Текст книги "После измены. Сохрани наш брак (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 27

Андрей

Я проснулся так, будто меня вытолкнули из сна пинком.

Голова гудела, во рту сухо, язык будто наждаком обтянули. Некоторое время я просто лежал и смотрел в потолок, пытаясь собрать себя по частям.

– Вставай, герой, – вырвалось себе вслух. – Доигрался, долежался.

Аллы рядом не было. Это дошло не сразу, а как-то с запозданием.

Я вообще блять на диване сплю.

Точно… она же меня в спальню не пустила.

Я повернул голову, посмотрел на ее сторону спальни и кровати, там пусто. Одеяло скомкано, подушка смята. Значит, встала и ушла. На работу.

Конечно, ушла.

Любимый труд облагораживающий.

Я сел, опустил ноги на пол и тут же пожалел об этом. В висках дернуло, желудок скрутило.

– Отлично. Просто отлично, – пробормотал я. – Самое время быть взрослым и ответственным болеющим с похмелья мужиком.

На работу надо бы.

Мелкнула мысль.

И тут же исчезла. Нет.

Сегодня точно нет.

Я даже людей видеть не мог, не то что разговаривать. Взял телефон, написал в офис коротко, мол не явлюсь.

Секретарь должна знать, что меня не будет. Пусть думают, что хотят.

Ебал я в рот их мнение. Могу себе позволить не ходить.

Я встал и пошел по квартире. Медленно, как будто проверял, не исчезло ли что-нибудь еще, кроме моего здравого смысла. Кухня. Прихожая. Ванная. Аллы нигде не было. Только следы ее утренней спешки, чашка в раковине, приоткрытая дверца шкафа, запах ее шампуня в ванной.

– Ну что, Андрей, – прошипел я себе, глядя в зеркало. – Доволен?

Отражение смотрело на меня мутным взглядом.

Вид у меня был паршивый.

И дело было не только в похмелье.

В голове снова полезли вчерашние сцены. Клуб. Музыка. Ее лицо. Чужие руки рядом с ней. Этот парень. Было ли у них что-то? Этот вопрос жег, крутился, не давал покоя.

БЫЛО?

– Да не было, – пытался убедить сам себя. – Успокойся. Не успела бы.

Но легче не становилось. Ревность штука иррациональная. Ей плевать на логику. Ей достаточно картинки.

– Сам предложил, – продолжал я внутренний допрос. – Сам ляпнул. Кто тебя тянул за язык?

И тут же накатила другая мысль, тяжелая и неприятная. Надо было просто переждать. Пару дней. Дать всему улечься. Не лезть с этими разговорами, не умничать, не строить из себя человека, который все понял про жизнь. Просто переждать.

Но нет. Я полез. Я решил, что умнее всех.

Я дошел до кухни, налил себе кофе. Выпил почти залпом, даже не почувствовав вкуса. Потом открыл минералку, сделал несколько глотков. Потом еще. Потом чай. Организм требовал жидкости, но состояние не менялось.

– Сушняк адский, – констатировал я. – И в голове каша.

Я сел за стол, обхватил кружку руками и уставился в одну точку. Вспомнилась рыжая. Ее квартира. Ее слова. Ее уверенность в себе. И то странное ощущение пустоты, которое я испытал рядом с ней.

– И ради этого все? – спросил я у себя. – Ради этого ты полез в этот бред?

Мне стало противно. Не от нее даже, а от себя. От того, как легко я позволил себе сделать шаг, не подумав о последствиях. И ведь по факту ничего не произошло. Я даже не переспал с ней. Но внутри все равно было ощущение, что я уже что-то разрушил.

А я разрушил.

Я начал искать аптечку. Полка в ванной, хм, тут нет. Ящик на кухне тоже нет. Шкаф в прихожей… и здесь нет. Раздражение нарастало.

– Прекрасно. Даже таблетку найти не можешь. Мужик года.

Телефон лежал на столе. Я посмотрел на него. Мысль написать Алле всплыла сама собой. Просто спросить, поговорить, понять, что вообще происходит.

Палец завис над экраном.

– Не надо, – остановил я себя. – Она тебя сейчас просто пошлет. И будет права.

Я убрал телефон. Снова сел. Голова продолжала гудеть, но мысли стали четче. Я вдруг отчетливо понял, что эта идея с открытым браком была не смелой и не взрослой. Она была трусливой. Попыткой сбежать от напряжения, вместо того чтобы разобраться.

– Кашу заварил – ешь, – сказал я себе. – Теперь не ной.

Я подумал о том, что, скорее всего, у Аллы с тем парнем действительно ничего не было. Она не такая. Да и вечер пошел не так, как я себе представлял. И от этого стало еще хуже. Потому что выходило, что я устроил этот цирк на пустом месте.

Да уж.

Разрулить это, наверное, еще можно. Где-то глубоко внутри теплилась эта мысль. Но не сейчас. Сегодня мне нужно было просто привести себя в порядок. Начать чувствовать себя нормально. Сначала физически, потом уже все остальное.

