Текст книги "Первоклассная ворона (СИ)"

Автор книги: Карина Вран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Не завидую я ему. Легче и приятнее дышать испарениями, чем заниматься оформлениями тонны заявлений.

Делаю ещё один ход.

– Теперь, когда я поделилась с вами основным, – хитро прищурилась ворона. – Пора раскрыть, чьей рукою умело движутся черные камни. Мой новый партнер по вэйци. И по стриму: он только что вышел в эфир. Думаю, вы все его знаете: Кевин Лю. И он тоже хотел бы сделать обращение.

Дядя Бу перемещается так, чтобы мы оба попадали в кадр.

Ассистент держится за второй камерой. Тоже уцелевшей благодаря Бу Сунлиню. Задача ассистента – держать крупный план на Кевине.

Актер не улыбается. Он холоден, даже мрачен.

В этой партии нас за безмятежность точно не похвалят. Мы и не собирались повторяться.

Ход черных. И он с первых же секунд меняет атмосферу.

– Хай, – кивает своей камере наш Т-1000. – Поджигатель или поджигатели, те, кто это устроил: вам лучше добровольно явиться с повинной. Так вы, кожаные мешки с фекалиями, получите шанс. Иначе…

Беспощадный взгляд немигающих черных глаз, давление, ощутимое – физически – в метре от актера.

Вот это я понимаю: мощь. Так вжиться в роль!

Глава 20

Чат буквально прорвало. Это была почти что ковровая бомбардировка. Сообщение за сообщением: зрителей «бомбило», что я такого собеседника от них скрывала.

Не, их не волновало, что Кевин прошелся по грани допустимого с обращением к «кожаным мешкам». О чем я вообще? Люди стрескали за милую душу его разрывную историю о проданном брате.

Кого другого после такого заявления дружно «отменили» бы ещё до обеда. В тот же день, что вышло интервью.

А потом затравили бы до того, что не то, что в шоу-бизнес – в вонючую забегаловку, где жарят непонятно что на канализационном масле, не взяли бы.

Лодку Кевина Лю штормило, шатало какое-то время, но не критично. Подумаешь, отменился какой-то сериал. Зато он в нашем «Скайнете» мог нормально сниматься. Без горящих сроков и безумного, спланированного на двадцать два часа (в сутки) расписания.

Впрочем, эффектное появление с требованием явки не содержало прямых угроз.

«Иначе»? Иначе, я не знаю, все фанаты актера станут проклинать нехороших людишек. Каждый день: до и после еды. Самые преданные – вместо.

Или оплюют с ног до головы, за плевки, что интересно, не наказывают. Слышала веселое: «Умный плевок», – это про продуманного китайца, что плюет в оппонента, тем самым провоцируя того вдарить в ответ.

А затем вообще отлично картинно упасть, заорать про невыносимую боль, травмированное всё, короче говоря, привлечь внимание свидетелей. Далее – вызов в полицию, заявление от пострадавшего.

Тому, кто не сдержался (а многие на плевок в лицо молча утрутся?), предстоит увлекательный аттракцион. С компенсацией за: физический и моральный ущерб, выплаты за недополученную прибыль ввиду временной нетрудоспособности, ещё что-нибудь «навесят» по ходу пьесы…

Это такая продвинутая вариация на тему привлечения к ответственности.

Материально выгодно. Но экая ж мерзость!

– Пламя погасло, дым рассеялся, – Кевин перешел на кантонский и чуток вышел из роли киборга: ядовито высказал устойчивое выражение (о том, что следов не осталось). – Пришли без тени, ушли без следа. Вы так думаете? Глупые людишки. Нет стен без ветра. В этом городе нет таких мест, где не гулял бы ветер. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год – вам придется столкнуться с последствиями. Мэй-Мэй верит в добро. Я же верю в возмездие. И в закон.

Что-то мне подсказывает, он не про выплаты от страховой речь ведет. Да даже слово «закон» произнесено с эдаким подтекстом. Закон – тот, что устанавливает власть?

Ой, не уверена.

Тут бы вспомнить, как «похищала» суперзвезду, да ужаснуться. Но эта ворона почти не умеет бояться.

Иногда – это полезное качество.

