Текст книги "Мой Бывший Диктатор (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 23

Владимир

Я ехал молча.

Руки крепко сжимали руль, будто от того, как я его держу, зависит устойчивость всего, что у меня ещё осталось.

Машина гудела, а в голове звучал только один глухой звук – как будто где-то внутри качается маятник.

Туда-сюда.

Медленно.

Тяжело.

Отправил за ней машину.

Сказал охране, чтоб ждали у входа. Никаких обсуждений, никаких новых объяснений. Я слишком хорошо знал, что сейчас любое моё слово будет звучать как очередной приговор.

А я не хотел быть палачом. Хоть и вышло именно так.

Она думает, что я снова её предал. Что я отказываюсь. Что отдал, как вещь, подальше от глаз, чтобы не мешала. Может, я и правда веду себя как сукин сын. Может, так и есть.

Но, чёрт возьми... мне просто страшно.

Не из тех страхов, что заставляют пятиться назад. Нет. Скорее из тех, что сжирают изнутри, вытягивают кислород и оставляют только гул в ушах.

Я видел, как она смотрит на монитор.

Как её лицо стало светлее, как дрожали губы, когда она услышала этот стук. Сердце. Наше. Мой ребёнок. Там. Живой.

А я не знал, как дышать после этого.

Потому что всё внутри меня начало ломаться.

Я вспомнил отца. Констяна. Большого, с тяжёлым взглядом, с руками, которые пахли металлом, с голосом, от которого хотелось спрятаться под пол. Он нас не бил. Почти. Но он бил словами. Плевал на нас, как на мусор. Как на ничего не стоящих мальчишек, которым просто «повезло жить в его доме». Только это не был дом.

Это была клетка.

И от меня избавились. Рано. Не оборачиваясь..

А Дима... Дима остался. И он до сих пор тащит в себе то дерьмо, что в него залили. Наш отец… Он его гнул. Ломал.

Меня толкали из дома в дом, когда я пытался найти себя. Я не знал, кто я. Только одно было ясно: я выживу.

Я стану тем, кого нельзя будет согнуть. Ни словом. Ни криком. Ни взглядом.

Воином стану. Я сам себя выковал. Без отца. Без семьи. Только кулаки и улица.

И вот теперь... теперь у меня будет сын. Или дочь. Наш ребёнок. Тот, кого я сам вложил в этот мир. А сердце моё паникует.

Потому что я понятия не имею, как быть отцом.

Как не стать таким, как он? Как не передать этот холод? Как не сжать плечо, когда хочется удержать? Как не уронить взгляд, когда сам не справляешься?

Я ведь всё делаю через контроль. Через порядок. Через силу. А ребёнку это не нужно. Он не бизнес. Не контракт. Он – жизнь. Тёплая, мягкая, уязвимая.

Алина... она, наверное, уже всё решила. Наверное, думает, что я отстраняюсь. Что мне наплевать.

А я еду и не знаю, как ей объяснить, что впервые в жизни я не железо.

Что у меня всё дрожит внутри.

Я привык всё держать под контролем. Но она сломала этот механизм. В ней – моя слабость. И моя сила.

Я не хочу терять её.

Не хочу быть очередным мужиком, который говорил: «я рядом», а потом исчезал, как тень.Возможно, у нее таких не было, но сам факт.

Не хочу, чтобы мой ребёнок жил, не зная, кто он, и кого он должен бояться дома больше всего.

Хочу быть рядом. Хочу быть лучше. Но черт возьми, я не знаю, как.

Я свернул к дому. Подъехал к воротам, охрана сразу вышла навстречу, словно ждали сигнала.

Я кивнул.

Я всё равно поеду за ней. Как только вычищу всё это дерьмо, что начал. Закрою дела. Наведу порядок. Обезопашу.

Потому что когда она вернётся – я хочу быть другим. Не лучшим. Но тем, кто не испугается остаться. Тем, кто не убежит, не бросит, не выгонит.

Тем, кто впервые скажет: «Останься. Не бойся. Я держу». И будет иметь на это право.

Потому что я помню с чего именно все началось.

Четко помню, без прикрас.

Иногда всё, что кажется важным, выветривается, как дым.

