Текст книги "Поймать мотылька (СИ)"

Автор книги: Катерина Черенева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 12.1. Новый год

Весь день этот маленький свёрток прожигал дыру в моём столе ровно до корпоратива. Я подходила к нему снова и снова, трогала пальцами плотную бумагу, под которой скрывался тёмный блокнот с мягкой кожаной обложкой. Подарок для начальника. Дарить Глебу что-то личное казалось почти кощунством, нарушением невидимой границы. Но и просто бросить дежурное «с наступающим» и исчезнуть – тоже было невозможно. Во мне жило странное, упрямое, почти детское желание поблагодарить его. По-настоящему.

Когда я обнаружила его отсутствие на корпоративе, вывод пришёл мгновенно: он в своём кабинете. И я наконец решилась. Сердце из барабана превратилось в пойманную птицу, бьющуюся о рёбра. Ладони стали влажными. Блокнот в руках вдруг налился свинцом, стал тяжёлым, как всё моё малодушие за прошедшие месяцы.

Мой стук в его дверь прозвучал неуверенно, но он, кажется, услышал.

– Да.

Его голос был привычно ровным якорем в океане моей паники.

Я вошла. Он сидел за столом, и свет от планшета выхватывал из полумрака его лицо и руки. На нём был тёмный кашемировый свитер вместо привычного пиджака. Эта простая деталь – мягкая ткань вместо жёсткой брони костюма – делала его менее официальным, менее бронебойным. И от этого – ещё более опасным для моих нервов.

– Глеб Андреевич… – голос предательски дрогнул. Я заставила себя прочистить горло, сглотнуть комок страха. – Я хотела… поздравить вас с Новым годом.

Тишину кабинета нарушала только музыка, играющая несколькими этажами ниже. Он отложил планшет, и комната погрузилась в мягкий полумрак, нарушаемый лишь светом из окна. Его взгляд, спокойный и внимательный, нашёл меня. Он не был холодным, и именно это пугало до дрожи. В его равнодушии было проще прятаться.

– Слушаю, Верескова.

Я сделала несколько шагов вперёд, словно по тонкому льду, и поставила аккуратный прямоугольник на самый край его стола. Подальше от себя, поближе к нему.

– Это… маленький подарок. Ничего особенного, – слова цеплялись друг за друга, но я заставила себя продолжать, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не сорваться в привычное «извините за беспокойство». В голове, как мантра, крутился голос Обсидиана: «Не обесценивай себя заранее». – Просто… спасибо за этот год. Я многому научилась. И… я благодарна вам за шанс.

Он скользнул взглядом по упаковке, но почти сразу вернул его ко мне, словно изучая не подарок, а меня саму.

– Не обязательно было тратиться, – сказал он, и в его голосе не было раздражения, которого я так боялась. Лишь сухая, почти бесцветная констатация. – Но я ценю жест.

Моё сердце споткнулось об это «ценю жест». Три слова, а по ощущениям – будто он коснулся моей руки.

– С Новым годом, Глеб Андреевич. Желаю вам… – я запнулась. Все заученные банальности про «успехи и процветание» рассыпались в пыль. Они были не про него. – Желаю вам… немного отдыха. И… чтобы рядом были люди, на которых можно опереться.

Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить – слишком личные, слишком тёплые, слишком неосторожные. Я вспыхнула, как спичка, чувствуя, как жар заливает шею и щёки.

Он чуть приподнял бровь. Не от негодования, скорее от тихого удивления. На долю секунды в глубине его глаз мелькнуло что-то живое, что-то, чего я никогда раньше не видела и не успела прочитать.

– И вас с праздником, Верескова, – ровно ответил он, и маска снова была на месте. – Надеюсь, вы используете выходные с пользой.

Я лишь кивнула, чувствуя, как от пережитого волнения дрожат колени, и поспешила выйти.

Прислонившись к холодной стене в пустом коридоре, я глубоко вдохнула. Внутри всё вибрировало – отголоски стыда, пьянящая радость и тихая, но прочная гордость. Я не сбежала. Не пробормотала бессмыслицу. Я сказала то, что хотела. По-настоящему. И он услышал.

___

Новый год у моих родителей всегда был одинаковым: громким, людным и пахнущим салатом оливье и хвоей. Мама с папой обожали собирать полный дом гостей – соседей, друзей, дальних родственников. Звучали тосты, смех, по телевизору шёл неизменный «Голубой огонёк». Я улыбалась, кивала, поддерживала разговоры, но чувствовала себя наблюдателем за чужим праздником.