И ведь как он играет словами! Ни один законник не подкопается. Кевин на любые обвинения махнет рукой: говорил о нашей доблестной полиции. «Разумеется, я верю, что эти мужественные люди найдут негодяев. И причинят им справедливость», – конец предполагаемой цитаты.

Почти что иллюстрация к грубой шуточке: «Люби людей. Да не этим!»

– Мэй-Мэй тут рассказала вам о жизни сторожа, – сменил вдруг тему актер. – Давайте, теперь я кое-что расскажу? О своем прошлом. О младшем брате я уже рассказывал… Коротко, для тех, кто пропустил: мы с матерью его передали в богатую семью. За вознаграждение. Это был единственный, как тогда казалось моей маме, путь к выживанию – хотя бы для одного из её детей. Альтернативы вроде: оставить сыновей где-нибудь в парке или у мусорных баков, чтобы попытаться выкарабкаться в нормальную жизнь самой, она не рассматривала. Хотя мальчишек, я слышал, чаще всего подбирают. Пацан же, вырастет, работать сможет. Девочкам везло меньше. Слышали про «девочек, рожденных у воды»? Вокруг города много воды. Очень много воды.

Он выдал такой взгляд, что может вместо морозилки работать.

«Девочки, рожденные у воды» – это девочки, которых утопили сразу после рождения. Конфуцианство не одобряет детоубийство. Но лишний рот в бедной крестьянской семье – девочка, бесперспективная, как работник – это к голоду всей семьи.

Это не единственный способ. Их было много, ведь крестьянки рожали часто.

А проблему гендерного перекоса тогда решали частые войны.

– Денег мать раздобыла, – продолжил Кевин. – Но она была женщиной экономной. Тратить всё на дорогое жилье не стала. Мы тогда жили в коробке, и любая крыша над головой, не размокающая в дождь, казалась дворцом. Мама нашла нам угол в Коулуне. Туристы знают его, как парк Коулун-Чайчэн.

Перевожу: Коулунский укрепленный лагерь. И здесь понадобится краткая историческая справка. К счастью, этот «кус» пласта истории оказался довольно интересным. И ворона его загодя «употребила».

Изначально (в период династии Сун) там был аванпост для торговли солью. Ценный ресурс в те времена. В начале девятнадцатого века был сооружен береговой форт. А лет тридцать спустя по позорному Наньцзинскому договору (последствия «войны за свободную торговлю») остров Гонконг отпилили для Великобритании.

Форт не передали. Его дополнительно укрепили и расширили. Продолжение позорища с войнами за «право свободной торговли» увеличивало размер отданной нагло… англо-саксам территории.

На девяносто девять лет Гонконг и «новые территории» (несколько округов) перешли под их контроль.

Но не город-крепость Коулун.

Дальше было разное. И атаковали город-крепость британские «соседушки», и строили там всякое, общественно-полезное. Школу открыли, богадельню.

Но реальной власти на территории Коулуна у них не было.

Затем бриты решились, и снесли большую часть домов внутри стен города-крепости. Остались: ямэнь (примерно то же, что и магистрат), школа и нагромождение крыш на огрызке земли.

Осколок города-крепости.

Город-лачуга.

После японской оккупации население города-крепости сильно возросло. Если обычная многоэтажка ассоциируется с человейником, то в Коулуне это словцо обретало особый смысл.

И да, власти его по-прежнему не контролировали.

Город-лачуга рос. Вверх и «в плотность».

Коулун «держали» триады. Некогда «тайные общества», в современно формате – преступные синдикаты.

Тем ироничнее звучит ранее сказанное Кевином слово: «Закон».

Во что бы он ни верил, это точно не уголовный кодекс.

Социальное устройство в этом мегачеловейнике работало не на общепринятых нормах. Только договоренности.

Ребенок, выросший в городе-крепости Коулун, рано увидел изнанку жизни.

А парк, о котором актер упомянул – это «победа» правительства Гонконга над крепостью. Люди долго не хотели выселяться… Но в итоге там всё же парк, и кое-какие элементы исторических мест.

Сама я в нем не была, но фотокарточки, сделанные туристами-соотечественниками, разглядывала.

