Текст книги "Мой Бывший Диктатор (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Я слушала и ловила себя на том, что внутри становится тише.

– Ты точно… – хрипло прошептала я. – Ты точно не передумаешь? Не исчезнешь? Не накажешь меня?

Он отстранился на секунду, посмотрел прямо в глаза.

В этом взгляде не было привычного давления.

– Как я могу? Я и не собирался, не знаю, что ты там себе надумала и с чего решила окрестить меня чудовищем.

Я больше не выдержала, обняла его крепко, как могла.

Заплакала в его плечо.

Он не пытался остановить, не пытался заткнуть. Только гладил по волосам и шептал:

– Моя девочка… моя… моя самая сильная и самая нужная. Всё будет хорошо. Обещаю.

И впервые за долгое время я поверила, что, может быть, всё и правда будет.

Глава 21

Алина

Машина плавно катилась по дороге.

Каждый метр ощущался кожей, будто расстояние измерялось не километрами, а напряжением между нами.

В салоне стояла тишина, только негромко работал обогреватель, разгоняя по стеклам тёплый воздух.

Этот равномерный шум немного убаюкивал, но внутри меня не отпускало ощущение, что я сижу на краю чего-то очень хрупкого.

Меня немного знобило. Может от стресса, может просто от волнения перед узи.

Я чувствовала, как тело живёт своей отдельной жизнью: пальцы холодные, плечи зажаты, спина напряжена, будто в любой момент нужно будет защищаться.

За окном мелькали белые поля, редкие деревья, тусклые огни одиноких деревенских домов.

Эта дорога казалась бесконечной, словно вела не в больницу, а куда-то в неизвестность.

Я сидела рядом с Лебедевым, закутавшись в его куртку, потому что свою забыла на вешалке в спешке.

Да, вот такая я молодец и очень себя берегу. Пора бы перестроиться уже наверное… в моем теле теперь живу не только я.

Эта мысль отзывалась странной, тянущей ответственностью где-то под ребрами.

Куртка пахла им77. кожей, табаком, холодом улицы.

Запах въедался в память, оседал глубоко внутри, будто я боялась забыть его, если он вдруг исчезнет.

И пахла безопасностью, которой мне так отчаянно не хватало. Даже в нем самом…

После его последнего признания, что он не собирался я пересмотрела все.

Он вел машину одной рукой держа руль, другой, время от времени проверяя, всё ли со мной в порядке.

Этот жест был почти незаметным, но я ловила его каждый раз, как подтверждение, что я здесь, я рядом, меня видят.

Молчал.

Его молчание давило, но я знала, что если он заговорит первым, мне станет ещё страшнее.

А я молчала в ответ, но внутри всё клокотало.

Мысли налезали друг на друга, мешались, не давая выбрать, за что цепляться.

Я не могла больше сдерживать вопросы, которые жгли меня изнутри.

Они царапали горло, просились наружу.

Скоро лопну от любопытства как большой-большой пузырь.

– Вов... – тихо начала я, почти шёпотом. – А кто теперь выполнит твоё задание? Ты ведь… я помню, что для тебя это важно. И для меня…

Вопрос вылетел, как выстрел, и сразу стало жаль, что я его задала.

Он скосил на меня глаза, коротко.

Этот взгляд был быстрым, но в нём мелькнуло что-то резкое.

Щеки его чуть дернулись, но он не ответил сразу.

Только сильнее сжал руль.

Я увидела, как побелели костяшки его пальцев.

– Не твоё дело, Лебедь, – наконец отрезал он негромко. – Забудь об этом. Не нервничай.

Меня резануло, как ножом.

Слово «забудь» прозвучало так, будто меня вычеркнули.

Забудь? Как будто я могла.

Ага.. тот полутруп который я должна была добить тоже забыть? Мда…

Внутри поднялась горечь.

– Ты же собирался использовать меня, да? – голос дрожал, но я не собиралась молчать. – Купил, как вещь. Порешил всё за меня. Я для тебя только винтовка была? Или может сама Мишень?

Володя тяжело выдохнул, сцепив зубы.

Машина слегка рванула, когда он резко перестроился.

– Тогда – да. Тогда ты была инструментом. Ты сама это знаешь.

Я опустила взгляд в колени.

Грудь сжалась, будто внутри что-то окончательно треснуло.

Ну конечно. Что ещё я ожидала услышать? Сказку? Ласку?

