Текст книги "Поймать мотылька (СИ)"

Автор книги: Катерина Черенева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3.1. Клетка из любви

Обсидиан: «Надеюсь, это научит тебя контролировать себя. А теперь я хочу получить то, что принадлежит мне. Твой оргазм. Через минуту я позвоню. Ответь. Не говори громче шёпота».

Сердце рухнуло в пятки и тут же взлетело обратно, забившись где-то в горле. Звонок. Его голос. Ровно через минуту на экране высветилось «Неизвестный номер». Я судорожно сглотнула и приняла вызов, поднося холодный телефон к уху.

Тишина.

А потом я его услышала.

Это был не голос. Это был шёпот. Низкий, с лёгкой хрипотцой, он не шёл из динамика – он, казалось, рождался прямо у меня в голове, вибрируя где-то за барабанной перепонкой. Анонимный. Первобытный. Лишённый всех знакомых черт, но до предела заряженный властью.

– Ты на коленях, Мотылёк? – прошептал он.

– Да, – выдохнула я, и мой собственный шёпот показался мне писком.

– Хорошо. – Пауза. Я слышала его медленное, ровное дыхание. – Ты наказана, но ты была храброй. Теперь твоя награда. Положи телефон на пол. Включи громкую связь. Я хочу, чтобы обе твои руки были свободны.

Я подчинилась. Теперь его шёпот заполнил комнату, окутывая меня со всех сторон.

– Поставь колени шире, – приказал он. – Я хочу, чтобы ты была полностью открыта для меня. Левую руку положи себе на грудь. А правой дотронься до себя.

Я послушно расставила колени, чувствуя себя ещё более уязвимой. Холодная ладонь легла на ключицу, а пальцы правой руки, дрожа, опустились вниз.

– Не спеши. Одним пальцем. Просто проведи по краю кружева. Расскажи мне, что ты чувствуешь.

– Оно… оно всё мокрое, – прошептала я, и мои пальцы, дрожа, легли на лоно. – Шёлк прилип к коже. Я чувствую, как бьётся пульс прямо под пальцем.

– Грязная девочка. Ты течёшь по моему приказу, – его шёпот стал жёстче. – Ты моя маленькая шлюшка, которая ждала хозяина на коленях. Скажи это.

Щёки вспыхнули. Это было унизительно. И это было именно то, чего я хотела.

– Я… ваша маленькая шлюшка, – пролепетала я, чувствуя, как внутри всё плавится от стыда и восторга.

– Громче. Я хочу слышать послушание в твоём голосе.

– Я ваша шлюшка! – мой шёпот сорвался, став почти шипением.

– Так-то лучше. Теперь твоя левая рука. Сожми свой сосок. Сильно. Я сейчас не могу этого видеть, но я знаю, что он твёрдый. Я прав?

– Да… – простонала я, когда пальцы сжали затвердевшую горошину, посылая разряд тока прямо вниз живота. – Он очень твёрдый. Болит…

– Мне нравится, когда ты терпишь ради меня. А теперь я хочу, чтобы ты попробовала себя на вкус.

Я замерла.

– Что?..

– Ты слышала меня. Палец, которым ты себя трогала. Поднеси его к губам. Я хочу знать, какая ты на вкус. Не заставляй меня повторять, Мотылёк.

Это было за гранью. Мозг кричал «нет», но тело уже подчинялось. Я медленно, как во сне, поднесла влажный палец к губам и коснулась его языком. Солёный, мускусный, мой собственный вкус.

– Опиши, – потребовал его шёпот.

– Я… я не знаю… Вкус… терпкий. Сладковатый. Мне стыдно.

– Стыд тебе к лицу, – его тон был довольным. – Ты моя послушная сука и очень хорошая девочка. Мне нравится, когда ты делаешь всё, что я прикажу. Я очень тобой доволен. Ты ведь знаешь это?

– Да… Хозяин…

– Вот так. А теперь я хочу, чтобы ты сошла с ума. Два пальца. Войди в себя. Медленно. Расскажи, как я вхожу в тебя.

Я подчинилась, проникая в своё собственное тело под его команды.

– Вы… внутри. Мне тесно и влажно. Я чувствую, как стенки сжимаются вокруг ваших пальцев. Боже…

– Двигайся, – приказал он. – Быстрее. Покажи, как сильно ты меня хочешь. Я хочу слышать твои стоны. Я хочу слышать, как хлюпает в твоей дырочке. Давай, Мотылёк, не разочаровывай меня.

