Текст книги "Поймать мотылька (СИ)"

Автор книги: Катерина Черенева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 14.1. Проверка на прочность

Следующие несколько дней превратились в холодную войну, где поле боя было моим рабочим местом, а я была единственным солдатом, не знающим ни правил, ни ставок, ни даже того, что война объявлена. Глеб больше не комментировал мои слова. Он отобрал у меня даже эту пытку, заменив ее на нечто худшее – свое молчание. Оно стало оружием тотального контроля. Он наблюдал.

Стеклянная стена, разделяющая наши кабинеты, превратилась из архитектурного элемента в одностороннее зеркало. Каждый раз, когда я поднимала голову от монитора, я натыкалась на его взгляд. Это был не просто тяжелый взгляд начальника. Это был луч сканера, медленно ползущий по мне, холодный и беспристрастный. Взгляд энтомолога, изучающего редкий, трепещущий экземпляр под мощной линзой. Он не выражал ни злости, ни раздражения. Только ледяную, почти научную оценку. Он задерживался на моих пальцах, когда я набирала текст; на том, как я поджимаю губы, сосредоточившись; на линии моей шеи, когда я отвечала на звонок. Я чувствовала себя не просто под микроскопом – я была образцом, который препарируют живьем, изучая его реакцию на разные, одному ему известные раздражители.

Он словно сверял меня с невидимым списком. Вот я невольно улыбнулась шутке курьера – его брови едва заметно, на миллиметр, сошлись на переносице. Оценка: негативная. Вот я сосредоточенно хмурюсь, вчитываясь в сложный договор, – на его лице проскальзывает тень… одобрения? Я не была уверена. Я не была уверена ни в чём, кроме того, что он видит меня насквозь, что он читает меня, как открытую книгу, и это одновременно парализовывало от ужаса и вызывало странное, извращенное волнение где-то глубоко внутри. Старая Тася съёжилась бы, рассыпалась в пыль от такого внимания. Новая Тася, воспитанная Обсидианом, заставляла себя расправлять плечи и встречать его взгляд, пусть всего на секунду, прежде чем снова уткнуться в экран.

Кризис грянул в среду. Неожиданно, оглушительно.

Дверь в приёмную распахнулась с пушечным грохотом, ударившись о стену, и на пороге, словно призрак, возник финансовый директор Валерий Семёнов. Бледный, цвета старой бумаги, с каплями пота на лбу.

– Глеб Андреевич! У нас катастрофа! – выпалил он, его голос срывался на визг. Он не видел меня, я была элементом интерьера.

Мир для меня сузился. Ледяной обруч сжал виски, в ушах зазвенело от напряжения. Кремнёв возник в дверях своего кабинета мгновенно, будто материализовался из воздуха. Его лицо – непроницаемая маска. Но в глазах, направленных на финансиста, застыл полярный лёд.

– Конкретнее, Валерий. – Его голос был тихим, но эта тишина заставила бледного мужчину вздрогнуть.

– Отчёт для инвесторов… Там ошибка. Грубейшая. Я… я не знаю как… Цифры по прогнозируемой прибыли завышены почти на двадцать процентов. Я только что заметил. Они уже получили файл!

Кровь отхлынула от моего лица. Я почувствовала тошнотворную пустоту в желудке. Этот отчёт. Я. Я сводила и форматировала данные. Моя ошибка. Это конец. Это крах. Это не просто увольнение – он раздавит меня. Уничтожит. Размажет по паркету так, что никто и не вспомнит, что здесь когда-то сидела Верескова. Я инстинктивно вжалась в кресло, сжимая подлокотники так, что ногти впились в кожу. Я ждала удара. Ждала, когда его взгляд, как лазер, прожжёт меня насквозь.

– Кто готовил финальную сводку? – голос Валерия дрожал от паники и отчаянного желания найти козла отпущения. Его бегающие глаза, наконец, остановились на мне. Обвиняюще. Презрительно.

Я зажмурилась, готовясь к крику, к приговору. Но его не последовало. Тишина.

Я заставила себя открыть глаза. Глеб не смотрел на меня. Он всё так же смотрел на финансиста. Я заметила, как его правая рука, до этого спокойно лежавшая вдоль тела, медленно, палец за пальцем, сжалась в кулак. Костяшки побелели.