Точно не любовь. Не верю в любовь с первого взгляда, тем более на аукционе мяса.

А внутри что-то тихо и горько хрустнуло.

Минуту мы ехали в глухой тишине. Только ревел мотор.

Я считала секунды, чтобы не разреветься.

Потом он сам заговорил. Голос его стал глубже, тяжелее.

– Но потом всё изменилось, Алина. Ты сама всё поменяла, понимаешь? Своим характером, своей упрямой дурной головой, своей грёбаной искренностью. Ты заставила меня вспомнить., что я мужчина способный на чувства и близость, а не только похоть и жестокость.

Я молчала. Только сжала руки в кулаки на коленях.

Слова цепляли, но я боялась поверить.

Холодно мне. И от слов и физически.

Мурашки ползут по телу и куча плохих мыслей в голову.

– И теперь, – добавил он чуть тише, – мне вообще теперь плевать на задания, на заказчиков, на контракты. Мне важно только одно… чтобы ты была цела. Чтобы вы были целы.

Горло перехватило.

Прикусила я губу, чтобы не заплакать, не зарыдать как самая девчонка из всех девчонок на этой планете.

Мы… да.

Каков контраст и как на душе тяжело.

– Мне придётся уехать? – всё-таки спросила я, потому что страх сидел в горле, не давая нормально дышать.

Вопрос вырвался сам.

Он перевел на меня быстрый, жёсткий взгляд.

Этот взгляд не оставлял иллюзий.

А потом молчал.

Минуту.

Две.

Пятый километр.

Десятый.

На подьезде.

Каждый метр дороги будто приближал к приговору.

Машина остановилась на обочине недалеко от больницы.

Вова заглушил двигатель, но не спешил выходить.

Сидел, глядя куда-то вперёд.

Я насторожилась.

Внутри всё сжалось.

Пауза была слишком длинной, слишком тяжёлой.

Я уже чувствовала, сейчас будет что-то, что мне совсем не понравится.

И не ошиблась.

Как и думала.

Как и боялась.

– Алина, – начал он, глядя вперёд, а не на меня,– Ты права. После обследования ты уедешь. Как бы я не хотел, чтобы ты осталась.

Мир вокруг будто застыл.

Даже звук дороги пропал.

Я медленно повернулась к нему, всматриваясь в его профиль, в сжатую челюсть, в тяжелый, упрямый изгиб бровей.

Одно дело думать, предполагать, другое слышать.

– Куда уеду?

Он наконец посмотрел на меня.

Серьёзно. Да настолько, что я сразу поняла – решение принято.

– Как можно дальше отсюда. На время. Под охраной. Я всё организую. Пока я не закончу дела.

Слова звучали, как приговор, замаскированный под заботу.

Я мотнула головой, ненавижу его эти ДЕЛА.

Ненавижу.

Ненавижу…

– Володь, ты серьёзно? Ты хочешь отправить меня куда-то, прятать? Без меня решить всё? Опять/

Голос сорвался, но он не перебил.

Он молчал. Только смотрел.

В его глазах была тяжесть, не злость, не раздражение.

Что-то хуже.

Что-то прощальное.

Меня затрясло. Внутри поднималась паника. Я сжалась в сиденье.

– Я не хочу уезжать! – сорвалось с губ. – Ты хочешь избавиться от меня? Чтобы я не мешала?

Слова вылетали хаотично, одно за другим.

Да, все мои страхи наружу поползли.

– Алина, угомонись. Мне нужно доделать дела. Я не могу одновременно держать тебя на виду и разруливать весь этот сраный беспредел. Ты в опасности. Ты и ребёнок. И ты поедешь. Если до этого я все еще знал, что ты справишься, потому что ты солдат, теперь я не позволю тебе рисковать. Не позволю и эьто не обсуждается.

Тон был жёсткий, без вариантов.

КОЗЕЛ.

– А если я не захочу? – бросила я, срываясь. – Если я останусь?

– Тогда я привяжу тебя к батарее и сам отвезу, – процедил он, сжав зубы.

Я отвернулась к окну, чтобы он не видел, как слёзы подступили к глазам.

Горло жгло.

Чёртов Володя.

Чёртов упрямый, холодный, правильный в своих грёбаных схемах.

Он хочет защитить меня.

Но делает это так, что я чувствую себя лишней. Брошенной.

Я буду там, а он тут, со своими этими игрушками… у которых никого в животе нет, но ведь ему так нравится пытаться там кого-то оставить.

