задерживаясь ни на ком, и на долю секунды зацепился за меня. Всего на мгновение, но мне показалось, что температура в комнате упала ещё на десять градусов. Моё сердце пропустило удар и с тяжёлым стуком рухнуло куда-то в район пяток. Он ничего не сказал, не изменился в лице, просто едва заметно, почти пренебрежительно, кивнул в сторону своего кабинета. Этого было достаточно. Вызов.
Путь по коридору до его двери превратился в дорогу на эшафот. Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове. Ноги стали ватными, а поднос с чашками в руках, казалось, весил тонну. Я мысленно перебирала все свои прегрешения за последний час, за день, за всю неделю. Кофе принесла. Документы для совещания разложила по стопкам. Улыбнулась, когда он проходил мимо? Может, улыбнулась недостаточно широко? Или, наоборот, слишком? С ним никогда не угадаешь. Любая мелочь могла стать причиной ледяной бури.
Вот она, дверь. Тёмное, почти чёрное дерево и блестящая стальная табличка: «Кремнёв Г.А.». Без должности. Зачем она ему? Все и так знали, кто здесь бог и дьявол в одном лице. Я замерла, пытаясь унять дрожь в руках и сделать глубокий, успокаивающий вдох. Воздух застрял в горле. Я постучала. Костяшки пальцев издали слишком громкий, панический звук в оглушающей тишине коридора.
– Войдите.
Голос прозвучал глухо, безразлично. Я толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь. Его кабинет был продолжением его самого: огромный, стерильный, в холодных чёрно-бело-стальных тонах. За его спиной – панорамное окно во всю стену, открывающее вид на суетливый город, который отсюда, с высоты птичьего полёта, казался игрушечным. Он буквально восседал над миром. Ни единой личной вещи, ни одной фотографии, ни даже случайного сувенира. Только идеальный, выверенный до миллиметра порядок, который давил сильнее любого беспорядка. Здесь пахло только деньгами и озоном от работающей техники.
Кремнёв сидел за своим гигантским столом из чёрного полированного гранита, не поднимая головы, и с преувеличенно медленным движением перелистывал какую-то папку. Я замерла в двух метрах от него, как провинившаяся школьница перед директором, чувствуя себя неуместной и лишней в этом храме холодной эффективности. Тишина звенела в ушах, нарушаемая лишь тихим шелестом бумаги в его руках и едва слышным гулом системного блока. Он не спешил. Он наслаждался этой тишиной, этой моей застывшей позой, моим страхом.
– Верескова, – сказал он наконец. Голос ровный, безэмоциональный, но от него по спине пробежал холодок. Он даже не посмотрел на меня. – Ваша функция – ассистировать. Это подразумевает внимание к деталям.
– Да, Глеб Андреевич, – мой собственный голос прозвучал жалко и тонко.
– Тогда объясните мне вот это.
Он небрежным, но точным движением пододвинул ко мне по гладкой поверхности стола два листа. Они проехали по граниту и остановились прямо передо мной. Чтобы их рассмотреть, мне пришлось сделать шаг вперёд и чуть наклониться, невольно принимая позу просительницы. Отчёты. Сводки за вчера и за сегодня. И я увидела. В спешке я перепутала порядок, положив вчерашний, уже неактуальный, поверх сегодняшнего. Пустяк. Ошибка на тридцать секунд. Глупая, досадная оплошность.
Кровь бросилась в лицо, щёки вспыхнули огнём стыда.
– Я… прошу прощения. Я сейчас же всё исправлю.
– Вы уже не исправите, – он отрезал, впервые поднимая на меня взгляд. Глаза серые, как штормовое море. Пустые и холодные. – Совещание прошло. Пятнадцать минут я, благодаря вашему вниманию к деталям, оперировал неактуальными данными.
Пока он чеканил слова, я смотрела на крошечную, почти невидимую царапину у края его гранитного стола. Единственное несовершенство в этом стерильном мире. И отчаянно цеплялась за неё мыслями, лишь бы не слышать его голоса.