– Не важно, кто, – произнёс он. Тон был ледяным, режущим, как хирургический инструмент. Он отсекал панику, истерику, саму возможность поиска виноватых. Этот холод был абсолютным – он выморозил сам воздух в приёмной. – Важно, как быстро мы это исправим. Валерий, возвращайтесь к себе. Готовьте сопроводительное письмо с извинениями и корректной формулировкой. Я хочу видеть черновик через десять минут.

Финансист, явно ошарашенный отсутствием ожидаемой публичной порки, открыл и закрыл рот, как выброшенная на берег рыба. Потом торопливо кивнул и буквально испарился в пространстве, видимо, разнося сплетни по коллективу. Мерзкий тип.

Наступила мучительная, звенящая секунда тишины. Время замерло. Глеб стоял ко мне спиной, и в этом неподвижном силуэте было больше угрозы, чем в любом крике. Я слышала гул серверной за стеной, тиканье дорогих часов и оглушительный, барабанный бой собственного сердца. Я видела, как идеальная ткань пиджака из тончайшей шерсти натянулась на его лопатках. Он даже не дышал, или дышал так ровно, что это было незаметно. Почему он не кричит? Эта тишина была неестественной. Она была вакуумом, в который он меня поместил, чтобы посмотреть, как я лопну от внутреннего давления. Это какая-то новая, изощрённая пытка? Он ждёт, когда я сломаюсь сама, разрыдаюсь, начну молить о прощении, чтобы он мог с холодным презрением отвергнуть мои мольбы?

А затем он медленно, позвонок за позвонком, начал поворачиваться. Движение было плавным, выверенным, как у хищника, который знает, что жертва уже в ловушке и спешить некуда. Я слышала тишайший скрип его ботинка по паркету. Его лицо, появившееся из-за плеча, было абсолютно спокойным. Нет, не спокойным. Пустым. Словно с него стерли все эмоции, оставив лишь гладкую, отполированную поверхность. Смертельно пустую. Он посмотрел на меня, и этот взгляд был физическим давлением, заставившим меня сжаться еще сильнее. Я не посмела поднять глаз, уставившись на свои побелевшие пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла с такой силой, что, казалось, они сейчас проломят пластик.

– Верескова. Ко мне.

Голос был ровный, безжизненный, лишенный всякой эмоции. Тихий, но он пронзил звенящую тишину, как стальной стержень. Это было страшнее любого крика. Это не был приказ начальника. Это был зов судьи, ведущего на плаху.

Глава 14.2. Проверка на прочность

Ноги, налитые свинцом, отказались подчиняться. Я заставила их двигаться. Встала, качнувшись, и пошла в его кабинет, как сомнамбула. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моей голове. Он последовал за мной, и я чувствовала его присутствие за спиной как холод. Он закрыл дверь. Мягкий щелчок замка прозвучал как выстрел. Он отрезал меня от остального мира, запечатал в этой герметичной капсуле, где воздух моментально сгустился. Мы оказались вдвоем: он, я и моя катастрофа. Его аромат – перец, можжевельник и какой-то пронзительный холод с примесью мяты – заполнил мои лёгкие, вытесняя кислород, вторгаясь внутрь, помечая меня. Я стояла посреди кабинета, боясь пошевелиться, не решаясь дышать, ожидая конца.

– Садитесь, – он указал подбородком на стул для посетителей у своего стола. Сам он уже открывал на огромном мониторе тот самый злополучный файл. Яркие, безжалостные цифры светились, как насмешка над моей никчемностью. – Исходники. Все таблицы, которые вам присылали отделы. Немедленно. На флешку и сюда.

Машинная четкость этих команд вывела меня из ступора. Действие было спасением. Я пулей метнулась к своему столу, чувствуя его взгляд на своей спине, как клеймо. Руки дрожали так, что я с трудом попала в USB-порт. Скинула файлы, вернулась, протянула ему флешку, держа её за самый краешек, боясь случайного прикосновения его пальцев. Он взял её, и его движения были такими же точными и холодными. Молча воткнул её в свой компьютер.

И началась работа. Он не кричал. Он не упрекал. Он не сказал ни единого слова о моей вине. Он просто превратился в машину. В бездушный, сверхэффективный центр управления кризисом.