После полуночи, когда первые салюты отгремели, а гости начали потихоньку расходиться, я ушла в свою старую комнату. Прилегла на диван, укрывшись пледом. За окном завывал ветер, на стене мигала разноцветными огнями гирлянда, создавая на потолке причудливые тени. Впервые за долгое время я чувствовала не загнанность, а тихую, глубокую усталость. И одиночество.

Но это было другое одиночество. Не тоскливое, как раньше, а спокойное, дающее пространство для мыслей. Я думала о прошедшем годе. О том, как изменилась. И о том, кто меня изменил.

Пальцы сами потянулись к телефону. Мне хотелось поделиться этим ощущением – именно с ним. С тем, кто знал обо мне больше, чем все эти люди за стеной.

Я написала, стирая и набирая заново, боясь показаться навязчивой. Это было первое сообщение, которое я отправляла ему без задания, по собственной инициативе.

Мотылёк: Хозяин, с Новым годом…

Этот год был… другим. Я хотела просто сказать спасибо. За то, что я уже не та, что весной. Я меньше боюсь. Чуть больше верю себе. И это всё – вы.

Сердце замерло, когда я нажала «отправить». Я смотрела на маленькую галочку рядом с сообщением, не решаясь даже дышать.

* * *

Новый год Глеб встречал, как всегда, «правильно». Формальный ужин у деловых партнёров отца, пара дежурных тостов за «процветание» и «новые горизонты», рукопожатия, фальшивые улыбки. Он выполнил свою социальную функцию и уехал задолго до полуночи, вернувшись в свою пустую, стерильную квартиру с панорамным видом на засыпающий город.

Телевизор работал без звука, на столе стоял бокал с недопитым шампанским – пузырьки в нём давно умерли. Пустота. Вот главное слово, описывающее все эти искусственные праздники. Он ненавидел их так же сильно, как корпоративы.

В этой звенящей тишине экран его личного телефона, лежащего на столе, мягко загорелся. Сообщение от Мотылька.

Он читал её слова: «меньше боюсь», «чуть больше верю себе» – и перед глазами вставало не безликое онлайн-создание, а лицо Таисии Вересковой. Её испуганные глаза на планёрке, её упрямый подбородок, когда она принесла ему подарок, её неловкое, но искреннее «желаю вам отдыха».

Его охватили смешанные, почти противоречивые чувства. Гордость за результат своего «проекта». Необъяснимая, почти отцовская нежность к этой девушке, которая так отчаянно пыталась вырасти. И острый, как игла, укол вины. Он знал всё. Она – ничего. И эта асимметрия делала его власть над ней почти божественной и абсолютно нечестной.

Он взял телефон. Пальцы зависли над клавиатурой. Он ответил, чуть смягчив привычную резкость, но сохраняя рамку их отношений.

Обсидиан: С Новым годом, Мотылёк. То, что ты стала другой, – это не «моя заслуга». Это твой труд. Я лишь показал направление. Ты шла сама.

Глава 12.2. Новый год

* * *

Я чуть не вскрикнула, когда телефон вибрировал в руке. Ответ. Он ответил.

«Ты шла сама».

От этих слов по телу разлилось такое тепло, что, казалось, даже замёрзшие ноги под пледом согрелись. Он не присвоил себе мои маленькие победы. Он отдал их мне. И это было ценнее любой похвалы.

Мотылёк: Но если бы не вы, я бы даже не попробовала… Раньше я думала, что со мной «что-то не так» и так будет всегда. А теперь иногда ловлю себя на мысли, что я… могу что-то менять. Себя, не других. Это странно. И страшно. Но и приятно.

* * *

Он долго смотрел на её ответ. «Могу что-то менять. Себя, не других». В этих словах было столько робкой надежды. Он писал ей от имени Обсидиана, но в голове держал её испуганное лицо в своём кабинете. Ему хотелось одновременно и защитить её от мира, и бросить в самую гущу битвы, чтобы она стала ещё сильнее.

Обсидиан: Страх – нормален. Ты выходишь из привычной клетки. Мозг пугается свободы, как темноты в детстве. Запомни: ты не сломана. Ты – незавершённый проект. И право завершения принадлежит тебе. Не мне. Не кому-то ещё. Тебе.