Я потеряла связь с реальностью. Был только его голос, его шёпот, его приказы и огонь, пожирающий меня изнутри. Мои тихие стоны становились всё громче, тело выгибалось дугой, я была так близко, на самой грани…

– Стоп, – приказал он резко. – Замри. Не смей.

Я замерла, судорожно дыша. Тело билось в агонии, требуя разрядки. Это была сладкая, невыносимая пытка.

– Пожалуйста… – взмолилась я шёпотом. – Я больше не могу, пожалуйста, я сойду с ума…

– Ты кончишь, только когда я позволю. Чей это оргазм, Мотылёк? Отвечай!

– Ваш… – выдохнула я, почти плача. – Он ваш… Полностью ваш…

Он молчал несколько секунд, которые показались вечностью. А потом его шёпот обрушился на меня, как приговор и как спасение.

– Кончай. Сейчас же. Кричи для меня.

Мой крик утонул в ковре, тело забилось в судорогах мощной, почти болезненной разрядки, которая вытрясла из меня душу. Когда всё закончилось, я просто лежала на полу, обессиленная и опустошённая, не в силах пошевелиться.

Его шёпот после моего крика на мгновение стал прерывистым, почти сбитым. Словно он тоже поймал отголосок моей волны. Секундная пауза, за которую он вернул себе контроль, и затем ровное, почти отеческое:

– Хорошая девочка. Отдыхай, – прошептал он.

И в трубке раздались короткие гудки.

Я лежала, обессиленная, в оглушительной тишине пустой квартиры. Контраст между запредельной близостью его шёпота у самого уха и этой звенящей пустотой был почти физически ощутим. И в этой тишине, наступившей после шторма, я впервые задала себе вопрос: «Почему? Почему его власть кажется мне заботой? Почему его контроль – это единственная настоящая свобода, которую я когда-либо знала?»

Я встала, чтобы выпить воды. Ноги были ватными. Мой взгляд упал на единственную фотографию в рамке на книжной полке. Улыбающаяся выпускница в нелепой шапочке с кисточкой, а рядом – сияющие от гордости родители.

И нахлынули воспоминания.

Клетка, построенная из самой чистой, самой удушающей любви. Мой отец, полковник в отставке, человек-устав. Он никогда не повышал на меня голос. Зачем? Его разочарованное молчание было страшнее любой критики. Когда я приносила четвёрку вместо пятёрки, он просто долго смотрел на меня, потом на дневник, и тихо говорил: «Я думал, ты способна на большее, Таисия». И это «Таисия», официальное и холодное, вместо привычного «Таси», било хлеще пощёчины.

Глава 3.2. Клетка из любви

А ещё моя мама, для которой весь мир был зрительным залом, а наша семья – идеальной постановкой. Её главным мерилом успеха был не мой внутренний комфорт, а вопрос: «А что скажут люди?». Этот вопрос решал всё: какую юбку мне носить («не слишком коротко, что подумает тётя Валя?»), с кем дружить («у этой девочки неблагополучная семья, зачем тебе такие связи?»), куда поступать. Их любовь была как банковский кредит с огромными процентами: «Мы любим тебя, мы всё для тебя делаем, но ты должна соответствовать, ты должна оправдать».

Пятёрки в школе, музыкалка по классу фортепиано до кровавых мозолей, престижный экономический вуз, который они выбрали за меня. Каждое моё робкое «хочу» – хочу пойти на танцы, а не на сольфеджио; хочу поехать с классом в поход, а не на олимпиаду по математике – тонуло в их мягком, но непреклонном «Тасенька, так будет лучше. Пойми, мы тебе только добра желаем». Я жила в вечном, липком страхе не оправдать, разочаровать, сделать неверный шаг и увидеть на лице отца холодное безразличие, а в глазах матери – панический ужас. Моя жизнь была идеально спланированным бизнес-проектом под названием «Наша дочь», в котором я была лишь исполнителем.