Глава 1.2. Контрастный душ
Его тон оставался ровным, но в нём звенел металл, от которого хотелось съёжиться. Он не обвинял. Он констатировал факт моего провала, моей никчёмности. Внутри всё сжалось от обиды. Хотелось крикнуть, что это всего лишь бумажки, что его многомиллионная корпорация не рухнет из-за этого! Но я лишь вцепилась пальцами в швы своей юбки-карандаш, чувствуя, как подрагивают колени.
– Если вы не способны выполнить эту простейшую задачу, – произнёс он медленно, словно вбивая гвозди в крышку моего гроба, – возможно, вы занимаете не своё место.
Щёки пылали, будто мне влепили пощёчину. И совсем не ту, которая бы будоражила сознание. Внутри поднялась волна бессильной обиды и злости. Он не замечал меня. Для него я была не человеком, а функцией. Сломанным принтером. Перегоревшей лампочкой. Заменить и забыть.
Я молчала, вцепившись пальцами в край своей юбки. Я не могла ему ответить. Не могла рискнуть этой работой, которая оплачивала мою крошечную съёмную квартиру и давала иллюзию независимой жизни в этом огромном, безразличном городе.
– Свободны, – бросил он, снова уткнувшись в свои бумаги.
Я развернулась и почти выбежала из кабинета, чувствуя его ледяной взгляд спиной. Мой взгляд случайно зацепился за его руки, лежащие на столе. Длинные, сильные пальцы, аристократические. И на одну отвратительную, предательскую секунду мозг подсунул картинку из сна – как такие же пальцы властно ложатся на мой затылок…
Меня затошнило от ужаса и омерзения к самой себе.
Вечер я встретила, свернувшись в клубок на диване в своей маленькой квартирке, где уютно пахло моим любимым гелем для душа с ароматом ванили. Унижение, липкое и холодное, всё ещё ползало под кожей. Я включила ноутбук. Его экран был единственным источником света и тепла в комнате.
Закрытый форум. Вход по приглашениям после прохождения многочисленных психологических тестов, знания Темы, указания табу и прочих радостей БДСМ-развлечений. Тёмный интерфейс, минимум отвлекающих деталей. Это было не просто убежище, это был единственный портал в мир, где я была собой. Мой ник – Мотылёк. Его – Обсидиан.
Я открыла окно личных сообщений. Наш чат был аскетичным: короткие фразы, приказы, отчёты. Никакой пустой болтовни. Пальцы зависли над клавиатурой, подрагивая. Я не жаловалась на начальника-тирана. В нашем мире не было места жалобам на внешнюю реальность. Это было бы проявлением слабости, перекладыванием ответственности. Я должна была доложить о другом. О своём внутреннем провале. О том, что я позволила миру Кремнёва – миру холодного расчёта и унижения – отравить наш мир.
Мотылёк: Он заставил меня почувствовать себя ничтожеством. Я позволила чужому страху и унижению управлять мной. Я была слабой. Я предала то, что принадлежит только Вам.
Последнюю фразу я добавила с замиранием сердца. Это была правда. Мои эмоции, мой страх, моя боль – всё это должно было принадлежать ему, Обсидиану. А я отдала их на растерзание другому.
Сообщение отправлено. Маленький синий кружок на экране начал своё бесконечное вращение. Я смотрела на него, не дыша. Вся моя вселенная сжалась до этого пиксельного вихря. Тишина в квартире стала оглушающей. Каждая секунда ожидания растягивалась в вечность. Это была самая мучительная и самая сладкая пытка. Мучительная, потому что я ждала наказания. Сладкая, потому что я знала: он ответит. Он никогда не оставлял меня одну в этой пустоте.
Прошло три минуты. Пять. Десять. Я уже начала грызть ноготь, когда на экране вспыхнуло уведомление. Звук пришедшего сообщения был похож на брошенный спасательный круг.
