Текст книги "Мой Бывший Диктатор (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Глава 32

Время идет

Алина

Живот уже ощутимо тянет. Не огромный, нет, но видимый. Восемнадцать недель – вроде бы немного, а я уже не своя. Всё ноет, кости будто расходятся, и спать на боку неудобно. Стоит повернуться – тянет поясницу. Стоит засмеяться – пинает изнутри. Или мне кажется. Иногда чувствую, как будто кто-то маленький под кожей перекатывается – то ли пузырьки воздуха, то ли он.

Вероника приезжает почти каждый день. Привозит еду – и мясо, мясо, мясо.

Бургеры, стейки, телячьи щёчки, котлеты, даже паштет.

Смеётся:

– Тебя, Лебедь, можно кормить только протеином.

А я и не против. Мясо теперь будто жизненно необходимо. Запах жареной говядины сводит с ума.

Иногда, когда она уезжает, я остаюсь одна – и дом будто пустеет.

Никакого шума, никакого голоса. Только я и охрана за дверью, которых будто не существует.

Володя приезжает редко.

«Решает вопросы», – говорит Федя.

«Пока не может освободиться».

И я верю, потому что хочу верить.

Федя иногда садится напротив, с сигарой, и рассказывает байки про Володиных «деловых партнёров», про какие-то странные сделки, про людей, которых лучше не знать.

– Он живёт в аду, Алина, – сказал он однажды. – Просто ад его выглядит дорого.

Я тогда промолчала.

Не потому что не согласна. Просто больно это слышать.

Я ведь вижу – всё, что у Володи есть, съедает его же изнутри.

Он присылает цветы. Каждую неделю – один и тот же букет. Белые розы и эвкалипт.

Пахнут холодом.

Я ставлю их в вазу, глажу лепестки пальцем и ловлю себя на мысли, что они идеальны.

Как он.

Как всё, что он делает.

Холодно, точно, правильно.

Только не по-человечески.

Эмоции скачут, как чёртов аттракцион.

То плачу из-за рекламы корма для собак, то смеюсь, когда падает ложка.

Хочу конфету, потом – мяса. Потом снова конфету.

И чтобы он обнял. Просто обнял, без слов, без планов.

Но Володи нет.

Есть его тень – в цветах, в запахе дорогого табака на воротнике халата, в сообщениях от Феди.

Иногда думаю, может, он боится.

Меня. Себя.

Этого ребёнка, который растёт во мне.

Я сижу у окна, смотрю на город и гладжу живот.

Смешно – раньше я не представляла себя матерью. Думала, я слишком испорчена для этого. Слишком много крови, слишком много вины, слишком много одиночества.

А теперь – слушаю, как внутри что-то живое дышит.

Маленькое. Моё. Наше.

Я говорю с ним шёпотом, когда никто не слышит:

– Ты у меня сильный, слышишь? Ты не будешь бояться. Ни людей, ни судьбы. Даже если я не смогу, ты сможешь.

Сын.

Я уверена, что это мальчик.

Не знаю почему. Просто чувствую.

Федя иногда привозит мне книги.

Толстые, про психологию, про «самопознание».

Я их открываю, читаю две страницы и бросаю.

Какое, к чёрту, самопознание, когда от простого взгляда на телефон болит сердце?

Он не звонит.

Не пишет.

Просто время от времени Федя говорит:

– Всё под контролем.

А я думаю: «Да, только не моё сердце».

Сегодня живот тянул весь день.

Я устала.

Хотела просто полежать, закрыть глаза и не думать.

Но мысли, как назло, приходят сами.

О нём. О том, где он, с кем он.

О том, что если что-то случится, я даже не узнаю.

Вечером Вероника принесла мне шоколадку.

– Ешь, – говорит, – тебе можно.

Я смеюсь. Маленькие радости – вот всё, что у меня есть.

Бургер, конфетка и надежда, что когда дверь откроется, он всё-таки войдёт.

Хочу, чтобы он вошёл и просто посмотрел.

Сел рядом.

Провёл рукой по волосам.

Сказал: «Ты моя».

Но пока только ветер за окном и тишина, от которой сердце бьётся чаще.

Я глажу живот и думаю, что, может, это и есть любовь – когда ждёшь не звонка, не цветов, не подарков.