– Открывайте на своём экране файл отдела продаж. Я открываю итоговую таблицу. Сверяйте. Построчно. Назовите первую позицию.

Мы сидели плечом к плечу. Слишком близко. Невыносимо близко. Обжигающее давление его тела ощущалось даже на расстоянии нескольких сантиметров, как жар от раскаленного металла. Я видела его лицо в профиль – желваки, перекатывающиеся под кожей, сжатые челюсти, абсолютно отстранённый взгляд, прикованный к цифрам. Он не смотрел на меня, но я ощущала его присутствие каждой клеткой кожи, каждой ресничкой. Это была проверка. Настоящая. На прочность, на концентрацию, на способность функционировать под давлением. Под давлением моей хрупкой, только-только зарождавшейся влюблённости или под профессиональным прессом – я пока не понимала, и эта путаница сводила с ума. Он не стал меня отчитывать, как бестолковую функцию. Он заставил меня работать с ним в паре, чтобы увидеть, чего я стою на самом деле. Чтобы посмотреть, как я буду барахтаться, тонуть или… выплыву.

И тут первобытный, животный страх, сковавший меня ледяной коркой, начал отступать. В голове, как спасательный круг, всплыли слова Обсидиана: «Страх – это информация. Не паникуй. Анализируй. Действуй». Это тест. Я на тесте. И в этот момент, в этой стерильной тишине его кабинета, включился Мотылёк. Та девочка, которая ночами составляла списки и училась не извиняться, а задавать вопросы. Страх никуда не делся, нет. Он просто сжался в тугой, звенящий комок в солнечном сплетении, уступив место злой, азартной концентрации. Я была не просто ассистентом. Я была его проектом. А проекты не имеют права проваливать тесты.

– Пятнадцать миллионов четыреста двадцать тысяч, – мой голос прозвучал хрипло, но ровно. Я сама удивилась его твёрдости.

– У меня пятнадцать четыреста двадцать. Дальше.

Мы работали в абсолютной, напряженной тишине, нарушаемой лишь нашими голосами, называющими цифры, и сухим стуком клавиш. Минута за минутой напряжение росло, превращаясь в туго натянутую струну.

– Здесь, – выдохнула я минут через пятнадцать. Мой собственный голос прозвучал как чужой, тихий шелест. Я решилась и ткнула дрожащим пальцем в экран своего монитора.

Он замер. Мгновенно. На целую секунду, которая растянулась в вечность. Его пальцы, зависшие над клавиатурой, были неподвижны, как у статуи. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по моему пальцу, потом по цифрам на моём экране, потом вернулся к своему. Он увеличил ячейку, на которую я указывала. В профиль я видела, как дёрнулся кадык на его шее. Он молча проследил взглядом логику формулы, его губы сжались в тонкую, белую линию. И медленно, почти нехотя, он кивнул.

– Да.

Одно слово. Сухое, как пустынный ветер. Не похвала. Действительно, не хвалить же меня за исправление ошибки, которая, возможно, уже стоила ему миллионов и репутации. Просто констатация факта. Признание реальности. Но для меня это слово прозвучало громче любого комплимента. Он исправил ошибку. Цифры на экране послушно изменились, принимая верное, пусть и не такое впечатляющее значение. Он молча выделил исправленный файл и отправил его финансисту с короткой, рубленой пометкой: «Отправить этот».

В кабинете снова повисла тишина. Но она была совершенно другой. Это была гулкая, оглушающая тишина после боя. Тишина общей, выстраданной, нервной победы. Воздух все еще был заряжен, но уже не страхом, а адреналином.

– Вы справились, Верескова, – сказал он, не глядя на меня. Он откинулся в кресле, и я услышала тихий скрип дорогой кожи. Он снял очки, которых я раньше не замечала, и устало потёр переносицу. На одно короткое, бесценное мгновение маска спала, и я увидела просто уставшего, смертельно уставшего человека с глубокими тенями под глазами. И это было еще более ошеломляюще, чем его гнев.

Я встала, на негнущихся ногах, собираясь тихо, как мышь, выскользнуть из кабинета.

– Стойте.

Я замерла у двери, вцепившись в ручку. Он поднял на меня взгляд. Тот самый, изучающий, но теперь в нём было что-то ещё. Что-то похожее на… признание?