Помню первую, случайную трещину в этой идеальной стене. Парень из института, Мишка. Рокер с длинными волосами, в рваных джинсах и с гитарой за спиной – ходячий кошмар моих родителей. Мы даже не встречались толком, так, болтали в курилке. Однажды после лекции, когда я уже собиралась уходить, он вдруг преградил мне дорогу. Я что-то сказала про то, что спешу, а он усмехнулся, шагнул ко мне, не спрашивая, грубовато запустил пальцы в мои волосы на затылке и властно, глубоко поцеловал. Я замерла от шока. Это было неуклюже, неправильно, пугающе, пахло дешёвыми сигаретами… и это был самый яркий глоток воздуха за все мои на тот момент двадцать лет. Впервые в жизни со мной случилось что-то, что не было частью родительского плана. Что-то, что принадлежало только мне. Этот поцелуй не привёл ни к чему – я испугалась и сбежала, а Мишка скоро бросил институт. Но память об этом грубом, собственническом жесте осталась во мне крошечным, тлеющим угольком.

Переезд в Москву стал моим единственным настоящим бунтом, вырванным с боем под предлогом «перспективной стажировки». Но свобода, о которой я так мечтала, оказалась страшнее клетки. Одно дело – не хотеть принимать решения, когда их принимают за тебя. И совсем другое – быть вынужденной принимать их каждый день, каждый час, не имея на это ни сил, ни навыка. Что купить на ужин? Как заплатить за квартиру? Стоит ли идти на эту вечеринку? Каждое решение было маленькой пыткой.

А потом начались собеседования. Череда стеклянных переговорных, натянутых улыбок и оценивающих взглядов. Я видела, как рядом со мной сидят уверенные, наглые, хищные девушки, готовые идти по головам. А я мямлила, краснела, не могла внятно ответить на вопрос о своих сильных сторонах. Каждое «мы вам перезвоним», брошенное с вежливым безразличием, било под дых, подтверждая невысказанную правоту родителей: без них, без их плана и контроля, я – ничто. Просто испуганная девочка в слишком большом и злом городе.

После очередного унизительного провала я вернулась в свою пустую съёмную квартиру и почувствовала себя абсолютной неудачницей. От отчаяния я бесцельно бродила по сети и наткнулась на ссылку. Закрытый форум. На главной странице я читала не про боль и извращения, а про «служение», «протокол», «облегчение через подчинение». Для меня, раздавленной хаосом выбора, эта строгая, структурированная система с чёткими правилами показалась спасением. Я поняла: я не хочу свободы. Я хочу правильного хозяина.

Я потратила несколько часов на заполнение сложнейшей анкеты, которая была больше похожа на исповедь. Отправив заявку, я ничего не ждала. Прошли недели. Я уже забыла об этом, с головой уйдя в поиски работы. И вот – удача. Меня взяли. Ассистентом генерального директора в огромный, сверкающий «Кремнёв Групп». Это была моя первая настоящая победа. Счастливая, я летела домой, чувствуя, что жизнь наконец-то налаживается.

Дома я даже не сразу сняла туфли. Просто прислонилась спиной к входной двери и медленно сползла на пол. Впервые за много недель я улыбалась. Не натянутой, вежливой улыбкой для рекрутера, а настоящей, широкой, до боли в щеках. Я победила. Сама. Без маминых советов и папиных связей. Это пьянящее чувство успеха было таким новым, таким острым, что хотелось смеяться и плакать одновременно.

Сбросив с себя остатки дневного напряжения, я прошла на кухню и открыла ноутбук. Хотелось совершить ритуал победителя – срочно позвонить семье. Не хвастаться, нет. Просто поставить их перед фактом: «У меня всё хорошо. Я нашла отличную работу». Это был бы финальный аккорд моего бунта.

Я уже взяла в руку телефон, чтобы набрать мамин номер, и мысленно подбирала слова. Но мой взгляд зацепился за открытый экран ноутбука. Одна-единственная строчка в списке входящих, от которой у меня перехватило дыхание.

Отправитель: [Система Уведомлений F-9]

Тема: Ваша заявка одобрена.

Я замерла, глядя на экран. Заявка. Та самая. Отправленная недели назад в приступе отчаяния и давно похороненная в памяти как минутная слабость. Я думала, она затерялась в цифровой бездне. Я думала, такие, как я, туда не попадают.

Сердце, только что успокоившееся, забилось с новой, гулкой, тёмной силой. Я кликнула на письмо. Сухой, системный текст:

«Уважаемый пользователь! После рассмотрения вашей анкеты и результатов тестирования, администрация приняла решение удовлетворить ваш запрос на вступление в Сообщество. Добро пожаловать. Для завершения регистрации, пожалуйста, перейдите по ссылке и создайте ваш персональный идентификатор (никнейм)».