Устроили в парке и музей. Бесплатный для всех. Он больше про древность: с чего у нас всё начиналось. С пушками, косящими под старину. Арка, ямэнь – всё, как встарь. Не знаю, как насчет аптеки, но фонарь точно есть, и не один.

И с крутейшим бронзовым макетом города-крепости до сноса.

Да и в целом с обустройством парка постарались.

В нем несколько зон, гулять – не перегулять.

Смотришь на эти округлые формы беленых арок, на зелень, на всю эту рукотворную красотищу – и в голове не укладывается, что ещё лет двадцать назад здесь были трущобы города тьмы.

Как отреагируют фанаты Кевина на новую деталь из паззла «настоящее лицо суперзвезды»? Думаю, примерно так же, как и на прошлый кусочек.

Так-то он верно сказал: если в его прошлом начали рыться, правда рано или поздно всплывет. Не лучше ли озвучить её самому?

– Мы прожили там совсем недолго, – сощурился Кевин. – Года три примерно. Ходил в школу: тогда не слишком заморачивались с документами. Общался со сверстниками. Коулун или нет, дети должны учиться. Вне стен школы: очереди к колонке с питьевой водой. Груды мусора. Он был всюду. Отравлял колодцы, забивался во все щели и вонял из них. Становился для нас игрушками. Что ещё? Тонны спутанных проводов. Самолеты, летавшие почти над самой головой. Всегда сыро, пахло плесенью, отходами. Было тяжело дышать. Всё нелегальное, что вы только можете представить. Я не всё понимал тогда, но запомнил ярко. Фабрики: людям нужна работа, а что до условий… Дело десятое. Я видел город тьмы изнутри. Я знаю тьму: на вид, на запах, на вкус.

Он помолчал. Чат практически замер. Люди переваривали услышанное.

– Сегодня я сижу рядом с этой удивительной и славной девочкой, – голос Кевина потеплел. – На пожарище. Вонь – почти как в городе моего детства. Цвета те же. А она улыбается. Понимающе смотрит – не в камеру, в глубину сердец. Какие-то гнусные твари подожгли съемочный павильон. Дело её семьи. Она ищет светлые стороны. Знайте: вы недостойны называться людьми.

– Я в порядке, – поспешила успокоить и партнера по забытой нами партии вэйци, и зрителей. – Свежа, как утренняя роса.

«Прокачиваю сопротивление к ядам», – рвалось с губ, но я сдержалась.

Вдруг это так не работает? Получилось бы, что эта ворона обманывает всех этих людей.

Их там собралось нормально: что-то семизначное в углу экрана. А нет, уже восьмизначное.

Нормально, растем.

– Утренняя роса, закругляемся, – махнул рукой наш Т-1000. – Уважаемые, вы же доску сможете заснять? Мы вернемся к партии, когда гнус призовут к ответу. И доиграем. Как бы они ни таились. В сколь глубокую нору ни забились. Так будет. Всё, мы закончили. Мелкая, обещай, что заедешь на осмотр в больницу. Я-то привычный, а ты дряни надышалась.

«Какой он заботливый! Но грозный. Мне бы такого старшего брата!» – успела я выловить строчку в чате, прежде, чем меня рывком подмышки подняли.

Что и требовалось доказать: этой личности простят всё и даже больше. Встроенные фанатские фильтры в глазах одних. Ослепительное сияние звезды первой величины слепит других.

Дядя Бу остановил съемку. Сотрудники остановили трансляцию. Понабежали – всем составом – проверять моё самочувствие.

– Я в порядке, в порядке, спасибо, – заверяла я всех и каждого. – Вы были великолепны, – персональный комплимент Кевину. – Прям ух!

– Девочка, я не шутил, – нахмурился актер. – Тебе нужно в больницу. А эти… В городе-крепости я был ребенком. В детстве завязывать знакомства легче легкого. Сама понимаешь. Тварей найдут. Зуб в заклад не дам, на слово поверишь?

Хмурый вид сменился шальной улыбкой. Вспомнил наш с ним утренний кофе? Судя по гарантиям, да.

Переходы от настроения к настроению у него, конечно, наибыстрейшие. Опыт актерской игры и вхождения в роль чувствуется.