Обсидиан: Встань. Подойди к зеркалу. Смотри себе в глаза и десять раз медленно повтори: “Моё тело и мои мысли принадлежат моему Хозяину”. После этого – контрастный душ. Ледяная вода, пока не перестанешь дрожать. Горячая, пока кожа не покраснеет. Доложи об исполнении.
Никаких утешений. Никакой жалости. Только чёткий, беспощадный приказ. И я почувствовала, как тугой узел напряжения в груди начал развязываться. Облегчение было почти физическим. Он не стал разбираться в причинах. Он дал мне инструмент. Он забирал мою бесформенную, липкую боль от унижения и заменял её чёткими, понятными физическими действиями.
Я подошла к зеркалу в ванной. Из него на меня смотрела испуганная девушка с размазанной тушью и красными от сдерживаемых слёз глазами. Жалкое зрелище. Это была не я. Это была та, которую создал Кремнёв своим ледяным презрением.
Я всмотрелась в своё отражение, в расширенные зрачки. – Моё тело и мои мысли принадлежат моему Хозяину, – прошептала я. Голос дрогнул. Я повторила снова, громче. И снова. На пятый раз я увидела, как в отражении что-то изменилось. Плечи расправились. На десятый раз мой голос звучал твёрдо и ровно, а в глазах девушки в зеркале вместо страха появилась холодная решимость.
Затем я шагнула в душевую кабину и, не раздумывая, повернула кран до упора влево. Ледяные иглы впились в разгорячённую кожу с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Тело пронзил шок. Я заставила себя стоять прямо, не съёживаясь. Я дрожала, стуча зубами, но эта дрожь была очищающей. Я смывала с себя этот день, липкий страх, унижение, ледяное прикосновение взгляда Кремнёва. Дрожь сотрясала всё тело, но это была моя дрожь. Контролируемая. Когда я почувствовала, что ещё секунда, и я закричу от холода, я резко повернула кран вправо.
Кипяток обжёг кожу, и я выгнулась, издав сдавленный стон, который был смесью боли и наслаждения. Пар заполнил кабину, скрывая меня от всего мира. Кожа горела, вспыхивала, но эта боль была желанной. Она выжигала остатки чужого влияния, возвращая меня себе. Возвращая меня ему.
Когда я вышла из ванной, закутавшись в большое махровое полотенце, я была обновлённой. Очищенной. Дрожь ушла, оставив после себя лишь приятную слабость во всём теле и абсолютную пустоту в голове. Я села за ноутбук. Мои пальцы больше не колебались. Они спокойно и уверенно напечатали одно слово.
Мотылёк: Исполнено.
Ответ пришёл почти мгновенно. Я ожидала чего угодно: нового задания, молчания до завтра. Но не этого.
Обсидиан: Хорошая девочка. Завтра надень на работу чёрное кружевное бельё. То, что я выбрал. Никто не будет знать. Кроме нас двоих.
Я смотрела на сообщение, и на моих губах впервые за этот бесконечный день появилась лёгкая, заговорщическая улыбка. Завтрашний поход в ледяное царство Глеба Кремнёва внезапно перестал казаться таким уж страшным.
Теперь у меня будет свой маленький, жаркий секрет.
Глава 2.1. Его прикосновения
Струи горячей воды хлестали по коже, смывая остатки сна, но не ночной жар, который до сих пор тлел где-то глубоко внутри. Я вышла из душа, и пар, плотный, как молоко, окутал меня, скрывая от отражения в зеркале. Мне и не нужно было его видеть. Я знала, что сегодня там появится кто-то другой.
Его приказ был не просто сообщением на экране. Теперь он звучал у меня в голове, его властный голос смешивался с шумом биения сердца в ушах: «Надень его медленно. Почувствуй, как шёлк скользит по коже. Представь, что это не ткань. Это моя рука».