Мерзость.

Ревность.

Похоть.

Злость.

Все это смешалось в одну густую жижу.

Я положила руку на живот.

переживаю, ком в горле встал.

– Ты обещаешь ко мне приехать? – спросила я очень тихо, почти шёпотом.

Этот вопрос был важнее всех остальных.

Да, я сама сбежала, сама потом поппросила к нему6 мы оба немного психопаты, но вчера я поняла, что больше не хочу разлучаться с ним7 Он лучше, чем я думала.

Он не сразу ответил.

Болючая пауза была.

Просто сидел, сжав кулаки. Потом коротко кивнул:

– Как только всё будет кончено. Клянусь. Я приеду за тобой.

Я кивнула в ответ, но в душе всё крошилось на куски.

Слова не лечили страх.

Мы ехали в больницу, но между нами уже пролегала пропасть.

И каждый знал, встреча следующая будет не скоро.

Если она вообще будет.

Глава 21. Прошлое

Алина

Четыре месяца назад

Прошло четыре дня с того момента, как мне выдали задание. Четыре дня и дом перестал быть ловушкой с углами. Я уже знаю, где свет режет глаза по утрам, где пол холодит ступни, где удобнее опереться, когда тянет живот.

Привычка… странная вещь. Она не лечит, но снижает градус. Сегодня точно снижает.

Пять дней назад он держал пистолет у моего лица.

Я помню металл, расстояние, его глаза, без вариантов. А сегодня он заходит с пакетами и говорит:

– Ужин будем готовить.

Не «я закажу». Не «тебе привезут». Будем. Я ловлю себя на том, что мне хочется рассмеяться, нервно, коротко, без радости. Контраст режет сильнее, чем угроза. От этого внутри дергается что-то живое.

– Ладно, – отвечаю. Не потому что согласна. Потому что не хочу отказываться.

Он ставит пакеты на стол. Мясо. Овощи. Зелень. Обычные вещи. Я беру помидор. Пальцы дрожат не от опасности, а от странного ожидания. Оттого, что меня зовут в простое.

Он рычит вилкой, мешая мясо, и грозит пересолить. Реально грозит. Я смотрю на него и не узнаю. Это тот же человек. И совсем другой. У меня внутри скачет от недоверия к теплу и обратно.

Я режу овощи. Он следит за сковородой. Мы не говорим о деле. Мы вообще мало говорим. Мне легче так. Слова сейчас мешают, они требуют объяснений. А мне не до них. Я чувствую, как напряжение не уходит, оно просто меняет форму. Становится терпимым. Становится фоном.

Запах мяса выворачивает меня наизнанку. Хочу есть так, что сводит. Не аккуратно, не красиво. По-настоящему. И мне не стыдно. Я ем взглядом еще до того, как мы садимся.

– Не сожги, – говорю я приказным тоном.

– Не командуй, – отвечает он и ухмыляется.

И вот это добивает. Пять дней назад он решал, жить мне или нет. Сегодня спорит со мной о соли.

Мы садимся за стол. Я ем жадно, не скрываясь. Он смотрит и ничего не комментирует.

Я понимаю, что мне приятно быть здесь. В этом заточении. Сегодня – приятно. Это пугает больше всего. Потому что приятно там, где недавно было страшно.

После ужина я мою посуду. Он пытается помочь, я отмахиваюсь. Хочу сделать это сама. Хочу простое действие без последствий. Вода теплая, тарелки тяжелые. Я дышу неровно, но не из-за тревоги. Из-за того, что внутри тесно от чувств.

Возвращаюсь в комнату, сажусь рядом. Не прижимаюсь. Просто рядом. Этого хватает.

Я смотрю на него и думаю, что я не ожидала увидеть его таким. И не знаю, что с этим делать. Я знаю только одно. Сегодня я не бегу.

Завтра всё может вернуться. Пули, приказы, расстояние. Но сегодня он рычит вилкой, угрожая мясу.

А я сижу и позволяю себе быть женщиной, которой нравится готовить ужин с мужчиной, от которого ещё хочу избавиться нет-нет.

После иду в ванную.

Вода горячая. Я сижу в ванне и чувствую, как мышцы наконец отпускают.

Вдруг слышу шаги ещё до того, как дверь открывается.

Володя не спрашивает.

Просто заходит.