Кивнула с серьезным видом. Сомневаться в моем личном жидкокристаллическом роботе? Ну уж нет!

С площадки мы действительно поехали в больницу. Точнее, в ту дорогую частную клинику, где лежал сторож Чан. По пути заехали в отделение банка.

Эта ворона рвалась к отважному дяденьке, чтобы поделиться с ним добрыми словами и напутствиями от моих зрителей. Дать понять, что его доблесть не была напрасна.

Когда господина Чана увозили, он выглядел (со слов режиссера Яна, который примчался на вызов) уставшим, подавленным.

Думаю, глядя на манекен перед горящим строением, дяденька и впал в упадническое настроение. Представил, как мог сгореть заживо – из-за качественного куска пластика с начинкой. Что бы ждало его маму, жену, ребенка?

Это ворона знает, что мы бы ни за что не оставили без поддержки семью героя. Но откуда сторожу было знать об этом?

В обычной конторе выплатили бы стандартную компенсацию, и думать забыли бы. Не факт, что сразу. И вдвойне не факт, что не попытались бы найти лазейку, как не платить ничего. Скажем, свалить всю вину на пострадавшего. А что? Ему же уже всё равно.

Это общество нуждается в доброте. Остро, отчаянно…

Дождется ли? Хватит ли крохотных «инъекций» добра от вороны? Или все мои старания – что мертвому припарка?

Эх, что-то и меня пробило на думки безрадостные…

Не иначе, реакция на больницы и врачей. Встревоженная моя заставила пройти осмотр. И тихонько ругалась сама на себя, что позволила мне этот стрим провести.

Всё-таки считается, что ответственная взрослая в нашей паре – это она. А пошла на поводу у дочурки. О чем сожалеет, и очень надеется, что эта моя авантюра обойдется без последствий.

Вежливые до безобразия работники частной клиники заверили: предварительные результаты осмотра хорошие. Но понаблюдать бы, дождаться результатов анализов…

Эта ворона замотала головой. Какое наблюдение? Мы и так целый день потеряли. Да, павильон – всё.

Очевидно, что режиссера Яна нехило потреплет в шестернях госмашины. Сегодня мы его не увидим.

Но уже завтра – вперед и с песней.

У нас по сценарию куча съемок на натуре. Пока ответственные лица ищут новый павильон под аренду, остальные должны работать.

Какой-то там пожар не остановит железную поступь Терминатора!

Минутка занимательной истории: в оригинальной версии в создании звуковых эффектов для первого фильма участвовала сковородка. Чугунная.

И я б такой треснула (в мечтах) одну медработницу, что явно хочет «нарастить» длину чека за услуги…

– Если вдруг станет трудно дышать, мы вернемся, – решительно высказала я. – И если голова закружится. При любом признаке дурного самочувствия – всё бросим и приедем.

– Я принесу форму отказа от госпитализации, – недовольно выдохнула доктор, не переставая дежурно улыбаться.

Наверное, им за улыбки доплачивают.

Уф, сбежала из пыточной. Ужас, как некомфортно мне в роли пациента. Хотя тут сама нарывалась, и беспокойство родительницы обосновано.

Наш герой, к которому я так хотела попасть, оказался изможденным мужчиной неопределенного возраста. Худым и невзрачным. Он дышал тяжело, со свистом.

Хотя бы сам. Не с подключением к аппаратам…

По моему позвоночнику стекла липкая капля пота: пришло осознание, что этот человек здесь отчасти – из-за меня. Кто решил «принести» в мир кинокартину, которую нельзя снять на материковой части?

Вдох-выдох. Я не зажигала спичку. Не подбивала кого-то на негодяйство.

Нельзя тащить на своих плечах ответственность за всех и вся. Легко надорваться.

Поэтому – улыбаемся, искренне и легко.

– Дядюшка Чан, здравствуйте, – поприветствовала я.

– Нам следовало навестить вас ещё вчера, – подхватила моя замечательная.

И сжала чуть крепче мою руку.

Она лучше всех понимает моё настроение. И подчеркнутая вежливость, и жест – это её забота обо мне.

– Ак-х… – заскрипел господин Чан.

Пустой, словно потухший, взгляд.