А просто одного: чтобы человек, ради которого живёшь, снова оказался рядом.

Глава 33

Алина

Прошло достаточно времени, чтобы живот стал заметным.

Он уже не просто намёк, не просто ощущение под ладонью он выступает под тканью, натягивает куртку, мешает лечь ровно.

Если упираюсь грудью в приклад, то чувствую давление. Если слишком долго лежу на животе, то поясница начинает ныть.

Я уже не прежняя. Тело меняется, центр тяжести смещается, баланс приходится выравнивать осознанно. Раньше я могла лежать в засаде по шесть часов, не меняя положения. Сейчас блин считаю минуты, ловлю каждый сигнал от позвоночника, от живота, от ног. Но винтовку держу так же уверенно. Это не уходит.

Я заняла позицию на минус первом уровне соседнего здания, технический этаж без стекол, только бетон и металлические балки.

Пространства здесь слишком много. Слишком открыто. Прострел – идеальный. До конференц-зала – триста восемьдесят метров.

Я пристрелю этого придурка, который внес разлад в нашу с Вовой жизнь.

И пусть Лебедев против, я не позволю угродать мне и моему ребенку.

Пошел в сраку, Ключевский.

Присматриваюс, для меня это не дистанция, а подарок. Даже с поправкой на ветер, даже с лёгким боковым потоком, который тянет от набережной, промахнуться невозможно, если не дрогнет рука.

А она не дрогнет. НЕ ПОЗВОЛЮ!

Я проверила крепление оптики дважды, затвор ходит мягко, патрон в патроннике лежит правильно, прицел пристрелян вчера вечером.

Пять выстрелов – пять попаданий в монету на двести метров. Здесь дистанция больше, но запас у меня есть. Слишком много места. Слишком хороший угол.

Я не промажу.

И пусть толькок попробует что-то пойти не по плану, я буду на подхвате, потому что предчувствие у меня не важное.

Дышу медленно, через нос, выдох длиннее вдоха.

Медников всегда повторял на своих этих встречах: «Не стреляй, пока не уверена, что это нужно. Но если решила – не сомневайся».

И сейчас, когда я лежу на холодном бетоне, живот упирается в разгрузку, а внутри меня живёт ребёнок, я понимаю... он готовил меня не к убийствам. Он готовил меня к тому, чтобы я могла выжить одна.

И как бы этого он изначально не планировал, но у него именно это и вышло.

Вова не дал мне информации. Ни схемы эвакуации, ни списка спикеров, ни состава службы безопасности. Только короткое «Не лезь». Только привычное «Я сам».

Сами с усами, придурок блин. Терпеть его не могу за его упрямство.

Он решил якобы мной не рисковать и это его погубит, я чувствую.

Не стоило так меня оберегать, когда я сама уже по уши в этом дерьме.

Лебедев не доверился мне и не доверил мне. И это разладилось между нами сильнее, чем любая ссора.

Я не злюсь на то, что он защищает. Я злюсь на то, что он снова решил за меня. Снова поставил меня в позицию, где я должна ждать.

А я не умею ждать, когда чувствую угрозу.

Я – Лебедь. Мое тело продолжение винтовки.

Я просто забыла, кто я есть. И он тоже.

Я обошла территорию вчера. Запомнила, где камеры поворачиваются с задержкой, где охранник курит каждые сорок минут, где служебный вход прикрыт фургоном. Составила в голове карту. Разделила пространство на сектора. Отсюда видно центральный вход, часть сцены и левую галерею.

Если Маша появится, я увижу её раньше, чем она поймёт, что её видят. Я знаю её почерк. Она действует импульсивно, слишком эмоционально. тем более она всегда была не стрелком, а направляющей. Это неее стихия.

Я могу справиться без нее, она без меня нет.

Она хочет доказать обратное. Или вообще все переломать к хренам.

А я не позволю ей сделать глупость.

Живот тянет, когда я слишком долго держу корпус в одном положении. Я меняю угол, подкладываю под грудь свернутую куртку, чтобы снизить давление. Ребёнок будто перекатывается внутри, лёгкое движение, как пузырёк. Я касаюсь живота свободной рукой на секунду и возвращаюсь к прицелу. Я не просто стрелок.