– Нужно обсудить итоги и превентивные меры, – сухо, почти протокольно произнёс он, снова надевая свою непроницаемую маску. – Чтобы такого больше не повторялось. Через десять минут внизу. В кофейне.

Мой мозг отказался обрабатывать информацию. Это не было вопросом. Это был факт. Приказ, замаскированный под деловое предложение, но от этого не менее оглушительный. Кофейня? После всего этого? Зачем? Чтобы добить меня в неформальной обстановке? Прочитать лекцию там, где я не смогу сбежать?

Он отвернулся к монитору, давая понять, что разговор окончен.

Я вышла из его кабинета, закрыла за собой дверь, и моё сердце забилось так, словно я только что пробежала марафон по лезвию ножа. Он не просто не уничтожил меня. Он увидел во мне не винтик, а равного партнёра в решении проблемы. Умного и способного Мотылька, а не забитую ассистентку Верескову.

И это приглашение на кофе, сказанное тоном приказа, было моей наградой.

Или следующим, еще более пугающим уровнем его странной, непонятной игры.

Глава 15.1. За чертой

Десять минут. Он дал мне десять минут. Не на то, чтобы перевести дух. На то, чтобы подготовиться к следующему раунду пытки. Десять минут, за которые моё сердце, едва успокоившееся после бешеной гонки за цифрами, должно было снова сорваться в панический, рваный ритм. Это было не похоже на поездку в машине. То была его мимолётная, почти случайная любезность, вызванная аномальным снегопадом. Это – целенаправленное, рассчитанное действие. Приказ, замаскированный под деловую встречу.

Я заперлась в дамской комнате. Стук замка прозвучал как щелчок затвора. Включила ледяную воду и, зачерпнув её дрожащими ладонями, плеснула в лицо. Раз, другой. Холод на мгновение вернул реальность. Я подняла голову. Из зеркала на меня смотрела незнакомка с дикими, лихорадочно блестящими глазами и ярко-красными, горящими пятнами на щеках и шее. Тася. Ассистентка Верескова, напуганная до полусмерти. В её глазах плескался ужас. Она шептала: «Беги. Скажись больной. Просто исчезни. Он уничтожит тебя, медленно, со вкусом».

Но под строгой офисной блузкой, прилипшей к влажной коже, всё ещё жила Мотылёк. Она смотрела из глубины моих зрачков, и в её взгляде не было страха – только горячий азарт. Она помнила приказы Обсидиана. Помнила его одобрение, когда она проявляла силу. «Выбери действие», – стучало в висках его голосом. «Не позволяй ему выбирать за тебя». Но какое действие выбрать, когда ты идёшь на собственную казнь? Внутренний голос, тот, что принадлежал Тасе, заскулил: «Но это не Он! Это твой мучитель!». Мотылёк ответила ей холодной усмешкой: «Это вызов. А вызовы мы принимаем». Я выпрямила спину. Поправила волосы, пригладила блузку. Это не свидание. Это рабочий разговор. «Обсудить итоги и превентивные меры». Формально. Но мы оба знали, что дело не только в этом. Я чувствовала это по тому, как он смотрел на меня в кабинете. Это был переход через невидимую черту, отделявшую строгого босса от… кого-то другого. От мужчины, который с болезненным, почти хирургическим любопытством разглядывал меня, пытаясь разгадать загадку, ключ к которой был у него в руках.

Я спустилась вниз на лифте, чувствуя себя так, будто иду на самый важный экзамен в своей жизни, где оценкой будет не балл, а выживание.

Кофейня, которую он выбрал, была его продолжением. Не сетевая забегаловка с весёлой музыкой и запахом корицы, а стильное, минималистичное, почти стерильное пространство. Полированный бетон, тёмное дерево, приглушённый свет, льющийся из скрытых источников. Запах горького кофе, чёрного чая и чего-то холодного, как камень. Людей почти не было. Он уже сидел за крошечным столиком в самом дальнем углу, спиной к залу, лицом к огромному окну, за которым начинал накрапывать мелкий, унылый январский дождь. Идеальная позиция для хищника. Наблюдать, не будучи видимым.