– Пожалуйста, не нужно отвечать, отдыхайте! – торопливо выпалила мама, опережая меня.

Я же изучала сухие губы. Опущенные брови над низко нависшими веками. Трясущиеся (не видно, если не всматриваться) губы. Руки, комкающие больничную простынь.

Этот человек не казался героем.

Он выглядел… сломленным.

Эта ворона поторопилась. В своем порыве: доказать миру, что белый журавль крепок, его ничем не сбить с пути, я устроила трансляцию. Поступок сторожа – я рвалась донести его до всех, как пример самоотверженности.

А должна была сначала приехать в эту больницу. Взглянуть в тусклые глаза сторожа Чана.

И понять, ясно и четко: он не гордится собой.

Он терзается.

Мамочка шагнула вперед с подготовленным заранее красным конвертом. Мы ради этого и заезжали в банк. Вопросы студии решаться будут отдельно, после точной оценки ущерба.

В конверте – чек на крупную сумму. И ещё наличные, гонконгскими долларами. В той среде, где обитают простые работяги, наличные – это надежность. А чеки – что-то на невероятном, далеком и фантастическом.

– Этим утром доченька выступила на Баоку, – сказала мама. – Рассказала людям о вашем храбром поступке. Здесь – деньги, которые зрители прислали специально для вас. Примите их, пожалуйста.

Мэйхуа просуммировала донаты за стрим, накинула дополнительно от себя. Собственно, это с её счета. Вывод средств с Баоку, даже с родственными связями, процесс не моментальный.

– Я не могу, – прохрипел мужчина.

– Конечно, можете, – продолжила мягко настаивать Мэйхуа. – Все эти щедрые люди расстроятся, узнав о вашем отказе.

Отказываться от подарка здесь норма. «Нет», – как часть этикета. Дарящий настаивает – часть той же схемы. На второй раз положено взять дареное.

– Не могу, – с усилием повторил сторож Чан, низко опуская голову. – Я виноват. Я так виноват…

Глупая, наивная и торопливая ворона…

Вот и кто тебя тянул за язык?

– Что вы наделали? – безотчетно прошептала вслух.

– Это не я… – заполошный ответ напополам с кашлем. – Они… Мне нужны были деньги. Очень нужны. Сказали, что никто не пострадает… А потом – та фигура в дыму. Ответственность была бы на мне… И… К-х-х…

Он зашелся натужным кашлем.

– Сегодня моя дочь назвала вас героем, – ледяным голосом высказала Мэйхуа. – Её слушали миллионы. Если все эти люди узнают, что моя доченька расхваливала соучастника преступления, её репутация будет растоптана!

– Когда, – поправила я её. – Не если, а когда они узнают. Моя вина: не узнала всю картину. Мне и держать ответ.

– Этот человек, – мама едва не вспылила, пришлось её прервать.

– Даст показания сотрудникам полиции, – я подошла к краю кровати и не без труда поймала взгляд сторожа. – Вы расскажете им всё, что знаете, господин Чан. А я скажу своим зрителям, что ошиблась. Возможно, кто-то из них поймет мои намерения. Чего мы точно делать не станем, так это скрывать правду.

Опустошение давило на плечи.

Ничего, что я выставила себя на посмешище.

Эта спешка, эта моя попытка принести свет, по итогу сделали только хуже.

Каждый теперь сможет съехидничать: «Я же говорил». «Герой Чан» станет антигероем. Именем нарицательным.

Эта ворона возвела его на пьедестал. Он стал – герой на час. А оказалось, что всё совсем не так.

Вернуть все донаты, наверное, будет технически сложно, но можно. Напряжем дядюшку, он придумает способ реализации.

Это – меньшая из бед. Хуже всего другое.

Веры в доброту и отзывчивость станет ещё меньше, чем до моих восторженных речей.

Сомневаться и искать двойное дно, подвох, после такого-то – естественная реакция.

Но и ложь – не выход. Лицемерить, пытаться замести дело под ковер ради сохранения лица, я не стану.

Даже если правда разрушит всё.

Глава 21

Наверное, это прозвучит странно, но я не злилась на «героя Чана». Просто не могла: сложно испытывать что-то к человеку, в котором жизни чуть больше, чем в «спасенном» манекене.