И это странно, но я не дергаюсь. Не прикрываюсь. Только плечи чуть напрягаются. Внутри мелькает мысль: я голая. И сразу следом, что он уже всё видел. Не в такой обстановке, но видел, когда лишал меня девствености.

Он молчит. Берет губку. Вода шумит, и этот звук как будто отсекает всё лишнее.

Его рука касается моей спины.

Я вздрагиваю.

Не специально.

Тело реагирует раньше меня.

– Холодно? – коротко.

– Нет.

И правда не холодно. По спине бегут мурашки, но не от воды. От того, что между этим прикосновением и тем днём, когда он держал пистолет у моего лица, всего несколько суток. Пять дней назад – металл у щеки. Сегодня – пальцы между лопаток.

Он трет медленно. Без намёков. Без игры. Это почти бытово – и от этого сбивает сильнее всего. Я вдруг понимаю, что держу дыхание, и заставляю себя выдохнуть.

Мне неловко. Не стыдно. Именно неловко.

Я привыкла, что если мужчина рядом и касается – значит, чего-то хочет. А здесь… не понимаю. Он делает это для меня? Для себя? Или для того, чтобы все…

Вероника, брат, охрана видели, что я «своя»?

Или ему просто тоже надо что-то другое, кроме жесткости?

Его ладонь проходит вдоль позвоночника, и тело реагирует резко, я не контролирую это. Мурашки выступают сразу, густо. Я не поворачиваюсь, но знаю, что он это чувствует.

Он не комментирует.

И это почему-то важно.

Я ловлю себя на мысли, что мне спокойно. Именно сейчас. В ванне, голой, под его руками. В заточении, которое сегодня не жмёт. Сегодня оно… приемлемое. Даже приятное.

Это пугает.

Потому что я не ожидала увидеть его таким. Не рычащим, не давящим, не опасным. А молчащим.

Он убирает руку первым. Полотенце ложится мне на плечи. На секунду его пальцы задерживаются, ровно настолько, чтобы я это заметила.

– Всё, – говорит он.

И выходит.

Я остаюсь в воде и понимаю: мне не хочется, чтобы он уходил. Не потому что мне нужен он. А потому что в этот момент я вдруг позволила себе просто быть, а не выживать.

И это, пожалуй, самое странное из всего, что между нами было.

Мне нельзя хотеть, чтобы он остался.

Я должна сбежать.

Сбежать.

Не забывай об этом, Алина.

Ты рано или поздно вырвешься.

Так и вышло спустя месяц, но... я об этом пожалею.

Глава 22. Прошлое

Алина

Через два дня я снова оказалась на минус первом.

Лифт опустился мягко, почти незаметно, и это было странно, раньше здесь всегда чувствовалось давление, будто бетон прижимал к полу. Сейчас это как будто просто этаж. Просто коридор. Без Маши.

Ее здесь больше не было.

Комната, где она жила, стояла пустая. Дверь закрыта, но не заперта. Я прошла мимо и не остановилась. Мне было все равно, куда она делась. В этом доме исчезновения… обычное дело.

Тем более она. Предательница как никак.

Володя уехал утром. Сказал коротко: «На день». Даже не уточнил куда. И я не спросила. Мы оба знали, что лишние вопросы здесь не любят.

На “кухне” была Олеся.

Я раньше почти не обращала на нее внимания.

Сегодня она сидела за столом, резала яблоко и вдруг подняла голову:

– Чай будешь?

Я кивнула.

Мы сидели напротив друг друга, и тишина между нами не была неловкой. Просто тишина. Такая, какая бывает, когда никто не пытается казаться лучше.

– Знаешь, – вдруг сказала она, – моя бабушка жарила блинчики по воскресеньям. Тонкие такие. С дырочками. Я ненавижу готовить, но вот блины… скучаю по ним. Вот бы свет увидеть. Ее увидеть. Эх.

Я слушала и внутри неожиданно щелкнуло.

Бабушка. Блины. Дом.

Солнце…

А у меня приют.

Кисель.

Этот проклятый, тягучий, сладкий до тошноты кисель, который наливали в алюминиевые кружки. Он всегда был теплый и всегда одинаковый. Красный или желтый, тут неважно. Я ненавидела его с первого дня. Пила через силу, потому что иначе отнимали хлеб.

Еды там вообще не было, не такой, чтобы помнить.

Овсянка. Вода с крупой. Иногда манка, комками. Иногда котлета. Я до сих пор не ем манку.