А одно короткое воспоминание – остаётся навсегда.

Как кадр, врезанный в подкорку. Как вспышка, которая, казалось бы, должна была исчезнуть, но вместо этого запустила цепочку, от которой потом никуда не деться.

Я помню её. Помню до последней мелочи.

Тот вечер. Аукцион.

Запах дорогого лака, шика, тусклый свет, тяжёлый воздух. Мужики рядом – хищники, с грязными мыслями и ещё более грязными деньгами. Все они смотрели на девушек, как на товар. Шептались, переговаривались, ставили. Кто-то даже смеялся. Я терпеть не мог эти звуки. Но всё равно был там. Сам был покупателем, хотя скажи мне такое лет пять назад, я бы рассмеялся в лицо.

Я был там. Потому что нужно было. Потому что таким, как я, иногда нужно заходить в ад, чтобы контролировать, как в нём горят другие.

И вот тогда... её вывели на сцену.

Маленькая. Хрупкая. Голая под лампами, как на сковородке под прожекторами. Глаза огромные, – не испуганные, нет, скорее, злые. Настороженные. Но что-то в них было такое… живое, что я не мог оторваться.

Она прикрывалась руками, будто это хоть что-то могло изменить.

Как будто можно спрятать достоинство, когда тебя распяли на публике. Губы дрожали. Челюсть была сжата. И в этом дрожании – всё, что во мне оставалось человеческого, всколыхнулось.

Я не мог мимо пройти. Не мог не купить. Не мог оставить её кому-то из этих шакалов.

Сначала – да, я хотел её. Как вещь. Как победу. Как желание, которое вдруг стало острым и жгучим, как необходимость. Лебедь ведь, не безызвестна.

Но потом… потом случилось то, чего я не планировал.

Она не подчинилась.

Не прогнулась. Не стала ласковой игрушкой.

Она смотрела мне в глаза – и я в них тону, чёрт бы её побрал.

С каждым её «нет», с каждым упрямым взглядом, с каждой неосторожной фразой – я начинал терять себя.

Того нового себя, холодного, жестокого, расчетливого мудачиллу.

И вспоминал старого. Того, кто ещё мог смеяться без злобы. Кто мог поверить в то, что чувства на земле этой прогнившей еще есть.

Она вломилась в мою жизнь, как ураган. Без слов. Без обещаний.

А я… я сначала хотел сломать её. Подчинить. Доказать, что я – власть.

А потом понял, что не могу.

Потому что именно она была той, кто держал меня на грани между человеком и зверем.

Именно она – причина, по которой я снова начал чувствовать.

Я вспоминаю, как её губы дрожали. И каждый раз в голове вспыхивает вопрос: от страха? Или от ненависти? Или потому, что тогда уже что-то начиналось?

Не знаю.

Но я знаю, что с той самой сцены, с того самого взгляда – она моя. Навсегда. Даже если сам того не осознал сразу.

И теперь, когда внутри нее бьется наше с ней сердце – я боюсь, что потеряю её.

Потому что кто бы мог подумать, что один сломанный взгляд может собрать из меня настоящего.

Время покажет конечно.

А пока, а пока мне просто адски страшно, как самой трусливой девчонке из всех трусливых девчонок.

Глава 24

Владимир

Иногда мне казалось, что я уже всё закопал.

Прошлое.

Людей.

Ошибки.

Женщин, которые остались позади – со всеми их слезами, с просьбами, с фальшивыми извинениями, с разодранной гордостью.

Но есть такие, кто не уходит.

Просто потому что я не позволил. Кто не сбежал – потому что я держу.

Я шёл по коридору. Узкому, пропахшему лавандой и чем-то сладковатым – запахами, которыми она пыталась украсить свою клетку.

Замки давно уже стояли глухо, охрана знала, что сюда нельзя.

Но мне – можно. Потому что ключи у меня. Всегда были.

Выдвинул картину, зашел в лифт. Да. Туда. Внииз.

Все знали, куда я иду. Никто не остановил. И никто не осмелился спросить. Да и некому, кроме пары охранников.

Дверь скрипнула. Она, как всегда, не заперта – заперто было всё остальное. Она не выйдет. Не может. Да и не хочет уже.

Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, в тонкой ночной рубашке, волосы растрепаны.

И глаза... те же, что когда-то пытались обмануть меня, теперь были полны страха.

Я вошёл.

Привет, Маша…

– Володь… – голос сорвался. – Что такое? Зачем ты пришел?

Я не ответил.

Просто подошёл ближе.

Сел рядом.

Я молчу. Только смотрю. Вглядываюсь в её лицо. Морщинка между бровей, чуть подрагивающий подбородок, как она держит спинку прямо, хотя трясётся вся.

Вот он я.

Вот ты.

А в груди... странное ощущение. Будто пробуждается то, о чём я успел забыть, пока носился, рвал землю за той, что зовёт себя Лебедем. Пока глотал её холод, срывался на её губах, боялся за неё, за то, что внутри неё.

А здесь... здесь всё проще. Понятнее.

Она боится. И не уходит. Потому что знает: уйти нельзя. Знает, кому принадлежит.

– Тихо, – только и говорю я, едва слышно. Не как приказ. Как констатация.

И сам чувствую, как внутри медленно, тяжело встаёт на место то, что было выбито. Я помню, кто я. Не бегущий. Не умоляющий. Не мужик, у которого отнимают решения.

Я – Владимир Лебедев.

И всё, что принадлежало мне, остаётся моим. Пока я так решаю.

Пальцы скользнули по её ноге – медленно.. Не как у любовника. Как у владельца.

Она моя, теперь точно. Да уже… после того самого аукциона, никуда не денется.

– Ты мне нужна, – произнёс я, не глядя на неё.

Тело её вздрогнуло.

Она попятилась, отодвинулась к стене, как загнанная лиса, дыша коротко, часто.

Всё в ней молило: «Не трогай».

Я улыбнулся.

Хотел бы – тронул.

Не ей меня останавливать, но издевка есть издевка. А я люблю. Отыгрываюсь на других, пока на мне отыгрывается судьба.

– Что ты боишься, милая? – я наклонился ближе. – Я ведь не сказал, зачем.

Она молчала. Глаза бегали, и я знал: вспоминает.

Всё. Как было. Как мы начали. Как закончили. Как я её прощал. Как потом не прощал.

Как мои друзья имели ее у меня на глазах и у меня внутри ничего не кольнуло.

– Ты думала, я забыл про тебя, крошка? – прошептал я. – Нет, детка. Я просто отложил.

Пальцы коснулись её лица. Она вздрогнула.

Страшно.

Еще бы.

В этой комнате пахло застоем, духотой и болью.

Но я пришёл сюда не за сексом. Наверное, не такой же я ублюдок, скорее всего…

Я знаю точно, что пришел сюда НЕ…

Не за уговорами. Не за извинениями.

Я пришёл, потому что вспомнил – иногда полезно напомнить старым долгам, что они не прощены.

А ещё потому, что она кое-что знала и умела.

И, возможно, пришло время вспомнить, зачем я её вообще оставил в живых.

– Отдохни пока, – встал, стряхнул с ладони пыль. – Скоро мы поговорим серьёзно.

Она не проронила ни слова.

А в голове моей пока на нее смотрю всё звенело только одно: "Та, кто лжёт однажды – лжёт всегда."

Не знаю, могу ли ей доверять.

Остановился.

Стою в дверях, тень от меня падает на ковёр, на её ноги, на этот еле живой уголок, где всё давно задышало страхом.

Она вздрагивает ещё до того, как я делаю шаг вперёд. Значит, чувствует. Хорошо.

В комнате тихо теперь. Даже слишком. Только дыхание – её, сбивчивое, короткое.

Лежит отодвинувшись к стене, как можно дальше от меня.

Щёки бледные, губы приоткрыты

Я ничего не говорю.

Просто еще стою. Изучаю. Насколько ты сломилась, бедная?

Она дышит часто, смотрит исподлобья.

Тонкая ткань ночной рубашки прилипла к телу.

А внутри всё встаёт на своё место – холодно, точно, как затвор

И вот тогда она вдруг заговорила. Сбивчиво. Глухо. Почти не глядя на меня.

– Я… Я ведь тогда любила тебя, Володь. Только не знала, какой ты на самом деле… Жестокий.