Я теперь не только о себе забочусь. И это не делает меня слабее. Это делает меня осторожнее.

В зале начинают собираться люди. Чёрные костюмы, охрана с гарнитурами, свет софитов отражается в стекле. Я веду прицелом по линии балкона, задерживаюсь на каждом лице. Ищу знакомые черты. Ищу ту, что может сорваться. Палец лежит на спуске, но давление нулевое. Я не стреляю на эмоции. Никогда не стреляла.

Ветер меняется... лёгкий порыв справа. Я корректирую на полделения. Слишком много пространства для выстрела. Слишком чистая траектория. Если придётся, то всё закончится за одну секунду. Но пока не приходится. И я понимаю, что сегодня моя задача сейчас – это не нажать на спуск. М

оя задача – убедиться, что никто не нажмёт раньше меня и не в ту сторону.

Разлад с Вовой крутится в голове фоном. Он думает, что удерживает меня, запирая в доме.

Он не понимает, что я не клетка и не пленница. Я сама выбираю позицию.

Диктатор хренов.

Я медленно отодвигаюсь от края, разряжаю винтовку, вынимаю патрон, проверяю магазин.

Я не промахнулась бы. Но пока что я выбрала не стрелять.

А ждать.

Глава 34

Алина

Я заняла позицию задолго до того, как начали съезжаться машины с флажками на капотах. Конференц-центр переливался стеклом и металлом, в холле уже суетились люди с бейджами, камеры на штативах выстраивались в ряд, журналисты проверяли микрофоны. Сцена внутри огромного зала была подсвечена экранами, по периметру – охрана, металлодетекторы, лица серьёзные, показушники.

Всё дорого, всё вылизано, всё под контролем. И среди этого блеска я лежу выше, на технической площадке соседнего корпуса, живот под тканью куртки едва заметен, пятнадцать недель – ещё почти ничто для чужого глаза, но для меня уже целый мир. Винтовка собрана, приклад подогнан под плечо, ремень не давит, прицел выверен. Дистанция идеальная, сектор обзора широкий, промах исключён. Слишком много пространства – значит, слишком мало права на ошибку.

Вероника принесла ее мне ночью. Без пафоса. Просто поставила футляр у двери и сказала: «Я не одобряю. Но я понимаю». Она помогла с пропуском, с отвлекающим маневром, чтобы Федя не задавал лишних вопросов. Она знала, что сегодня все может пойти не по плану. И, как я и предполагала, все пошло не по плану.

Потому что это был не мой план.

Кто-то решил сделать из Маши оружие... Вывести ее на сцену, заставить стрелять, чтобы спровоцировать хаос, утопить все в крови и криках. Я почувствовала это еще два дня назад. Вокруг нее было слишком много суеты. Слишком сильное давление. Она была слаба, но упряма. А упрямых проще всего сломить, если держать их за горло.

Я не думаю, что Володя в этом участвовал. Ника сказала, что он сам не свой. Ходит по дому, как зверь в клетке, почти не спит, на предконференционных вечеринках как будто не в себе. И я ей верю. Если бы он знал, то разнес бы все к чертовой матери раньше, чем допустил бы этот спектакль.

Но он мне не доверился.

И не доверился.

Он решил, что я – угроза. Что я – риск. Что беременная женщина должна сидеть под охраной и ждать. А я не умею ждать, когда вижу, что кто-то собирается наделать глупостей.

Я не думаю о том, что Володя не знает, где я. Не думаю о том, что он бы запретил, закрыл, спрятал. Он сейчас внизу – среди гостей, партнёров, брата, под камерами, в своём безупречном костюме, с лицом человека, который контролирует всё.

Я смотрю на него через стекло оптики и понимаю, что впервые за долгое время не чувствую ни обиды, ни злости. Только задачу. Он не доверился мне. Он решил, что я слабое звено. Что меня надо убрать подальше.

А я сижу в засаде беременная, с винтовкой в руках, и собираюсь решить проблему, о которой он даже не подозревает. И в этом есть странная ясность: я не спасаю его ради благодарности. Я делаю это потому, что иначе не могу.

Зал наполняется. Люди садятся рядами, щёлкают камеры, на сцену выходят первые спикеры. Я сканирую лица, выхватываю движения, отмечаю охранников по периметру.

Ищу Ключевского. Нет.