– Никаких решений. С больной головой решения не принимают.

Я допил чай, встал, прошелся по кухне. Квартира была непривычно пустой и чужой. Без нее все выглядело иначе.

Хотя я не первый раз дома один, пока она на работе.

Я снова посмотрел на телефон, но не взял его. Пока рано. Пока не надо.

Сейчас главное сейчас пережить это утро.

А дальше… дальше будет видно.

Глава 28

Алла

Я пришла в себя где-то ближе к обеду, как будто организм решил, что хватит меня добивать сразу всем подряд и голова может так уж и быть перестать болеть.

Слава богу, минералка коллеги оказалась лечебной.

Голова уже правда не раскалывалась так яростно, желудок перестал скручиваться от каждого глотка воды, и даже мысли начали складываться в более-менее что-то адекватное, а не в хаотичный шум, бесящий даже меня.

Я сидела за столом, смотрела на папку с последним делом и пыталась заставить себя работать.

Работать, трудится, понимать, что, куда, зачем и как.

Не думать о ночи.

Не думать о клубе.

Не думать о том, как Андрей нашел меня, как орал, как смотрел на меня так, будто я его вещь, хотя сам вчера говорил такие слова, от которых у меня до сих пор внутри все дергалось.

К сожалению, он не заслуживает ничего кроме мести. Но об этом я подумаю позже, на более холодную голову.

Я делаю вдох.

Тяжелый выдох.

Я служащий на правое дело.

Я не девочка, которая может развалиться посреди отдела и послать всех тех, кому нужна моя помощь на кудыкину гору.

Мне надо идти к ребятам. Надо обсудить это дело.

Убийца любовницы, жена, эта Лариса Степановна, ее взгляд, ее странная, почти пугающая отстраненность. Хочу с ней еще поговорить, теперь я уж точно готова ответить на ее вопрос.

– Чтобы вы делали, если бы ваш муж вам изменил.

Вот что сделала бы, обозлилась и пересмотрела наш брак в целом.

Я нашла еще кое-что в документах, которую не приметила сразу. Мелочь, но важную деталь.

Хотела перетереть это с оперативниками, пока все свежее на уме.

Я поднялась, взяла папку, пошла по коридору.

И вот тут все пошло не так.

Как только я подошла к кабинету, я сразу увидела их лица.

На удивление не смеющиеся обалдуи как обычно, а какие-то… перекошенные.

В комнате стояла эта особая тишина, когда все уже знают новость, но еще не привыкли к ней.

Так-так-так. И что у нас тут?

Замерла я в дверном проеме.

Они разговаривали по громкой связи.

– Да ну реально, несерьезно…

– Да. Сейчас будем. Уже выезжаем.

Один из них обернулся на меня.

– Ты как раз вовремя, Беркевич, идем.

Я замерла на пороге. Удивительно….

– Что случилось?

Уже какое-то стремное предчувствие и нет, это не вернувшееся похмелье.

Он выдохнул, будто ему самому трудно произнести.

– Эта женщина… жена этого убийцы своей подстилки… она повесилась сегодня.

Я не сразу поняла, они угорают что ли? Я только что о ней вспоминала, только что думала о том, что хочу с ней поговорить…

У меня аж холодок по коже.

– Чего?..

Слово вышло совсем тихо. Я даже не узнала свой голос.

– Вот она. Ну да, вот эта, как ее там, Лариса Степановна. Мы сами вообще попутали. Она должна была завтра приехать на допрос.

У меня в голове что-то щелкнуло.

Лариса.

Та самая, которая сидела передо мной с черной повязкой, будто у нее уже тогда были похороны. Та, которая говорила, что ей нужно было увидеть, убедиться, что ее муж чудовище.

Та, которая держалась с гордо почти поднятым лицом, пока вокруг нее весь этот мрак происходил.

Та, которая произносила слова про измены мужа так, словно речь шла о погоде, она так делала вид, что ей плевать, что я до последнего не могла поверить.

И сейчас, облакачиваясь на дверной косяк понимаю, что вообще не плевать.

Ком в горле и полное недоумение.

– Повесилась?..

Я повторила это, потому что мозг отказывался принимать.

Повесилась…

Это слово не помещалось в ее образ.

Она же говорила… она же сидела так… она же отвечала таким тоном.

Она выглядела усталой, да. Сжатой. Надломленной.

Но не… не так. Не настолько, думала я, а вот настолько.

Ребята уже суетились, собирали вещи, кто-то матерился вполголоса.

– Мы едем на место.

А я уже представляю. Там дети, там родственники, там полный ад. И когда знаешь человека его смерть совсем по-другому воспринимается.

Я кивнула, хотя меня будто ударили в грудь.

– Хорошо. Сейчас.

Я развернулась и пошла по коридору обратно за своим чемоданчиком.

Ноги двигались сами, как на автомате.

А внутри стоял гул.

Женщина, которая рассказывала мне, как она спокойно относилась к изменам мужа.