Я повернул голову к ней, посмотрел прямо в лицо. Она не пыталась играть или лгать.

В остатки чего-то настоящего. Того, что между нами когда-то было.

Я усмехнулся, без веселья, с той ледяной ясностью, которая приходит только с таким печальным опытом, как у нас.

– А я, знаешь, – медленно выдохнул, – люблю только то, какой я есть. И да, милая, именно за эту жестокость меня уважают, боятся и слушаются. Это не минус. Это моё лучшее качество.

Она отвела взгляд, типо стыдно ей, сучке.

– Завтра я приду за тобой. Будь готова. У тебя будет задание.

– Какое? – едва слышно прошептала она, но я уже отвернулся.

Я не повторяю.

Пусть теперь переваривает. Варится всю ночь.

Думает, боится, мечется. Так ей и надо. Кто-то выбирает путь – кто-то получает его.

Я вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка – глухой, как приговор.

В коридоре было темно, только ночные лампы под потолком размывали полумрак. И тут я её увидел – Кира. Одна из новых. Стояла, опираясь на стену, будто случайно, но мы оба знали, что это не случайность.

Глаза – большие, чересчур подведённые. Губы полуоткрыты. Халат– выше нужного. Поза – откровенно ожидающая.

Липнет.

Усмехнулся снова. Другим бы это показалось дешевым. Мне – привычным.

Подошёл ближе. Она напряглась, но не отступила. Я подал ей руку.

– Идём, – сказал спокойно, почти лениво.

– Куда? – с придыханием.

– Куда скажу, – ответил, не глядя. – Пока ты мне интересна.

Она вложила ладонь в мою, будто молилась о том, чтобы её не отпустили.

Глупая. Пока – интересна. А потом?

Потом – как все. Но пусть пока наслаждается моментом.

Мы пошли по коридору, и я знал: Маша из своей комнаты всё слышит. Или чувствует. Пусть. Это часть игры.

Власть – это не сила. Это тонкая нить, которую ты натягиваешь на глазах у тех, кто когда-то думал, что ты – их.

Пусть варится. Обе. Утро всё расставит. А пока – ночь. И я выбираю, с кем провести её.

Глава 25

Алина

Меня снова везли. Как груз, только без лишних слов.

Водитель – лысый, с руками, как у медведя, и молчаливый, как бетонная стена.

Он даже не взглянул на меня ни разу за всю дорогу. Только вывез из больницы, посадил в машину и тронулся. Без музыки, без слов, без объяснений.

Казалось, у них там какой-то тайный код – чем меньше тебе говорят, тем больше от тебя ожидают.

И я чувствовала: от меня ждут, что я просто подчинюсь. Снова. Как вещь. Как тело, которое перевезли из одной клетки в другую.

Новое место – жилой комплекс, элитный, с охраной на входе и сверкающим холлом из стекла и мрамора. Лифт скользнул бесшумно, я даже не почувствовала, как поднимаюсь.

Меня сопровождал какой-то огромный мужик с кожей цвета тёмного шоколада. Молчал, как и все.

Он стоял ровно, руки за спиной. Мышцы под его пиджаком большие аткие. Сидит на уколах?

Охрана, понятно. Но не охрана для меня. Охрана от меня нужна будет тем, кто захочет мне навредить.

Квартира.

Дверь открылась карточкой, всё по последнему слову техники.

Идеально вычищено. Белые стены, дорогая мебель, огромные окна от пола до потолка.

Вид на город, который даже не догадывается, кто сейчас смотрит на него с двадцатого этажа.

– Здесь безопасно. Никого не пускайте. Вам всё привезут. —буркнул громилла и ушёл.

Я осталась одна.

Сердце сжалось. Не от страха – от злости. От чертовой гребаной ярости.

От бессилия...

Оттого, что снова кто-то за меня всё решил.

Снова кто-то держит меня в золотой клетке и думает, что я не замечу решёток.

Лебедев, будь он не ладен. наши отношения даже не похожи на счастливы будем вместе только вечные перемещения, вечный побег, то от него, то от кого-то другого. Задолбало, честное слово.

Я осмотрелась. Холодный взгляд скользнул по каждой стене, каждой дверной ручке.