* * *

Я перечитала эту фразу несколько раз. Она была как откровение. Всю жизнь я чувствовала себя именно сломанной, бракованной. А он говорил, что я просто… в процессе. Что всё ещё можно исправить.

Окрылённая этой мыслью и его внезапной мягкостью, я решилась на то, на что никогда бы не посмела раньше.

Мотылёк: Хозяин… а ваш год каким был? Вам есть за что быть себе благодарным?

* * *

Вопрос застал его врасплох. Она – единственный человек в его вселенной, который осмелился бы спросить не о показателях и KPI, а о нём самом. Единственный, кто видел за маской Хозяина что-то ещё. И спрашивал об этом.

Он смотрел на мерцающие огни ночного города за окном. Каким был его год? Функциональным. Бесконечная череда совещаний, сделок, отчётов. Выжимание ресурсов из системы. Из людей. Из себя.

Он ответил, приоткрывая крошечную щель в своей броне, но не раскрывая личности.

Обсидиан: Мой год был… функциональным. Я делал то, что должен. Это не то же самое, что жить так, как хочешь. Если искать благодарность – я благодарен, что у меня есть объект, в который можно вкладывать энергию, а не только выжимать её из системы. Это редкая роскошь.

* * *

«Объект, в который можно вкладывать энергию».

Я перечитывала эту фразу снова и снова, и она колола меня, как игла. «Объект». Безликое, холодное, функциональное слово. Часть меня, та самая, старая Тася, привыкшая к унижениям, тут же сжалась: вот оно, твоё место. Ты – вещь, функция, не более. Это звучало почти оскорбительно, как будто меня сравнили с активом на бирже или деталью в механизме.

Но была и другая часть меня. Та, которую он сам же и создавал все эти месяцы. Она умела читать между строк его жестоких формулировок. И она понимала: на его языке, на языке силы, контроля и эффективности, это было высшее признание. Он, человек, который только «выжимал энергию из системы», нашёл во мне что-то, куда ему хотелось вкладывать. Не брать, а отдавать. И это осознание перевесило всю колкость слова «объект». Это было признанием моей значимости.

Мои пальцы, дрожа, набрали ответ.

Мотылёк: Я… не знала, что могу быть «роскошью» для кого-то вроде вас.

Ответ пришёл почти мгновенно, словно он ждал именно этих слов, чтобы вернуть меня на землю. Жёстко, но не унижая.

Обсидиан: Не преувеличивай. Ты – не украшение. Ты – ресурс. Но ценный. И да, я рад, что этот ресурс не очередная маска, а живой человек, который растёт.

Эта смесь жёсткости и признания ударила мне прямо в сердце, выбивая воздух. «Ты – не украшение». Эта фраза отсекала все мои девичьи фантазии о том, чтобы быть красивой, нравиться, быть желанной. Он видел не это. «Ты – ресурс. Но ценный». Он снова вернул меня в рамки функциональности, но добавил это короткое, веское «ценный». И, наконец, последнее, самое важное: «живой человек, который растёт».

Он видел мой рост. Он радовался ему. Он не просто лепил из меня удобную игрушку, он видел во мне… человека. И в этом было больше тепла и принятия, чем во всех комплиментах, которые я слышала в своей жизни. Он ставил меня на место и одновременно возвышал. Это был его уникальный, сводящий с ума метод.

Я отложила телефон, но не выпустила его из рук. Прижала холодный корпус к груди, словно это была его ладонь, и уставилась в потолок, где мигающие огни гирлянды рисовали причудливые, танцующие тени. За окном кто-то снова запустил салюты, и глухие разрывы отдавались в грудной клетке.

В моей голове, как на двух чашах весов, лежали два образа.

Обсидиан. Мой тайный Хозяин. Тот, кто видел меня насквозь, со всеми моими страхами, уродством и постыдными желаниями. Тот, кто не жалел меня, а ломал и пересобирал заново, веря в мою силу больше, чем я сама. Он был моей тёмной, но самой надёжной опорой.

И Глеб. Мой реальный, почти недостижимый начальник. Тот, кто впервые в жизни дал мне шанс не по знакомству и не из жалости. Тот, кто своим ледяным взглядом и невозможными требованиями заставлял меня двигаться. И тот, кто – я это видела, я чувствовала! – начал замечать мой рост. Его редкое «верно» или спокойное «принято» после моего доклада ценились мной на вес золота. Он был моей путеводной звездой в реальном, жестоком мире.