Я сидела в тишине своей маленькой кухни, и на меня обрушилось осознание. Два мира, абсолютно разных и несовместимых, открыли передо мной свои двери в один и тот же день. Один – мир глянцевых офисов, больших денег и ледяного, неприступного босса. Мир, где я должна была стать идеальным винтиком в огромной машине. Другой – тайный, запретный мир, где я могла перестать быть кем-то и просто быть. Не идеальной. А послушной.

Ссылка вела на страницу регистрации. Мигающий курсор в пустой строке «Ваш никнейм». Кем я хотела быть там?

Я думала недолго. Я вспомнила летние вечера на даче у бабушки. Как я, маленькая, сидела на веранде и смотрела на пламя свечи. Десятки ночных бабочек и комаров бились о стекло лампы, а один, самый красивый, с бархатными крыльями, снова и снова летел прямо в огонь. Он не видел стекла. Он видел только свет. Яркий, сильный, опасный. Он летел к нему, зная, что это грозит гибелью, но не в силах сопротивляться его зову.

Я всегда была такой. Я всегда хотела не безопасности. Я хотела огня.

Слово родилось само, всплыв из глубин детских воспоминаний. Я напечатала его в строке.

Мотылёк.

Звон будильника вырвал меня из воспоминаний. Я встала. Нет вчерашней лихорадочности. Есть спокойствие и ясность. Воспоминания расставили всё по своим местам. Кремнёв забирал мои силы, требуя идеальности. Обсидиан тоже требовал идеальности, но забирал мою боль, давая взамен цель, правила и награду.

Я подошла к книжной полке. Взяла в руки фотографию. Посмотрела на улыбающуюся «хорошую девочку», а затем, не колеблясь, положила рамку стеклом вниз. Это не был бунт. Это была сепарация.

Я одевалась на работу. Сегодня мои доспехи были не из кружева. Они были внутри. Моя тайна. И моё новое понимание себя.

«Они оба хотят, чтобы я была идеальной, – подумала я, выходя из дома. – Но только один из них становится хозяином моей души».

Глава 4.1. Запах корицы

Сон был соткан из шёлка и стали. Я плыла в тёплой, туманной неге, где не было ни страха, ни сомнений. Властные, сильные руки гладили моё податливое тело, и я, не открывая глаз, тихо постанывала, отвечая на эту утреннюю, ленивую ласку. Шершавые подушечки пальцев, грубые, но бесконечно аккуратные, очерчивали изгиб талии, сжимали мои ягодицы, заставляя тело выгибаться им навстречу. Губы, требовательные и настойчивые, покрывали лицо, шею, ключицы мягкими, но глубокими поцелуями. Я ощущала каждой клеточкой кожи, как меня желают, как во мне нуждаются, и это было единственной реальностью.

Одно властное движение – и Обсидиан перевернул меня на живот, мгновенно меняя правила игры. Нежность ушла, осталась только власть. Он подложил мягкую подушку мне под бёдра, приподнимая их, выставляя напоказ. Его пальцы, уже не ласкающие, а исследующие, начали свою игру у входа в мою влажную, раскрывшуюся вагину. Они дразнили, кружили, скользили вглубь ровно настолько, чтобы довести до исступления, и тут же отступали. Я подавалась им навстречу, почти скулила, умоляя его вставить нечто крупнее, горячее, желаннее, но он не слушал меня, продолжая подвергать сладкой, сводящей с ума пытке.

– Хочешь на член, маленькая хулиганка? – его шёпот у самого уха был таким же, как накануне по телефону – низким, обволакивающим, погружающим в пучину безумия и страсти. Его руки легли мне на поясницу, прижимая к кровати, лишая малейшей возможности дёрнуться. – Придётся поработать ртом. Эта мокрая дырочка ещё не заслужила, чтобы в неё входили. Ты будешь умолять меня об этом.

Слова ударили наотмашь, унизительные и до пьянящего восторга желанные. Он лёгким, но собственническим движением взял меня за волосы у основания черепа – не больно, но абсолютно непреклонно – и, помогая подняться на колени, развернул к себе. Твёрдая, горячая плоть упёрлась мне в щёку. Я замерла, вдыхая его запах – чистый аромат мужского тела, мускуса и возбуждения – и захотела в нём раствориться.