Я сейчас не о состоянии здоровья пострадавшего.

А о восприятии.

Встречаются – в любом уголке планеты – люди с неброской, заурядной внешностью. Сплошь и рядом. И бывают люди, которые чувствуются, точно картон. Декорация. Он (она) есть: функционирует, двигается, разговаривает.

Но что-то там внутри, как в песне: «Сердце – пламенный мотор», – вышло из строя. Или дело в душе? Дух, сердце, душа, нутро, сущность, называйте, как хотите. Вот это внутреннее – не горело больше огнем жизни.

Печальное зрелище. Ты смотришь и понимаешь: не всегда этот «кусок картона» был таким. Он тоже надеялся, радовался и горевал. Испытывал волю к жизни.

Шло время: день за днем в беспрестанной борьбе за существование. Мечты отставлялись в сторонку, в самый дальний пыльный угол. Радостей оставалось всё меньше. Беды валились одна за другой.

Человек тянул на себе всё, сколько мог. А затем его внутренний стержень дал трещину.

Начал крошиться: новый счет, который нечем оплачивать – минус кусочек; впалые щеки жены и матери, что живут впроголодь – отпал ещё осколок; безысходность от того, что не можешь позволить самую дешевую обувку купить малышу – и ещё частичка отвалилась.

И в очередной из дней, на какой-нибудь сущей бытовой (для других) мелочи он подломился.

Обстоятельства сломали его. Остались: внешняя оболочка и лоскуты прежней личности.

И обязательства. Ещё, наверняка, долги.

Хотя какой-то фрагмент совести сохранился. Иначе не полез бы в огонь сторож Чан, и не раскаялся передо мной и мамочкой.

Когда его привлекут к ответственности, что будет с его семьей?

Здесь к семьям преступников нередко очень плохо относятся. Тычут пальцами, выкрикивают угрозы и пожелания убраться из их «приличного» района, где «таким не место».

Окей, мы отвезем конверт его родным. Те, узнав, что господин Чан арестован, обрадуются? Примут с благодарностью наш щедрый жест помощи?

Не знаю. Но что-то мне подсказывает, это будет тягостная встреча с долгим послевкусием желчи. Во рту, в душе…

– Господин Чан, – не прерывая навязанного зрительного контакта, эта ворона задала самый важный вопрос. – Это вы подожгли павильон?

Я добавила во взгляд и в голос столько нажима, что даже мамочка вздрогнула.

Перестаралась.

Этот человек и без того уже был сломлен. Хватило бы меньшего…

Он начал говорить, перемежая слова с кашлем. Прямую речь из-за вынужденных пауз я приводить не стану. Перескажу, короче и быстрее.

Господин Чан потерял себя, как личность. Но не настолько, чтобы на тяжкое преступление подписываться.

Всё, что он должен был сделать – это «забыть» запереть ворота и отлучиться на часок. Его – ворона уточнила – не просили как-то дать знать, что павильон пуст, съемки завершились.

Ему заранее прислали пейджер. В «нужный» день и час на него пришло сообщение: «Твой сын заболел». Номер отправителя не определился.

Я отметила, что кто-то не пожадился на дорогую модель. В ранних же только номер отправлялся. И затем с цифровыми кодами вышли модели. А те, что с текстом, прямо-таки опоздали с появлением. Ведь уже вышли мобильные телефоны, и пейджер с текстом стал «не конкурент».

По-моему, поздние модели пейджеров не окупились. Но это не точно, да и не важно.

Причина для недолгой отлучки была прописана в сообщении довольно приемлемая. То есть, вопросы точно будут, но человечный работодатель поймет и не осудит.

Все указания Чан получал в виде посылок (но никогда в виде рукописного текста). Только самая первая встреча, когда его и поймали на крючок (приманка – денежка, ничего нового в подлунном мире), прошла лично. И то – с посредником.

Куцее описание сторож выдал, но от него толку чуть. Темные очки, маска на лице и неоново-желтая толстовка с невразумительным салатовым принтом, на которую, сам того не желая, пялился Чан.

Короткие черные волосы, обычное телосложение, средний рост – всё описание. Даже руки типчик прятал в карманах.