Я открыла ящик комода. Он лежал там, как греховное обещание. Чёрный шёлк блеснул в тусклом утреннем свете. Я взяла его в руки. Холодный. Опасно гладкий. Мои пальцы задрожали, когда я начала ритуал. Трусики-стринги медленно, сантиметр за сантиметром, поползли вверх по моим всё ещё влажным бёдрам. Я чувствовала, как узкая полоска ткани ложится между ягодиц, и невольно сжала их, затаив дыхание. Щелчок застёжки бюстгальтера прозвучал в тишине комнаты, как взведённый курок. Жёсткое, колючее кружево нарочито грубо царапнуло нежную кожу вокруг сосков, и они мгновенно откликнулись, болезненно затвердев под тканью.
Низ живота свело тугим, сладким узлом. Я посмотрела на себя в зеркало, на эту дерзкую, незнакомую женщину с пылающими щеками и влажным блеском в глазах. Моя собственная рука, будто чужая, скользнула вниз, ладонь накрыла кружево. Короткое, резкое движение сквозь ткань, и с моих губ сорвался сдавленный стон. Не облегчение. Нет. Лишь первая искра, чтобы разжечь пожар, который я сегодня пронесу с собой в его ледяное царство.
Поверх этого огня – серая юбка, как саван. Белая блузка, застёгнутая на все пуговицы, как усмирительная рубашка, и лёгкое весеннее пальто. Снаружи – всё та же Тася Верескова. Внутри – контрабанда. Опасный груз в безликой упаковке.
В метро меня вжали в угол у двери. Давка, запах чужих духов, мокрой одежды. Раньше это вызывало лишь желание исчезнуть, но сегодня каждый толчок вагона, каждое случайное касание чужого локтя, плеча, сумки отзывалось резким импульсом где-то глубоко внизу живота. Вибрация, идущая от пола, проникала сквозь тонкую подошву туфель, заставляя меня судорожно сжимать бёдра. Я прикусила губу, чтобы не застонать, и прислонилась лбом к холодному стеклу. В тёмном отражении на меня смотрела незнакомка с лихорадочным румянцем и полуприкрытыми глазами. Блудница, носящая моё лицо.
Кабинет Кремнёва встретил меня привычным холодом и запахом озона. Я вошла, неся его утренний эспрессо, ладонь вспотела, и фарфоровая ручка чашки казалась скользкой. Мой взгляд метнулся к его руке, лежащей на столе. Длинные пальцы, неподвижные. Идея родилась из чистого безумия, из желания проверить, насколько далеко я могу зайти.
Мой локоть «случайно» задел сахарницу. Лишь один белый кубик с тихим стуком упал на ковёр рядом с его креслом из чёрной кожи. Сердце замерло, а потом забилось с удвоенной силой. Я должна была наклониться.
Я опустилась на корточки, чувствуя, как юбка натягивается на бёдрах, как предательски ползёт вверх. Отсюда, снизу, мир выглядел иначе. Я видела идеальный блеск его ботинок, безупречную стрелку на брюках. Я была у его ног. Я подняла кубик сахара, и когда выпрямлялась, наши взгляды встретились.
Он не видел моего манёвра. Он не заметил ничего предосудительного. Но он видел меня. И этого было достаточно. Он медленно поднял голову, и его взгляд, холодный, как скальпель хирурга, впился в меня. Он не был злым или раздражённым. Он был чем-то хуже – клиническим. Он изучал меня, как учёный изучает необъяснимую аномалию. Он видел мои пылающие щёки. Видел, как тяжело вздымается моя грудь под тонкой тканью блузки, выдавая сбившееся дыхание. Видел, как дрогнули мои ресницы, когда я встретилась с ним взглядом.
– Верескова, у вас температура? – его голос был ровным, анализирующим, с едва заметной паузой перед последним словом. – Выглядите… нездоровой.
Паника обожгла внутренности. Он видит! Он видит, что со мной что-то не так. Он видит мой жар, моё сумасшествие, он сейчас разгадает меня, как дешёвый ребус, и вышвырнет вон. А следом за паникой, обгоняя её, хлынула волна дикого, острого восторга. Он заметил! Я пробила его ледяную стену безразличия. Он увидел не функцию, не мебель, а меня. Моё состояние. И эта маленькая, опасная победа была не для меня. Она была для Обсидиана.