Я подошла, и каждый шаг отдавался гулким стуком в ушах. Он поднял голову, когда я была в двух метрах от стола. Ни улыбки, ни приветствия. Лишь короткий, едва заметный кивок в сторону стула напротив. Приказ сесть. Я опустилась на стул, чувствуя себя марионеткой. Поставила сумочку на колени, как жалкий щит. Столик был таким маленьким, что под ним наши колени почти соприкасались. Я ощутила это как угрозу, как вторжение. Резко напрягла мышцы, вжалась в спинку стула, боясь случайного касания, будто оно могло меня обжечь или оставить клеймо. Я физически ощущала жар его тела, даже не глядя на него.

Подошла официантка. Я открыла рот, чтобы попросить воды, но его голос опередил меня.

– Американо, – сказал он, глядя не на девушку, а куда-то сквозь неё. – И ей латте. Без сахара.

Воздух застрял у меня в горле. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с новой силой. Латте. Без сахара. Мой обычный заказ, моя маленькая привычка, известная только мне и бариста в кофейне у моего дома. Откуда?! Паника, холодная и липкая, нахлынула волной суеверного ужаса. Он наблюдает. Он знает. Он всё знает. Он проникает в мою жизнь, в мои привычки, в мою голову. Эта незначительная деталь ощущалась как очередной элемент его абсолютной власти, его всезнания, как будто он только что продемонстрировал мне, что может читать мои мысли.

Когда кофе принесли, повисло густое, тяжёлое молчание. Запах горького американо и молочный аромат моего латте смешались с запахом дождя и его парфюма. Этот коктейль запахов я запомню навсегда, как ольфакторную подпись этого дня. Я не знала, с чего начать. Говорить об отчёте казалось абсурдным, а ни о чём другом – невозможным. Я смотрела на безупречную молочную пенку в своей чашке, чувствуя на себе его неотрывный, препарирующий взгляд. Он не пил свой кофе. Он не двигался. Он ждал, когда я сломаюсь первой.

– Так почему Москва, Верескова? – его голос прозвучал неожиданно, разрезав тишину так резко, что я вздрогнула. Вопрос был простым, почти банальным. Но в его исполнении, после долгой паузы, он походил на первый точный, выверенный надрез скальпеля.

– Здесь больше возможностей, – ответила я стандартной, безликой фразой всех провинциалов.

– «Возможности» – слишком абстрактное, пустое понятие. – Он чуть склонил голову, и свет от лампы над столом изменил выражение его глаз, сделал их темнее, глубже. – Что искали конкретно вы? Не работу, не деньги. Вы. Таисия Верескова. От чего вы бежали?

Глава 15.2. За чертой

Прямой удар под дых. Не «к чему стремились», а «от чего бежали». Он не предполагал. Он утверждал. Он видел меня насквозь. Видел клетку родительского дома, удушающее «что скажут люди», жизнь-проект, которую за меня расписали другие. Внутри всё похолодело. Это был допрос, замаскированный под светскую беседу в кофейне.

– Я не бежала, – солгала я, рефлекторно поднимая на него глаза, и тут же поняла свою ошибку. В его взгляде мелькнуло что-то вроде разочарования. Лгать ему было бессмысленно и глупо. – Я хотела… дышать. Принимать свои решения. Даже если они неправильные.

Он молчал, продолжая сверлить меня взглядом. Я видела, как напряглись мышцы на его лице, когда он формулировал следующую фразу.

– Ваши родители… они ведь были против? Полковник и его жена наверняка распланировали вашу жизнь до пенсии. Престижный вуз в родном городе, замужество, стабильность.

Я застыла. Мои пальцы, до этого сжимавшие тёплую чашку, онемели. Тепло фарфора перестало ощущаться. Мир сузился до одного слова. Полковник. Оно прозвучало в тишине кофейни оглушительно, отдаваясь эхом у меня в голове. Откуда?! Я никогда не упоминала звание отца на работе. В моём резюме было лишь место его службы. Значит, он проверял. Наводил справки. Копал. Осознание этого было двойным ударом. Первый – унижение. Он влез в мою личную жизнь, изучил моё прошлое, как следователь. А второй, тёмный и постыдный, – извращённый восторг. Я была ему небезразлична. Я была объектом его исследования. Я была целью.

– Они хотели для меня лучшего. Как они это понимали, – тихо ответила я, уже не пытаясь скрываться. Играть в прятки было поздно. Он уже видел все мои карты.