Инстинкты включились моментально.

Я, точно забыла кто я есть на самом деле.

Я подходила к каждой комнате, проверяя углы, щёлкая замки, прикидывая, как можно заблокировать дверь, если кто-то ворвётся.

Где взять нож? Где прятать предметы?

Какие углы в этой вылизанной до блеска квартире могут спасти мне жизнь, если сюда вломится кто-то из них?

Кухня – острые ножи.

Один – в ящик, другой – за диван.

Ванная – зеркало, можно разбить.

Входная дверь – замок хороший, но слишком лёгкий.

Надо будет подпереть чем-нибудь тяжёлым.

Есть стул. Пойдёт.

Я прошлась по всей квартире босиком, чтобы не шуметь. Я хотела чувствовать пол. Я хотела понимать, как он отзовётся под шагами чужого человека.

Прислушивалась, вглядывалась, вдыхала. И в каждом звуке искала угрозу. Лучше так, чем наивно пологать, что за мной никто не придет.

Я не параноик.

Я просто выжившая.

И теперь у меня есть причина, ради которой я не могу позволить себе ошибку.

– Моя кровишунка… – прошептала я и сжала кулаки.

Неважно, сколько стен поставит между нами Володя.

Неважно, сколько охраны или метров до земли.

Я больше не вещь.

И если кто-то сунется, если кто-то захочет причинить вред моему ребенку – я стану хуже, чем он.

Я стану тем, кого будут бояться.

И больше не буду в тени.

Партия "Лебедь" активирована.

Но сейчас я просто смотрела в окно.

На город, который жил своей жизнью.

Я не знаю, что он задумал.

Я не знаю, сколько у меня времени.

Но я знаю одно: я готова.

Минимум – к тому, чтобы защищить себя и мое дитя. Максимум– чтобы отомстить всем, кто решил, что мной можно помыкать.

Я найду, куда спрятать всё нужное.

Я изучу каждый сантиметр этой квартиры. Я построю здесь свою крепость.

И никто, ни один ублюдок, не тронет меня или моего ребёнка.

Ни Володя. Ни его брат. Ни любой из этих "друзей" с мёртвыми глазами.

Я села на диван.

Спина прямая. Руки на коленях.

Живот под ладонью.

Пульс у ребёнка, наверное, ещё не чувствуется, но я знаю, что он там.

И он уже чувствует, как я злюсь.

Вот и хорошо.

Пусть знает, с какой матерью ему досталась жизнь.

Глава 26

Владимир

Я иду по коридору, а рядом – девушка, чужая, незнакомая, но уже готовая быть моей.

Отдаться мне полностью, принять в рот мой член и ждать, пока я кончу ей в горло.

Не потому что я заставил. Потому что она сама пришла. Захотела. Я же не чудовище, чтобы брать силой. Ха…

Она бы доставляла мне удовольствие, присела бы бедрами на мой стояк и скакала бы как последняя падшая женщина. Стонала бы кричала, просила бы сама, чтобы я сцепился жадно в ее губы.

Волосы уложены, духи – сладкие, чуть приторные.

Слишком старается. Слишком хочет быть любимицей хозяина.

Но не тут то было.

И всё равно, мне как-то всё равно.

Нет внутри того рвущего, как когда-то с Лебедь. Не искрит.

Не хочу я ее целовать, не хочу даже касаться.

Я открываю дверь в гостевую спальню, прохожу первым, не оглядываюсь.

Она тянется за мной, пятится, возможно от волнения, но заходит.

Прикрывает за собой дверь, и сразу – скованность в каждом её движении.

Понимаю.

Думает, сейчас прикажу раздеваться.

Ну давай, давай посомтрим.

Возможно уже ей наговорили какой я грубый, какой я психопат. Но это была такая маска, которую они должны были видеть, чтобы меня бояться.

– Разденешься? – спрашиваю я, сев на кресло.

Она вздрагивает, но кивает.

Медленно тянет лямку с плеча.

Красиво.

Страшно.

Но красиво.

Ноги дрожат – не от холода, от искренности желания мне угодить.

И вдруг – что-то внутри ломается. Хрустнуло вдоль позвонка и отдало в мое чертово маленькое сердце.