Единственное, что разглядел сторож – это шрам на мочке уха. Недавний, ещё не заживший до «побеления». Как если бы там была серьга, и её «с мясом» выдернули, прямо через плоть.

Ну такая себе подробность, если честно. Лучше, чем ничего с кислотный принтом.

Сразу после получения сигнала Чан отпер павильон и ушел. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, а в здешних реалиях Варвару бы в фундамент одной из новостроек закатали.

Чан не знал про Варвар, но не хотел закончить в кубометрах бетона.

Поджигателей он описать, сами понимаете, не мог. Даже не знал, сколько их всего было. Один, два, бригада?

Чан хотел жить, и потому не оглядывался.

В тот миг, когда он сказал о желании жить, сторож засипел, схватился за грудь и начал задыхаться. Его лоб покрылся капельками пота. Ещё через пару мгновений он откинулся на подушки – без сознания и с побелевшими губами.

Подключенные к нему мониторы словно взбесились.

– Врача! – раздался зов Мэйхуа.

Ещё она оттянула меня от постели больного. Схватилась за мою руку так цепко, что там потом выступили синяки.

Белые халаты набежали оперативно. Нас с мамой выставили из палаты без деликатности. И без дежурных улыбок, отчего даже ворона поняла: всё очень плохо.

Каталку с господином Чаном повезли по коридору.

– Нужна операция, – подбежала к маме медсестра. – Экстренно. Разрыв аорты. Согласия семьи ждать нельзя.

Мэйхуа кивнула. Это не просто знак вежливости: она подтверждала, что счет за операцию будет оплачен.

Чуть позже сотрудница вернулась.

– У господина Чана есть родственники? – спросила она. – В карте указана неполная информация. И вы первые, кто его навестил после госпитализации.

– Есть, – коротко ответила мамочка. – Уточню их контакты и найду вас.

Дальше всё несколько смазано: мама кому-то звонила, что-то говорила… Я же застыла, как изваяние.

Потому как осознала: довела сторожа Чана до его нынешнего состояния эта ворона. Моё давление. Моё стремление докопаться до истины.

Нагрузка от вдыхания всей той дряни на пожаре, гипоксия и термический ожог вдобавок. Переживания за семью – стресс.

И этот стресс кратно усилился моими стараниями.

А ведь мог бы человек полежать под наблюдением несколько дней. Оправиться, спокойно и без лишней нервотрепки.

Не истекать сейчас кровью на операционном столе…

Да, я имела право знать.

Я должна была знать! Эти твари зажгли не только (условную) спичку, но и праведный гнев в вороне. Они покусились на часть Бай Хэ – мою драгоценную студию.

Но разве что-то изменилось бы от пары дней ожидания?

Теперь уже поздно гадать. Чан на операции. Не факт, что выживет.

Обнять жену. Поиграть с сыном в мяч. Подставить руку, чтобы старенькая мама оперлась.

Сможет ли он это сделать – ещё хотя бы раз?

Так. Хватит. Я поняла, что тону. Повышенное чувство ответственности утопит меня в чувстве вины.

Допустим, мы отмотаем время вспять. Эта ворона не будет знать о возможных последствиях.

Задам ли я снова те же вопросы?

Очевидно – да.

Чужой человек, соучастник преступления, с одной стороны. Дело моей (пока что коротенькой) второй жизни – с другой. Выбор как бы самоочевиден.

Значит, какой смысл терзаться? Ждем, вбирая крупицы маминого самоконтроля. Переплетение наших с ней пальцев крепче, мне кажется, Великой стены в периоды её возведения.

Лучше попросить Мироздание за дядечку. Здоровья ему пожелать. И верить в докторов.

И только я настроилась на обращение к Мирозданию…

– Операция продлилась сорок минут. Кровотечение в области разрыва было слишком сильным. Врачи сделали всё возможное. Нам очень жаль…

Там были ещё какие-то детали, медицинские термины…

Всё это доносилось, будто сквозь шум водопада.

Эта ворона стояла как бы в куполе равномерно падающей воды.

В осознании: я убила человека.