Я чувствовала огромную, всепоглощающую благодарность к ним обоим и не видела в этом никакого конфликта. Они были разными полюсами моей новой вселенной, и каждый тянул меня к себе, не давая упасть. Мне и в голову не приходило, что это может быть один и тот же человек. Это было так же невозможно, как если бы солнце и луна оказались одним и тем же светилом.

«Может быть, – подумала я, засыпая под затихающие разрывы фейерверков, – этот год станет первым, где я буду жить не на автопилоте, а по-настоящему. Где я буду выбирать, а не просто плыть по течению».

В полусне мне казалось, что у меня в жизни есть два огня. Один – тёмный, обжигающий, но дающий тепло в самой глубокой темноте. Другой – далёкий, холодный, но освещающий путь впереди.

Я ещё не знала, что две мои опоры, два моих огня, ведущих меня из темноты, – это две грани одного и того же человека. И что, пытаясь дотянуться до обоих, я летела прямо в центр пожара.

Глава 13.1. Новая игра

Первый рабочий день после затяжных праздников должен был ощущаться как прыжок в ледяную прорубь. Москва, отмытая от фальшивого блеска новогодней мишуры, вернулась к своему истинному состоянию – серая, отсыревшая, деловито-хмурая хищница, готовая поглотить тебя с потрохами. Но я, на удивление, не чувствовала её холодных зубов. Я несла себя по гулким улицам, как драгоценный сосуд, наполненный до краёв искрящимся вином. Внутри, в самом центре солнечного сплетения, где раньше гнездился комок липкого страха, теперь горел ровный, тёплый огонёк. Этот огонь зажгли двое мужчин, два полюса моего нового мира.

Один – Обсидиан, мой тайный наставник, мой ночной проводник в лабиринты собственной души. За эти несколько месяцев он подарил мне меня саму. Не вылепил, не сломал, а именно подарил, сняв оберточную бумагу из страхов и комплексов. Он показал мне путь к собственной силе, научил не стыдиться своих желаний, превратил мою неуверенность в фундамент для новой, ещё не до конца понятной мне личности. Его слова были водой для иссохшей земли.

Другой – Глеб Андреевич, мой дневной мучитель. Тот, кто эту землю эти месяцы выжигал. Но и он, сам того не желая, подкинул хвороста в мой костёр. В том проклятом, благословенном лифте этот невозможный мужчина неожиданно дал трещину. Позволил увидеть за ледяной маской перфекциониста раненого, упрямого мальчика. И эта мимолетная, почти неосознанная забота, когда он включал мне обогрев в машине и защищал от нападок финансового директора… В общем, этот год начинался иначе. И я не знала, к чему он меня приведёт.

Я возвращалась в «Кремнёв Групп» не забитой мышкой, готовой спрятаться под плинтус от звука его шагов. Я возвращалась женщиной, начавшей осознавать свою ценность. Я была ресурсом. Его ценным ресурсом. Эта мысль, холодная и острая, как сталь, придавала осанке твёрдость и стирала с лица выражение вечной вины.

Тяжелая дубовая дверь в приёмную поддалась с привычным усилием. Сонная тишина. Густой, застоявшийся запах остывшего кофе, серверов и пыли, осевшей на мониторы за десять дней простоя. Я вдохнула этот воздух как свой. Включила компьютер, и его ровное гудение стало камертоном, настраивающим меня на рабочий лад. Я разложила документы, выстроив их в идеальные стопки – мой маленький ритуал, мой способ упорядочить хаос. Я готовилась к встрече с Глебом Кремнёвым. Страха не было. Было наточенное, почти болезненное любопытство.

Ровно в 8:58 – звук открывающейся общей входной двери. Я знала его по минутам. А затем – шаги. И всё внутри меня замерло. Не его обычная стремительная, почти военная походка человека, который идёт по прямой, не замечая препятствий. Эти шаги были медленнее. Весомее. Хищные, крадущиеся шаги леопарда, пробующего почву перед прыжком. Словно каждый шаг он взвешивал, вдавливая дорогой ботинок в паркет, пробуя его на прочность. Мои пальцы застыли над клавиатурой. Сердце из камертона превратилось в боевой барабан.

Он появился на пороге своего кабинета ровно в девять ноль-ноль, как сошедший со страниц GQ бог бизнеса – безупречный в тёмно-синем, почти чёрном костюме, который делал его плечи шире, а фигуру – точёной и опасной. Но что-то изменилось. Нет. Всё изменилось.