– Не надо, – останавливаю я, – Лучше расскажи мне всё, что ты знаешь о желаниях женщины во время беременности.

Она моргает. Охуела точно.

Она пришла за одним, а получилcя какой-то психологический квест.

Интересно даже, в ее голове промелькнула мысль, что я хочу сделать беременной ее?

Да сто процентов. Ха.

Я смотрю в её лицо и не чувствую ничего.

Абсолютно.

Она красивая, да.

Мог бы взять её. Мог бы сотню раз трахать ее во все дырки и получать удовольствие. Мог бы один, мог бы с другом, хотя нет, скорее один.

Но не хочу.

Потому что мысли не здесь.

Они унеслись туда, где её руки – дрожащие.

Где губы – бледные.

Где глаза – огромные и полные страха.

Тогда, на той сцене. Когда я впервые её увидел.

Не эту девушку.

Алину.

Хрупкую на вид, в белом чертовом белье.

Ломаную.

Гордую.

Готовую сопротивляться сколько будет сил.

Она прикрывала грудь руками.

Пряталась, сжималась, смотрела в зал, как в пасть зверя.

И я знал – это моё.

Не женщина, не игрушка. Мой крест и мое проклятие.

Сначала – как охота. Как азарт. Потом – как боль. Потом – как привязка. А теперь…

Теперь у нее ребёнок в животе. От меня. Жизнь.

Та, которую я не планировал, но уже не могу не признать.

И сижу, как дурак, с этой девушкой, которую даже имени бы не спросил, и думаю: а что, если бы всё пошло иначе? Если бы тогда я не купил её? Если бы тогда просто ушёл?

Наверное, стал бы, как отец. Тот же мразь. Который нас с Димой пинал, как старые ботинки.

Которому вообще по хрен было, выживем мы или нет.

Он убивал в нас всё человеческое, а потом и сгинул в небытие.

Девушка осталась стоять, как вкопанная.

Пальцы всё ещё сжимали ткань лифчика у груди.

Я ждал, что она просто уйдёт, точнее попросится спуститься обратно.

Вместо этого – вздох тяжелый.

– Желания при беременности? – переспросила она, как будто сама не верила, что говорит это вслух. – Я… Я медсестрой работала пару лет. Пока на последнем курсе училась. По ночам дежурства брала.

Я медленно обернулся.

Смотрит.

Осторожно, как будто я могу сорваться с цепи.

А я просто курю.

И слушаю.

– У всех по-разному, – продолжила она, медленно подходя ближе, не раздеваясь, – но чаще всего, тело становится более чувствительным. Грудь – первая, потом кожа. Некоторые жалуются, что даже ткань раздражает. Запахи сильнее воспринимаются. Еда может тошнить, а может – быть единственным утешением.

Она остановилась в двух метрах, не решаясь сесть.

– В эмоциональном плане… – она замялась, – всё тоньше. Любая мелочь – как удар. От холодного взгляда – слёзы. От грубого слова – паника. А от прикосновения… – она осеклась, – может быть всё, что угодно. Растерянность, возбуждение, слёзы. Иногда всё сразу.

Я посмотрел ей в глаза. Она действительно понимает, о чём говорит.

И написано по мнимой улыбке – всё то же недоумение: зачем это тебе, Владимир?

Я выдохнул и потушил сигарету.

– Почему ты осталась?

– Потому что… – она пожала плечами. – Я знаю, что бывают мужчины, которые спрашивают разное, чтобы возбудиться.

Усмехнулся. Как знать, девочка. Как знать.

Это так то правда, но знать о токсикозе для меня не возбуждение.

Просто хотел знать, чтобы бы Лебедю прислать, пока она там обоснуется.

– Можешь идти, – повторил я, уже тише, – Федя спустит тебя на твой этаж.

– Что?.. – только и успевает прошептать.

– Иди. Ты мне не нужна.

Я слышу, как хлопает дверь.

Остался я. Один. Со знанием, которое ни к чему.

И с чувством, что внутри всё слишком сильно болит от женщины, которой сейчас, наверное, тоже хреново.

Чёрт, Лебедь… что же ты со мной сделала?