Это был первый раз, когда я могла увидеть его. Во всех прошлых снах и фантазиях его лицо всегда оставалось в тени. Это была моя единственная свобода в этой клетке из страсти – свобода посмотреть. И прежде чем взять в рот его член, я решительно, почти с вызовом, подняла голову, заставляя себя встретиться с ним взглядом.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было привычной по моим фантазиям холодности. В них плескалось тёмное, изучающее терпение. Он ждал. Изучал моё лицо, мои приоткрытые губы, мой страх и моё желание. А потом мой мозг соединил точки. Знакомый разрез глаз. Линия скул, которую я видела каждый день. Жесткий, непреклонный подбородок.

И я вскрикнула, беззвучно, внутри сна, потому что в этих глазах я узнала свой главный ночной кошмар. Своего босса.

Крик вышвырнул меня из сна в реальность, как из ледяной воды. Я рывком села на кровати, хватая ртом воздух. Холодный пот ручьём стекал по спине, сердце колотилось где-то в горле, но внизу живота всё ещё пульсировал будоражащий, тягучий жар – фантомная боль несбывшегося удовольствия. Кощунственное слияние.

Глеб Андреевич часто был героем моих снов, но всегда – негативным. В них он унижал меня, увольнял, отчитывал перед всем офисом. Обсидиана я тоже видела частенько, но никогда не запоминала его лица, он был лишь набором ощущений – голосом, руками, властью. Эти два образа, два полюса моей вселенной – тюрьма и свобода от неё – никогда прежде не соприкасались.

Кроме этого сна. Который показался реальнее самой жизни.

Утро встретило меня не привычным страхом, а странным, звенящим спокойствием. Наказание Обсидиана, его голос, который заставил меня балансировать на грани ужаса и экстаза, сработал как перезагрузка системы. Он не просто забрал мой оргазм – он выжег из меня вчерашний стыд, оставив после себя лишь выжженную землю, на которой теперь могло вырасти что-то новое. Решимость.

Я больше не чувствовала себя жертвой, идущей на заклание в ледяной храм Кремнёва. Сегодня я была шпионом на вражеской территории. Моя тайна, мой ночной позор и триумф, были моим невидимым бронежилетом.

Я встала с кровати. Сегодня мои шаги были ровными и бесшумными, но не от страха, а от внутренней концентрации. Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, позволяя себе один глубокий вдох. Здесь, в тишине, я могла быть собой.

Выбрав строгое платье-футляр графитового цвета, я быстро оделась. Погода радовала летним теплом, и я с удовольствием решила прогуляться до офиса пешком, даже пришла на работу за пятнадцать минут до начала. Когда я вошла, Кремнёв уже стоял у панорамного окна, глядя на город.

– Кофе, – его голос, как всегда, был ровным и не терпящим возражений.

Я молча прошла на кухню. Пока кофемашина гудела, наполняя воздух терпким ароматом, я чувствовала его присутствие за спиной. Он не смотрел на меня, я это знала, но само его существование в одном пространстве создавало поле напряжения, которое, казалось, можно было потрогать.

Я поставила чашку эспрессо на стол рядом с ним. Он продолжал смотреть в окно. Я уже собиралась безмолвно ретироваться, когда он заговорил, не поворачивая головы.

– Вы сегодня необычно тихая, Верескова.

Я замерла. Он заметил. Он всегда всё замечал.

– Какой вы предпочитаете меня видеть, Глеб Андреевич? – слова сорвались с языка прежде, чем я успела их обдумать. Дерзость, за которую вчера меня бы испепелили взглядом.

Наступила тишина. Долгая, звенящая. Я видела в отражении окна, как он медленно поворачивает голову. Его взгляд впился в моё отражение рядом со своим.

– Предпочитаю вас видеть эффективной, – отрезал он. В его голосе прозвучали ледяные нотки, но я уловила и что-то ещё. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то похожее на… интерес. Словно энтомолог, заметивший, что его подопытное насекомое начало вести себя непредсказуемо. – Спуститесь вниз и убедитесь, что машина подана. Жду вас у лифта через пять минут.

Это был приказ, возвращающий меня на место. Но маленькая искра неповиновения, которую он не погасил сразу, осталась тлеть внутри меня. Это была крошечная победа, но она была моей.

Весь день прошёл под знаком этого нового ощущения. Я выполняла его поручения с безупречной точностью, но внутри была отстранена, словно наблюдала за всем со стороны. Я приносила ему кофе, и пока он, не глядя на меня, забирал чашку, я отмечала, как напряжена линия его плеч под дорогим пиджаком. Я сортировала документы, и мой взгляд задерживался на его руках – тех самых аристократичных пальцах, которые во сне властно сжимали мой затылок. Но теперь эта мысль не вызывала тошноты. Она вызывала холодное, анализирующее любопытство.