– С возвращением, Верескова.

Голос был тем же – низким, бархатным, обволакивающим. Но он не проследовал в кабинет, как делал всегда, бросив эту фразу через плечо. Он остановился в дверном проёме, превратив его в раму для своей тёмной фигуры. Заполнил собой всё пространство. И посмотрел на меня.

Не мельком. Не поверх головы. Не оценивающим взглядом начальника, проверяющего, на месте ли подчинённая. Он посмотрел прямо в глаза. И мир, сжавшись до точки, замер.

Это был не прежний холодный, уничижающий взгляд тирана, от которого хотелось съёжиться и исчезнуть. Это было нечто новое, пугающее своей абсолютной, всепроникающей интенсивностью. Взгляд исследователя, разглядывающего редчайший, только что найденный артефакт. Взгляд ювелира, определяющего подлинность камня по игре света в его гранях. Он медленно, почти оскорбительно медленно, сканировал моё лицо, словно я была не живым человеком, а объектом. Задержался на глазах, будто пытаясь прочесть в них то, что я сама о себе не знала. Опустился к губам, и я физически, кожей ощутила это прикосновение – фантомное, обжигающее, бесцеремонное. Он словно сопоставлял увиденное с каким-то внутренним эталоном, с другой картинкой, которая была только у него в голове. И в его глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то похожее на… триумф. Узнавание.

Дыхание застряло в горле. Вся моя новообретенная уверенность покрылась трещинами. Я инстинктивно выпрямила спину, но это был не жест силы, а реакция затравленного зверя. Я чувствовала, как под тонкой тканью шёлковой блузки кожа покрывается мурашками. По спине пробежал холодок, но это был не страх наказания. Это была первобытная тревога добычи, на которую смотрит хищник. Тревога от абсолютной, тотальной незащищённости. И следом за ней, волной стыда и жара – предательское, тягучее тепло внизу живота.

«Этот взгляд не похож на взгляд прежнего Глеба Андреевича, – пронеслось в голове, – тот был холодным, безразличным, цепким. Он смотрел сквозь меня. Этот – холодный, препарирующий, собственнический. Он смотрит на. Так почему оно предаёт меня, отзываясь на эту демонстрацию власти, на это неприкрытое присвоение?»

– Доброе утро, Глеб Андреевич, – сумела я выдавить, чувствуя, как пылают щёки. Голос прозвучал сипло и чужеродно, как будто принадлежал другой женщине.

Он молча, с едва заметной, рассчитанной задержкой, кивнул – не мне, а своим мыслям – и скрылся за дверью. Тихий, мягкий щелчок замка прозвучал как выстрел. Я осталась одна в оглушительной тишине, хватая ртом воздух.

Глава 13.2. Новая игра

Весь день прошёл под знаком этой странной, удушающей перемены. Исчезли едкие комментарии, придирки к неправильно поставленной запятой, саркастичные замечания по поводу моего кофе. Но тишина, повисшая между нашими кабинетами, разделёнными стеной, была куда тяжелее его прежней язвительности. Это была тишина, наполненная наблюдением. Охотничья тишина.

Когда я заносила ему на подпись срочные счета, он не отчитал меня. Он взял бумаги из моих рук. Его пальцы на долю секунды накрыли мои. Не случайное касание, а намеренное. Его кожа была горячей, сухой. Он будто измерял мой пульс через кончики пальцев. От этого короткого контакта по руке пробежал электрический разряд, добравшийся до самого основания позвоночника. Я отдёрнула руку, как от огня. Он не посмотрел на документы. Он смотрел на мою руку, а потом снова поднял взгляд на меня. Долго, не мигая, пока я стояла перед его огромным столом из чёрного дерева, чувствуя себя бабочкой, пришпиленной к пробковой доске. В оглушительной тишине кабинета я слышала только стук собственного сердца, похожего на обезумевшую птицу в клетке, и тихое, мерное тиканье антикварных часов на стене, отмеряющих секунды этой пытки. Он будто ждал чего-то. Моей реакции? Ошибки? Признания чего-то? Я не знала, и эта неизвестность сводила с ума. Я чувствовала себя актрисой на прослушивании, которой не дали сценарий.