Его здесь нет.

Я знала, что он не появится под объективами. Он всегда предпочитал чужие руки. Чужие решения. Чужую кровь.

Зато я вижу её. Маша выходит из бокового коридора с пропуском на шее. Идёт в сторону Лебедева, голова поднята. Слишком собрана для обычной гостьи.

Под пиджаком – характерная линия, рука прижата к боку. Оружие.

Я чувствую, как во мне что-то фиксируется на место.

Я так и знала.

Та девчонка из приюта, которая делила со мной кисель и овсянку, которая клялась, что никогда не простит бывшего за издевательства, не отпустила свою месть.

Она решила, что сегодня её выход.

Сердце у меня не колотится. Никакой паники. Ни злости. Никакого шока.

Только ясность.

Я так и знала.

Месть.

У нее всегда была красная помада.

Еще бы.

Ее цель – месть.

У мести цвет красный.

Я слежу за ее траекторией. Рассчитываю момент, когда она окажется на одной линии с Володей. Если она поднимет руку, будет поздно.

Я могла бы выстрелить раньше.

В ногу. В плечо.

Но тогда пистолет все равно дернется. Палец все равно нажмет на спусковой крючок.

Слишком много людей. Слишком много камер.

Я веду прицел за её шагами. Время не замедляется... оно просто становится чётким.

Я вижу, как она приближается к зоне, где стоит Володя. Если она поднимет руку, если палец ляжет на спуск, то будет поздно. В зале сотни людей, камеры, паника, давка. И он... в прямой линии огня. Я не думаю о прошлом. Не думаю о том, как мы смеялись, как делили одну куртку на двоих.

Я – стрелок. Моя работа – убрать угрозу.

Даже если эта угроза – часть моей памяти.

Она делает шаг. Второй. Достаёт. В прицеле её лицо... напряжённое, губы сжаты, взгляд устремлён вперёд.

Я вижу цель, вижу траекторию, вижу точку.

Выдох.

Нажимаю на курок.

Отдача короткая, привычная. Пуля уходит точно.

Маша не успевает выстрелить или вонзить бывшему в сердце нож.

Её тело ломается в движении, падает. На секунду в зале ничего не понимают, потом начинается хаос. Крики, охрана, люди на полу. Камеры поворачиваются в сторону упавшей фигуры.

Я уже отрываюсь от прицела. Ни дрожи, ни сожаления. Только проверка: сектор чист.

Ключевского нет. Всё, как я и предполагала. Он хотел, чтобы она сделала это за него. Чтобы кровь пролилась под объективами. Чтобы удар пришёлся по Володе. Он просчитался.

Я разбираю винтовку быстрыми, отточенными движениями. Детали в футляр из под виолончели. Чехол закрыт. Под курткой у меня та самая клетчатая юбка, в которой я была на прошлой конференции, когда должна была убрать Лебедева. На нашей первой встрече, так сказать.

Блузка, каблуки. Волосы распускаю, убираю заколку.

В зеркале лифта я выгляжу как гостья, которая решила уйти раньше. Внутри здания – сирены, беготня, охрана перекрывает выходы. Я иду по служебному коридору, спускаюсь по лестнице, держу спину ровно. Живот почти не виден. Никто не смотрит на меня. Все смотрят туда, где лежит тело.

На секунду я вижу Володю. Его удерживают, он вырывается, ищет глазами источник выстрела. Я знаю этот взгляд. Он будет искать. Он будет копать. И он поймёт. Поймёт, что это я.

И ему это не понравится. Потому что я снова вышла из-под его контроля. Потому что я приняла решение без него. Потому что я не позволила Маше разрушить всё и убрать его. Я выхожу на улицу, солнце бьёт в лицо, журналисты бегут к входу. В машине я кладу футляр на заднее сиденье и на секунду закрываю глаза.

Эмоций нет. Совсем. Ни боли, ни облегчения. Пустота. Я спасла мужчину, которого люблю. Я убила девушку, с которой росла. И внутри... Я понимаю только одно: сегодня я выбрала настоящее. Не месть, не прошлое, не чужие игры. Я выбрала его жизнь. И свою. Даже если после этого между нами станет ещё больше трещин. Я завожу двигатель и выезжаю с парковки. Всё остальное потом.