Глава 4.2. Запах корицы

Вторая трещина в его монолитном образе появилась оттуда, откуда я меньше всего её ждала.

После обеда, когда офисный гул достиг своего пика, а я разбирала бесконечный поток писем, на моём столе зазвонил внутренний телефон. Голос начальника охраны с поста внизу был нарочито бесстрастным.

– Таисия, к Глебу Андреевичу посетитель. Женщина, говорит, что она его мать. В списке на сегодня не заявлена. Соединить?

Мозг на секунду завис, обрабатывая информацию. Мать? У Кремнёва? У этого ледяного тирана, у бездушного механизма из стали и амбиций, есть… мама? В моём сознании он был существом, которое не рождалось, а было выковано в какой-то адской кузнице из метеорита и вечной мерзлоты.

– Нет, не соединяйте, – быстро ответила я, приходя в себя. – Скажите, я сейчас сама спущусь.

Пока лифт нёс меня вниз, в голове проносились образы. Я представляла себе Снежную Королеву в летах: такая же холодная, властная, в идеально скроенном костюме, смотрящая на мир сквозь невидимый лорнет. Женщина, которая могла породить такого монстра перфекционизма, сама должна была быть его эталоном.

Я нашла её в просторном, залитом солнцем холле первого этажа. И мой шаблон не просто треснул – он разлетелся на тысячи осколков.

Передо мной стояла не Снежная Королева. Элегантная, с аккуратной укладкой и ниткой жемчуга на шее, она была… тёплой. Это слово возникло в голове само собой. Мягкая кашемировая кофта, уютная улыбка и глаза, такого же пронзительно-серого цвета, как у сына. Но если его взгляд замораживал, то её – согревал. В нём не было ни намёка на сталь и холод, только лёгкая растерянность и живой, неподдельный интерес, с которым она разглядывала суетливую офисную жизнь. Она держала в руках небольшую плетёную корзинку, заботливо прикрытую белоснежной льняной салфеткой, от которой по холлу, перебивая запах дорогого парфюма и полироли, разливался невероятно уютный, домашний аромат.

– Здравствуйте, – улыбнулась она мне немного виновато, делая шаг навстречу. – Простите, что я так, без предупреждения. Я Елена Павловна, мама Глеба. Я ему звонила на мобильный, но он, как обычно, не берёт трубку, когда работает.

Её голос был мягким и мелодичным, полной противоположностью ледяному баритону её сына.

– Таисия, – представилась я, всё ещё пытаясь совместить в голове образ безжалостного босса и эту милую, почти беззащитную в этом стеклянном царстве женщину. – Глеб Андреевич сейчас на совещании, но должен скоро освободиться.

– Ох, я не буду мешать, ни в коем случае! – она замахала руками так искренне, что я невольно улыбнулась. – Я просто оставлю это ему и убегу. Я была тут рядом, по делам, и подумала… – она с какой-то невероятной нежностью посмотрела на свою корзинку. – Он ведь опять забыл пообедать, правда?

Я замерла. Вопрос был риторическим, брошенным в пространство, но он ударил меня под дых своей простой, бытовой интимностью. Я, его личный ассистент, «правая рука», не знала, обедал он или нет. Я приносила ему эспрессо по расписанию, как заправляют топливом сложный, дорогой механизм. А его мать знала. Знала, что он забывает. Не из высокомерия, не из-за желания показать свою занятость, а просто… забывает. Погружается в работу так, что перестаёт существовать во времени и пространстве.

– Боюсь, что так, – тихо ответила я, чувствуя укол стыда.

Елена Павловна вздохнула с такой вселенской материнской тоской, что, казалось, в этом вздохе уместились все пропущенные обеды её сына за тридцать с лишним лет.

– Весь в отца. Если увлечён, то всё, мира не существует. Я ему тут привезла… – она с заговорщицким видом, оглянувшись по сторонам, будто мы совершали что-то противозаконное, приподняла уголок салфетки.

Запах ударил мне в нос, и я невольно улыбнулась. Сладкий, пряный, дурманящий аромат свежей выпечки, знакомый с детства. В корзинке, румяные, аппетитные и, кажется, ещё тёплые, лежали булочки с корицей. Настоящие, домашние, а не те бездушные копии из корпоративного кафе.