Пару раз я физически ощущала его взгляд на своём затылке, когда сидела за столом. Это было похоже на физическое давление. Я резко поднимала глаза и встречалась с ним через стеклянную перегородку. В его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Там было пристальное, почти ненасытное любопытство учёного, наблюдающего за ходом решающего эксперимента. Он решал какую-то сложную задачу, и я, очевидно, была её главной переменной.

К середине дня напряжение стало невыносимым. Зудящим. Воздух в приёмной наэлектризовался до предела, казалось, вот-вот затрещит искрами. Резкий, властный звонок селектора заставил меня подпрыгнуть.

– Верескова, зайдите.

Я вошла в его кабинет, как на эшафот. Дверь за мной закрылась с мягким, герметичным щелчком, отрезая меня от мира. Сразу окутал его запах: дорогая кожа кресел, пыль от работающей техники и его холодный, терпкий парфюм с нотами можжевельника и перца. Запах власти. Запах вторжения.

Я стояла с блокнотом наготове, а он не спешил. Он медленно ходил по кабинету, заложив руки за спину. Мерный, тихий скрип его безупречных оксфордов по наборному паркету был единственным звуком. Он остановился у огромного панорамного окна. Его тёмный силуэт на фоне свинцового январского неба выглядел угрожающе монументально. Тишина затягивалась, становилась вязкой, липкой. Я слышала, как кровь стучит у меня в ушах, громко, оглушительно.

– На корпоративе вы произнесли интересный тост, – вдруг произнёс он, не оборачиваясь. Голос был обманчиво-спокойным, почти ленивым, но я уловила в нём новую, едва заметную металлическую нотку триумфа. – Что-то про «выбор Повелителя». Необычная философия для ассистента.

Меня пробило током. Сначала ледяным, парализующим, потом горячим, обжигающим стыдом. Я замерла, вцепившись в блокнот так, что побелели костяшки пальцев. Эта фраза. Эта фраза. Цитата из нашей переписки с Обсидианом. Мой личный, тайный девиз, который я по глупости, опьянённая шампанским и минутной смелостью, произнесла вслух, обращаясь мысленно к нему, к Обсидиану. Но он… Кремнёв… он же никогда не слушал подобную чушь. Он презирал эти корпоративные ритуалы, всегда смотрел на всех со скучающим превосходством. Как он мог запомнить? Зачем?

– Это… просто слова, Глеб Андреевич, – пролепетала я, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, оставляя после себя звенящую пустоту.

Он медленно обернулся. На его губах играла тень улыбки – хищной, знающей, – но она не коснулась глаз. Его взгляд был острым, как скальпель хирурга, готового к вскрытию.

– Никогда не говорите «просто слова», Верескова. Слова имеют вес. Особенно те, что мы выбираем для описания своей жизни. – Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться в меня, отравить, пометить. – Это показывает вектор… наших желаний.

Я молчала, раздавленная. Воздух в кабинете сгустился до состояния геля, в котором я увязала, не в силах ни вздохнуть, ни вымолвить ни слова. Это было похоже на допрос, но без единого прямого вопроса. Он не спрашивал. Он констатировал. Он играл со мной. Он что-то знал. Или догадывался. Но что? Что, чёрт возьми, он мог знать?!

И тут фрагменты сложились в единую картину. Вспышка молнии. Слепящая, беспощадная, выжигающая всё внутри.

Осознание было похоже на вспышку молнии, ослепляющую и пугающую. Корпоратив. Мой тост. Его внезапное внимание после праздников. Его изучающий взгляд, будто он сверяет два изображения – реальное и воображаемое.

Игра перешла на новый уровень. Новая, непонятная, страшная игра, правила которой устанавливал он один. И самое ужасное было в том, что я, кажется, только что осознала, что нахожусь на игровом поле. Не просто пешкой. А главной фигурой. Призом.

– Так вот, о проекте «Горизонт», – буднично, словно выключателем щёлкнув, продолжил он, возвращаясь к столу. Его голос снова стал деловым и отстранённым, как будто последних пяти минут пытки просто не было.

Я слушала его, механически кивала, моя рука сама что-то записывала в блокнот, но мой мозг лихорадочно, панически работал. Прежний страх перед начальником-тираном испарился, съежился до незначительной точки. На его месте зияющей раной появился другой страх, куда более глубокий и первобытный. Страх перед человеком, который смотрит на тебя и видит нечто большее, чем ты ему показываешь.

И ты понятия не имеешь, что он собирается с этим знанием делать.