– А у нас кисель был, – сказала я вдруг. Сама не поняла, зачем. – Я его терпеть не могла.

Олеся только улыбнулась.

– Я тоже кисель не люблю.

Мы пили чай, и она рассказывала дальше, про деревню, про печку, про то, как бабушка ругалась, если блины рвались. Я слушала, а перед глазами стояли длинные столы, облупленные стены и металлический запах столовой.

Никаких вкусов. Только выживание.

И вдруг я поняла, что это первый раз, когда я думаю об этом без сжатия в груди. Без злости. Просто как о факте.

– Странно, – сказала я, – вроде еда, а помнить нечего.

– У тебя другие воспоминания.

– Это точно.

Мы допили чай. За дверью кто-то прошел, шаги отдалились. Минус первый жил своей жизнью, брюнетки шушукались о чем-то на диване у телевизора. Этаж… но сегодня он не был клеткой.

Просто место.

И, может быть, именно поэтому воспоминания не резали, а просто всплывали – как есть. Без украшений. Без боли.

Я вышла из кухоньки с ощущением странной пустоты.

Как будто внутри стало чуть больше места.

Вечером я рисую.

Сижу на кровати, поджав ногу, альбом лежит на коленях, карандаш царапает бумагу коротко, упрямо.

Я давно не рисовала, а тут вернулось и больше не шифрую. Не как хобби. Как способ не думать.

На листе сначала линии, неровные. Потом форма. Не человек. Не лицо. Дом. Без окон. Слишком много стен. Я сама не замечаю, как штрихую сильнее, чем нужно, и бумага начинает просвечиваться.

В такие вечера дом кажется почти обычным. Если не помнить, где ты и почему.

Стук в дверь.

– Алина, – Федя. – Собирайся. Пошли. Сегодня гости.

Я поднимаю голову не сразу.

– Какие гости?

Он пожимает плечами, как будто это не важно.

– Дима будет, приедут.

Я замираю на секунду.

Бабочка.

Вероника.

– Ладно, – отзываюсь я и закрываю альбом.

Федя кивает и уходит, а я еще пару секунд смотрю на рисунок. Потом откладываю его в сторону. Сегодня не про это.

Я поднимаюсь наверх, в спальню. Сопроводили меня. Открываю шкаф.

Выбираю простое платье7

В ванной смотрю на себя в зеркало дольше обычного. Лицо обычное, но глаза выдают – там напряжение, ожидание. Я убираю волосы, надеваю серьги. Ничего особенного. Просто чтобы не чувствовать себя совсем...

Пока застегиваю браслет, ловлю себя на мысли, что мне, наверное, стоит поговорить с Бабочкой.

Не о Володе. Не о делах. О себе.

О Вове пока рано, надо прощупать почву.

Странное желание думаю… поговорить. Я не привыкла делиться. Но я хочу прощупать. Насколько там можно быть открытой и насколько она вообще адекватный человек.

Я выхожу из комнаты. Голос Вовы и Димы. Уже слышу. Все приехали.

Глава 22

Алина

Кабинет был белым и стерильным, как кусок льда.

Я лежала на кушетке, закатав рукава и приподняв верхнюю одежду.

Живот оголен.

Холодный гель растекался по коже, от чего мурашки побежали вдоль позвоночника.

Странное ощущение, словно на меня слайм налили или просто холодный кисель.

Фе.

Я старалась не смотреть на Володю. Изо всех сил, которые только могла в себе найти.

Не он сейчас приоритет… не он.

Хотя Вова стоял в углу – руки в карманах, плечи чуть вперёд, взгляд – в пол.

Лицо – маска. Каменное. Ни одной эмоции.

Как будто это не он привёз меня сюда. Как будто его здесь вообще нет.

Но я вижу по маленьким складкам у его глаз, что он переживает. Прячет эти якобы постыдные эмоции, но переживает.

– Расслабьтесь, – вдруг вырвала из собственных мыслей девушка врач.

Я стиснула пальцы.

Глаза уставились в потолок.

Расслабиться? Мне скоро предстоит очередное путешествие. не свет не заря я уже буду на каком-то острове думать о том, как же меня все раздржает и какой Лебедев все-таки мудак.

Расслабьтесь…

Тут даже потолок белый, скучный. Куда отвлечься?

Всё внутри дрожало.

Как будто я на пороге чего-то необратимого. Как будто в этот момент может измениться вся моя жизнь – навсегда.