– Его любимые, – с нежностью прошептала Елена Павловна, и в её голосе звучала гордость. – Единственное, что может оторвать его от компьютера ещё с детства. Передайте ему, пожалуйста, Тасенька. И скажите, чтобы позвонил матери. Хотя бы вечером.

Она протянула мне корзинку, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Её рука была тёплой и мягкой, как и весь её облик. Эта мимолётная тактильная связь с матерью Кремнёва показалась мне чем-то невероятно личным.

– Конечно, Елена Павловна. Обязательно передам. И напомню про звонок.

Я поднялась на лифте обратно, держа в руках это тёплое, ароматное сокровище. Оно казалось чем-то инородным, живым в стерильном, холодно-стальном пространстве офиса. Я поставила плетёную корзинку на самый край своего стола и села, не сводя взгляда с закрытой двери кабинета Кремнёва.

Диссонанс был оглушительным.

Ледяной тиран, распинающий подчинённых за малейшую ошибку. Человек, чей взгляд замораживает кровь в жилах. И… мальчик, который до сих пор забывает пообедать и обожает мамины булочки с корицей. Мальчик, о котором всё ещё беспокоятся.

Эти образы никак не хотели склеиваться в один. В моём сознании произошёл сбой программы, короткое замыкание. Жестокость Кремнёва была привычна – это была власть-уничтожение. Но эта корзинка… она вносила в уравнение новую, неизвестную переменную. Она не отменяла его сути, но придавала ей другой, более сложный оттенок. Это больше не была беспричинная злоба всесильного божества. Это было что-то… уязвимо-человеческое. Что-то, что имело свои корни, свою историю, свою слабость.

Дверь его кабинета распахнулась с резким щелчком. Кремнёв вышел, на ходу бросая что-то по телефону, и его лицо было привычной ледяной маской. Он был напряжён, на лбу залегла жёсткая складка. Увидев меня, он закончил разговор и двинулся к своему столу, но его взгляд зацепился за инородный предмет на моей территории. Он замер.

Его глаза уставились на корзинку. На долю секунды, на крошечное, почти неуловимое мгновение, его лицо изменилось. Сталь подёрнулась какой-то другой, непонятной мне эмоцией. Смесь раздражения, удивления и… чего-то ещё. Глубоко спрятанного. Может быть, смущения?

– Что это? – отрезал он, кивнув на корзинку. Тон был таким, будто я притащила в приёмную выводок бездомных котят. Он пытался звучать как обычно, но я услышала в его голосе новую, натянутую струну.

– Ваша мама заходила, Глеб Андреевич, – ровно ответила я, глядя ему прямо в глаза, и впервые не я отводила взгляд первой. – Просила передать. И ещё просила, чтобы вы ей позвонили.

Мускул на его щеке дёрнулся. Он сделал шаг к моему столу, его взгляд метнулся от корзинки к моему лицу и обратно, будто пытаясь оценить, что именно я увидела. Он явно был недоволен тем, что я стала свидетельницей этого проявления семейной заботы. Это была трещина в его броне, и он это знал.

Он не стал ничего говорить. Просто протянул руку и молча, одним резким движением, взял корзинку со стола. Его пальцы крепко сжали плетёную ручку.

– Чтобы посторонние впредь не отвлекали вас от работы, – ледяным тоном процедил он, уже не глядя на меня. Его взгляд был устремлён прямо перед собой, на спасительную дверь его кабинета.

Он развернулся и почти скрылся внутри, когда его голос, уже чуть глуше, донёсся из-за двери:

Дверь захлопнулась с силой, отрезая его от меня. Звук был таким, будто он отгородился не от офиса, а от всего мира.

Я осталась сидеть в оглушительной тишине, нарушаемой лишь гулом моего компьютера. Я смотрела на тёмное дерево его двери, за которой он только что скрылся. Скрылся вместе с тёплой, пахнущей корицей материнской любовью. Он забрал её. Не выбросил, не приказал убрать, а унёс в своё логово.

И впервые за всё время работы здесь я почувствовала не страх перед ним. А укол странной, непрошеной нежности, смешанной с острым любопытством. Этот человек был гораздо сложнее, чем я думала. Мой идеально выстроенный мир, поделённый на чёрное и белое, на Обсидиана и Кремнёва, дал первую, опасную трещину.