– Всё в порядке, Глеб Андреевич, – прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым и низким от пересохшего горла. Я чувствовала его взгляд ещё несколько секунд после того, как отвернулась и вышла. Он не просто отпустил меня. Он зарегистрировал аномалию и занёс её в свою внутреннюю картотеку.
После обеда ад вернулся. Голос по селектору, острый, как осколок льда, вызвал меня снова. Я вошла, уже зная, что сейчас будет буря.
– Верескова, я просил «Зенит» для звонка инвесторам. А это что? – он швырнул на стол принесённую мной папку с надписью «Горизонт». – У вас сегодня день рассеянности?
Эта фраза, брошенная как камень, ударила не в цель, а в самый центр моего внутреннего пожара, как капля бензина. И пламя взметнулось до небес.
Да. Чёрт возьми, да. Я была рассеяна. Я была невменяема. Я была на грани безумия с самого утра. С того момента, как холодный шёлк коснулся моей кожи. Я думала не о папках, а о том, как колючее кружево трётся о соски при каждом моём шаге. Я думала не о звонках инвесторам, а о раскалённой лавине, что собирается жар внизу живота. И виной тому был не он. Не Глеб Кремнёв.
Он даже не представлял, насколько был прав. И насколько ошибался в причинах. Его обвинение, которое должно было меня унизить, вызвало во мне приступ почти истерического, тёмного веселья. Под строгой тканью блузки кружево, казалось, плавилось, впиваясь в мою кожу, напоминая о настоящем хозяине моих мыслей.
Я сделала медленный вдох, чувствуя, как он наполняет лёгкие, как приподнимается грудь. И позволила себе то, чего не позволяла никогда. Я подняла на него глаза и посмотрела на него не как на начальника, а как на мужчину. На резкую линию его скул. На упрямо сжатые губы. На холодный огонь в серых глазах. Я больше не была испуганной девочкой. Я была женщиной с тайной. И эта тайна давала мне силу.
Мой голос, когда я ответила, был тихим, почти интимным. – Глеб Андреевич, пять минут назад вы просили именно «Горизонт». Уведомление о переносе обсуждения «Зенита» у вас на почте.
Глава 2.2. Его прикосновения
Тишина, которая наступила после моих слов, звенела. Я видела, как дёрнулся мускул на его щеке. Как его пальцы чуть сильнее сжали дорогую ручку. Он смотрел на меня, и во взгляде его серых, как штормовое море, глаз не было ничего, кроме холодного, анализирующего любопытства. Словно он пытался решить сложную задачу, в которой все известные переменные внезапно дали неверный результат.
Он молча, резким движением вырвал у меня из рук папку. Этот жест был грубым, почти оскорбительным. И от него по моей спине пробежали мурашки чистого, незамутнённого восторга.
Я ввалилась домой и рухнула на диван, даже не сняв туфли. Тело всё ещё гудело, как натянутая до предела струна, отголоски дневных баталий вибрировали в каждой клетке. Я чувствовала себя победительницей. Уставшей, вымотанной, но не сломленной. Я открыла ноутбук. Его свет был единственным, что нарушало уютный полумрак моей маленькой квартиры. Пальцы сами летели по клавиатуре, я не могла и не хотела их останавливать.
Мотылёк: Я носила Вашу метку весь день. Каждое мгновение я чувствовала её на себе. Я была на грани. Когда он смотрел на меня, обвиняя в рассеянности, я почти кончила, потому что знала – я рассеяна из-за Вас.
Я ждала похвалы. Ждала его одобрения, его «Хорошая девочка», которое стало для меня самым желанным наркотиком. Но получила ледяной душ.
Обсидиан: Ты была рассеяна. Это провал, Мотылёк. Твоя задача – безупречность во всём. Даже когда ты горишь изнутри. Ты позволила эмоциям взять верх. Ты будешь наказана.