А она уже изменена, не понимаю, чего по-настоящему боюсь.

Экран ожил. Появились пятна, контуры, серые всполохи.

Врач водила датчиком по животу, а я старалась дышать… Хоть как-то.

– Вот он… – сказала она наконец. – Ваш малыш.

И в ту же секунду я услышала стук.

Ровный. Чёткий. Настойчивый.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Я замерла.

Мир вокруг исчез. Звуки стали приглушенными.

Врач говорила что-то о сроке, о развитии, о хорошем положении – я не слышала. Только это сердце….

СЕРДЦЕ. Живое.

Маленькое, упрямое, сильное.

Моё. Живущее во мне.

Я вдруг поняла: это не просто мысль.

Не идея.

Не факт из теста или подсчётов.

Это – реальность.

Во мне бьётся жизнь.

Живой, настоящий человек.

Мамочки…

У меня заложило уши, словно я в самолете.

Глаза защипало.

Я медленно повернула голову и посмотрела на отца моей крохи.

Он стоял так же.

Руки в карманах. Ноги чуть расставлены.

Вся поза – напряжение, сдержанность. Только пальцы сжались сильнее.

Но лицо…

Я никогда не видела его таким…

Просто опустошённым.

Он смотрел на экран, будто не верил. Будто не мог воспринять.

И в то же время – будто боялся моргнуть.

Чтобы не исчезло.

Я хотела сказать что-то. "Ты видишь?" "Ты слышишь?" "Это наш ребёнок."

Но не смогла.

Он не плакал.

Не дрогнул. Но я видела – он слышал. Слышал всё. Каждый гребаный живой стук.

Я снова посмотрела на экран.

Малыш шевельнулся. Совсем чуть-чуть. Едва уловимо.

Но я почувствовала это.

– Ты здесь… – прошептала я, почти беззвучно, и слёзы покатились по щекам.

Я не знала, что будет завтра. Уеду ли я. Вернётся ли он. Станет ли всё мраком или светом.

Но сейчас – я слышала это сердце.

И это была единственная точка, на которой можно было стоять. Чтобы не рухнуть.

Однако…

Тот от кого я сейчас хотела услышать теплое слово.

Он снова ушёл.

Просто встал – и вышел. Не сказал ни слова.

Ни взгляда, ни прикосновения. Даже не спросил, как я.

Просто… тень по коридору – и захлопнутая дверь.

Я осталась сидеть на кушетке в тишине, с вытертым животом и мокрыми ресницами, уставившись в экран, который уже показывал только серый шум.

И в этот момент всё стало кристально ясно.

Всё, что он говорил – про безопасность, про "я рядом", про "не поедешь", про "всё будет хорошо" – всё это красиво звучало. Но правда была в поступках, а не в словах. А поступки у него были простые – уходить.

Каждый раз, когда мне страшно – он исчезает. Каждый раз, когда мне надо знать, что я не одна – он молчит. Когда я тону – он смотрит с берега. И сколько можно?

Он дает мне только страх. Только постоянные испытания, проверки, хренерки, черт его возьми.

Эти качели достали.

Я устала.

Устала от страха, от тревоги, от того, что каждое утро начинается с того, чего он придумает сегодня.

Устроит допрос, прижмёт к стене, принесёт кофе, будет трахать на моих глазах другую и решит, что мне пора кого-то убить…

А я – с ребёнком внутри.

Теперь я не могу себе позволить его игры.

Мне не шестнадцать. Я больше не киллер, я больше не снайпер, не бездушный солдат в этой грязи.

Я не любовница и не игрушка.

Я, как бы странно не звучало, – мать.

И у меня есть одна задача: родить живого, здорового малыша. И самой не сойти с ума.

А с ним – всё рушится.

Всё снова качается, как на хлипкой лодке, вот-вот перевернётся. Сегодня он рядом, завтра – планирует сослать меня "под охрану", потом будет просить остаться, потом – уезжай.

Хватит.

Если уж ему так надо – я уеду.

И не потому, что он приказал. А потому что я наконец поняла: мне нужно тишина. Стабильность. Земля под ногами.

И хоть немного воздуха, чтобы дышать.

А с Володей... с ним всегда только шторм. И если я останусь – нас потопит. Всех троих.

Я опустила голову, обхватила живот руками.

– Рада была тебя видеть, малыш…

Пусть он себе придумывает роли, контракты, «безопасные места».

А я просто хочу быть – живой.