– И их понимание «лучшего» вас не устраивало, – это был не вопрос, а констатация факта. Он сделал крошечный глоток своего чёрного кофе, не сводя с меня глаз. – Вы выбрали хаос вместо порядка. Свободу, которая на деле оказалась необходимостью выживать в чужом городе. Это был бунт?

«Бунт». Слово, которое я сама боялась произнести вслух. Это было слишком громко, слишком дерзко для «хорошей девочки» Таси. Но Мотылёк внутри меня расправила крылья и согласно кивнула. Да, это был он. Мой маленький, неуклюжий, отчаянный бунт.

– Это был выбор, – ответила я, повторяя слово, которое стало моей мантрой. Слово, которому меня научил Обсидиан.

На его лице что-то мелькнуло. Почти невидимое движение мускулов у уголка рта. Не улыбка. Скорее, тень узнавания.

– Выбор требует ответственности. Вы были к ней готовы? К десяткам проваленных собеседований, к съёмной комнате на окраине, к ежедневному чувству никчёмности?

Он перечислял этапы моего падения с такой холодной точностью, будто читал мой тайный, постыдный дневник неудач. Я чувствовала себя абсолютно голой перед ним. Его безжалостный анализ был пугающе похож на сессии с Обсидианом. Тот тоже препарировал мои страхи, вытаскивал их на свет, но делал это, чтобы дать мне силу, дать мне крылья. А Глеб? Зачем это ему? Чтобы пригвоздить меня к столу, как бабочку в его коллекции? Но почему тогда по телу бежит одна и та же предательская дрожь? Почему от его жестокости так же перехватывает дыхание, как от Его одобрения? Я предаю своего Наставника, находя в этом унизительном анализе странное, тёмное, мазохистское удовольствие?

– Я учусь быть готовой, – мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. В нём была сила Мотылька.

Он откинулся на спинку стула, и напряжение между нами слегка спало, словно он получил нужные ему ответы и поставил галочку в своём невидимом списке.

– Что дальше, Верескова? Допустим, вы выжили. Научились дышать. Какая у вас амбиция? Стать лучшим ассистентом в Москве? Или это лишь ступенька?

Я молчала, глядя на тёмные разводы дождя на стекле. Что я могла ему ответить? Что моя главная амбиция сейчас – это исследовать свою тёмную сторону на закрытом форуме? Что я хочу, чтобы сильный мужчина взял под контроль мою жизнь, потому что только так я, наконец, чувствую себя свободной?

– Я хочу стать кем-то, кто не боится совершать ошибки. И не боится за них отвечать, – сказала я наконец. Это была самая честная правда, которую я могла ему предложить.

Он допил свой американо одним глотком и поставил чашку на блюдце. Резкий стук фарфора о фарфор прозвучал в тишине кофейни как финальный удар молотка на аукционе. Вердикт вынесен.

– Пора возвращаться.

Мы шли к офисному центру молча. Дождь усилился, и холодные капли падали на лицо. Я куталась в пальто, но холод был не снаружи, а внутри. Я провалила экзамен? Или, наоборот, сдала?

В лифте мы снова оказались вдвоём. Тесная металлическая коробка стала пыточной камерой. Тишина была невыносимой. Я не смела дышать. Я смотрела на его отражение в полированной стальной стене, потому что смотреть на него самого было невозможно. Я видела капельки воды на его тёмных волосах, на воротнике его пальто. И отчаянно боролась с безумным, иррациональным желанием протянуть руку и стереть одну из них.

Динь. Двери открылись на нашем этаже. Он вышел первым и, уже направляясь к своему кабинету, бросил через плечо, не оборачиваясь, так, что его слова ударили меня в спину:

– Вы интереснее, чем кажетесь, Верескова.

Дверь его кабинета захлопнулась.

Я осталась стоять в пустой приёмной, оглушённая этой фразой. Это не было комплиментом. Это не было похвалой. Это был вердикт. Признание того, что под оболочкой «сбойной функции» он разглядел что-то ещё. Что-то, что привлекло его внимание. Это была одновременно и пощёчина, и награда.

И в этот момент я поняла, что напряжение между нами не исчезло. Оно не разрешилось. Оно просто перешло в новое, более опасное качество, став почти осязаемым, как натянутая до предела стальная струна. И я с ужасом и запретным восторгом ждала, когда она лопнет.