Меня накрыло этим ровным белым шумом абсолютного бессилия: отменить всё случившееся, откатить события, сделать хоть что-то, чтобы избежать многопудового: «Нам очень жаль». Как гранитной плитой…

Как мы с мамой дошли до машины, помню смутно.

Мэйхуа давала распоряжения. «Бу-бу-бу», – сливались для вороны все её слова.

Мне нельзя тонуть. На работоспособности этой вороны так много всего завязано. Сделанного не воротишь.

Самое жуткое это то, что эмоциональная часть меня утопала в чувстве вины и боли, а рациональная сожалела: больше дядечку не расспросить.

Речь и без того шла напополам с хриплым кашлем. Да и встревать в исповедь с уточняющими вопросами казалось неправильным.

Предполагалось, что сначала он поведает, что знает, помнит, готов сходу выложить. А уже потом мы по этим «следам» ещё разок пройдемся. В обратном направлении. С лупой.

Не судьба.

Я чудовище, знаю. Эту двойственность в себе можно отрицать, можно презирать, но никуда она от этого не денется.

Можно лишь сделать для родных ушедшего чуть больше…

– У нас есть адрес семьи Чан? – надтреснуто прозвучал мой вопрос. – Они знают о случившемся?

– Милая, там не очень хороший район, – откликнулась с заметной тревогой Мэйхуа. – И нет, они пока не знают. У них нет телефона, с ними так и не смогли связаться.

– Нехороший – как в городе тьмы? – грустно усмехнулась эта ворона. – Нет? Едем.

За рулем – «водитель» Цун. К октябрю он уже сделал двойные права, разрешающие вождение и на материке, и в Гонконге. Авто бизнес-класса арендованное, в Китае с этим проблем нет. Крупное, практически люкс-минивэн. Чтобы можно было и разместиться увеличенным составом, и переодеться, и что-то нужное для съемок захватить.

Функцией переодевания я ещё по дороге в больницу воспользовалась. Не в ханьфу же рассекать по больничным коридорам?

Мужчина переглянулся с мамочкой, дождался замедленного кивка. Начал перестраиваться.

Ещё одно удобство «понтовой» арендованной машины – акустическое стекло в перегородке. Его-то мамочка и подняла, отсекая звуки из салона.

– А-Ли, дорогая, – мама зажмурилась, собираясь с мыслями. – О том, что случилось: мы должны это обсудить. Сторож Чан больше не сможет дать показания. Его семья… его честь окажется запятнанной, если мы объявим о его причастности. После такого пылкого заявления Кевина Лю, которого здесь почитают, это стало очень громким делом. До бедного портового района слухи тоже дойдут. Родне господина Чана придется нелегко, понимаешь?

– Да, – односложно ответила.

Сама думала о последствиях для родственников не более часа назад.

– Знаю, каких строгих принципов ты придерживаешься, моя хорошая, – тщательно нанизывала слова, как бусины на нить, мамочка. – Но с учетом обстоятельств… Истина принесет страдания. Люди порой бывают очень жестоки. Семье соучастника поджога не дадут жить мирно. Не после сегодняшнего.

– Я понимаю, – мой голос шелестит, как сухая трава на ветру. – Молчание – золото, да?

– Для будущего этих людей – да, – печально сказала Мэйхуа. – Речь уже не только о твоей репутации. Речь о том, что пользы от правды будет меньше, чем вреда. Мы не оставим их наедине с горем. Для всего мира господин Чан уйдет – героем. Его сын сможет им гордиться. А-Ли, если ты не согласна, сделаем по-твоему. Мама не будет давить. Но тебе следует смотреть на картину широко.

– Ложь во благо, – медленно проговорила я. – Ложь во спасение… Мы не станем говорить плохо об усопшем. И позаботимся о семье господина Чана. Да?

– Да, милая, да, – притянула меня к себе мамочка.

– В больнице ведь нет камер? – встрепенулась эта ворона.

Если уж решили молчать, то нужно позаботиться обо всем.

– Что ты, – поспешила уверить меня Мэйхуа. – В одноместной частной палате это строго запрещено.

Так я и ехала, зарывшись в мамины объятия, до припортового района. Горло саднило: или от испарений с пожарища, или от понимания, что сын господина Чана никогда больше не сможет обнять отца.