Эйфория мгновенно испарилась, словно её и не было. Меня накрыло ледяной волной. Провал. Я провалилась. Внутри всё сжалось от стыда, обиды, но главное – от страха. От страха его разочаровать.
Мотылёк: Простите. Я приму любое наказание.
Пауза, растянувшаяся в пытку. Каждая секунда молчания в чате отдавалась ударом сердца. А затем пришёл его приказ. Продуманный, жестокий и заставивший меня затаить дыхание.
Обсидиан: Сейчас ты снимешь свою офисную одежду. Но не всю. Ты останешься в туфлях и в том, что я выбрал для тебя. А затем наденешь чёрную шёлковую повязку на глаза. Ты ничего не должна видеть. Ты встанешь на колени посреди комнаты. И будешь ждать моих дальнейших инструкций ровно пятнадцать минут. В полной тишине и темноте. Если снимешь повязку раньше – я исчезну навсегда. Доложи об исполнении первого этапа.
Я разделалась. Дрожащими руками скинула блузку, юбку. Осталась в туфлях на шпильке и чёрном кружеве, которое теперь казалось частью моей кожи.
Мотылёк: Я готова.
Я завязала на глазах полоску шёлка. Мир утонул в мягкой, бархатной темноте. Наощупь, спотыкаясь о ножку стула, я добралась до середины комнаты и опустилась на колени. Прохладный ламинат обжёг кожу.
И тишина обрушилась на меня. Не просто отсутствие звука, а плотная, тяжёлая субстанция. Мои чувства, лишённые зрения, обострились до предела. Я слышала гул холодильника на кухне. Тиканье часов на стене, отбивающее секунды, как метроном пытки. Мой собственный пульс стучал в ушах так громко, что казалось, его можно услышать в соседней квартире.
И мой разум начал играть со мной.
Вот скрипнула половица в коридоре – это я пошевелилась или?.. За окном проехала машина, её фары на мгновение прошили шторы, создав на моей повязке призрачную вспышку света. А что, если это он?..
Мысли становились липкими, навязчивыми. Он далеко, за сотни километров. Или на соседней улице. Я ничего не знала о нём, и это незнание превращалось в чистое полотно, на котором мой страх и моё желание рисовали самые безумные картины.
На пике напряжения, когда я уже почти не дышала, а всё тело превратилось в один натянутый нерв, я услышала это. Отчётливо. Тихий щелчок замка. И низкий, протяжный скрип входной двери.
Животный ужас парализовал меня. По спине пробежал ледяной холодок. Я вся сжалась, ожидая шагов, прикосновения, шёпота у самого уха. Он здесь. Он вошёл. Немыслимо. Невозможно. Но я слышала.
Ничего.
Ни шагов. Ни дыхания. Только тишина, которая стала другой. Теперь в ней было ожидание.
Прошла минута. Две. Я поняла, что это была галлюцинация. Пик моего воспалённого воображения, доведённого до предела. Он не всемогущий дух, а я не героиня триллера. Я просто девушка, которая слишком сильно заигралась. И от этого осознания стало одновременно и легче, и немного… пусто. Магия развеялась. В глубине души, где-то за пределами здравого смысла, я испытала укол разочарования. Я хотела, чтобы это было правдой. Я хотела, чтобы он был здесь.
В этот момент на диване завибрировал телефон. Звук заставил меня подпрыгнуть. Наказание окончено. Дрожащими, непослушными руками я сорвала с глаз повязку.
Комната была пуста и тиха. Обычная комната в обычной квартире. Никаких призраков. Я жадно схватила телефон, щурясь от яркого света экрана.
Обсидиан: Надеюсь, это научит тебя контролировать себя. А теперь я хочу получить то, что принадлежит мне. Твой оргазм.
Я смотрела на сообщение, затем на полоску чёрного шёлка в своих руках. Ужас прошёл. Иллюзия развеялась. Но желание, подогретое пятнадцатью минутами изощрённой пытки, никуда не делось. Оно стало только острее, злее, голоднее.
На моих губах появилась медленная улыбка. Ночь только начиналась.