Женщина, которая терпела годами.

Женщина, которая даже на похороны любовницы пришла не из злости, а чтобы убедиться, только не знаю в чем, в силе собвтенной?.

И теперь… мыло, веревка?

Теперь конец.

У нее же остались дети…

У нее остались родственники.

У нее муж жив, пусть и убийца, но как она говорила, она ведь любила его.

Я даже не знала, сообщили ли ему.

И я не могла представить, что он почувствует.

Хотя какая разница, что почувствует он.

Меня сейчас разрывало другое.

Неужели она настолько устала?

Неужели терпение действительно заканчивается?

Я стояла у шкафа, проверяла и складывала все необходимое, а в голове крутилось только одно.

Она не была безразличной.

Она не была спокойной. Она не была той каменной женщиной, которой пыталась казаться.

Это было в ней. Все это было.

Просто она научилась говорить об этом так, будто ей все равно.

Будто это не ранит ее, будто это не разрушает.

А оказалось еще как разрушает.

Оказалось, что можно терпеть годами, улыбаться, а потом вот так.

Тошно.

Я вернулась к ребятам.

Мы выезжали.

А у меня в голове проносилось:

Неужели у женщин правда когда-то заканчивается терпение?

Неужели даже самые молчаливые, самые выносливые, самые привычные к боли однажды просто не могут больше? Не вывозят, не выдерживают и силы и здравый смысл просто тело покидают.

Это страшно… страшно настолько не любить себя всю жизнь, что в конечном итоге жить не хотеть.

Глава 29

Алла

Я ехала домой и все время ловила себя на одном и том же движении. Я как во сне, как в тумане, как в самом тупом фильме ужасов, где нет ни одного скримера.

Пальцы сами сжимали ремешок сумки, отпускали, снова сжимали. Ногти давили в кожу, и только так удавалось не расползтись прямо в машине от гребаного сожаления.

После сегодняшнего выезда у меня внутри все перевернулось. Места найти себе не могу и чтобы не делала, куда бы не шла, все равно беру с собой себя.

Можно мне машинку из “Люди в черном”? Я бы с превеликим удовольствием стерла бы себе память.

Перед глазами стояла Лариса Степановна.

Ее голос. Ее слова про то, что ей нужно было убедиться.

И ее конец.

Прискорбный.

Я все время пыталась отогнать мысль, но она возвращалась и возвращалась, потому что не была мыслью, она была ударом для меня.

Значит, ее трогало.

Значит, она не была железной.

Значит, можно годами делать вид, что ничего, а внутри копится, копится, копится, пока однажды не становится пусто.

Муженек ее надеюсь рад, одну в гроб загнал своими руками, вторую… тоже своими руками. Теперь на его совести явно не одна смерть.

И чем ближе был дом, тем сильнее меня тянуло в это сравнение, в эту мерзкую проверку самой себя… а у меня что? А я сколько лет вот так же живу, делая вид, что тяну всю эту хрень?

Я ведь тоже не вывожу, как и у любой женщины у меня есть конец терпилки.

Сколько раз я говорила мол, ну ничего, когда хотелось орать и волосы на голове рвать клочьями?

Я вдруг поняла, что в последние годы я вообще разучилась отвечать себе честно.

– Алла, себе то не ври, – так часто я это говорила, что потеряла смысл слов.

Я отвечала всем ложно.

На работе, дома, по телефону, в переписках.

Я умела быть собранной, правильной, подстать всем стандартам хорошей женщины.

Да что там, приличной женщины, офицера, прекрасной хозяйки, труженицы. Ой, ой, Аллочка, как же ты все тянешь?

И муж красавец одет, сыт, обут, ротик подтерла ему, рубашечки наглажены и сама себя не запускаешь… да работа еще какая трудная, на трупы глядеть да улики собирать.

А мне страшно было, страшно признаться себе, что это вообще не так жизнь, которой я бы, наверное, для себя хотела.

Я поднялась на этаж и открыла дверь ключом.

В прихожей пахло едой. а у меня в желудке пусто, ничего кроме минералки.

Я сделала шаг, второй.

Андрей сидел за столом. Перед ним стояла бутылка вина. Не пустая, но и не новая.

Надо же, о великие, но он выглядел трезвым.

Хоть и не тем трезвым, когда человек просто не пил, а тем, когда он хотел выглядеть нормально, а не животное, как вчера.

На столе блюда с ужином, красная рыба, маслины, оливки, сыры.

И мой любимый тоже… тот самый, за которым надо идти в мой любимый сырный.

Я его узнала сразу. И от этого мне стало не легче, а хуже.

Козлина, сырком решил меня купить? Еще бы кулич испек.

Стояла и не понимала, а с чего это он так старается?

Что он пытался купить? Мою молчаливость? Мое прощение?

Мой привычный сценарий, где я сглатываю сотворенное им дерьмо и продолжаю жить дальше?

Я поставила сумку на стул.

Сбоку положила папку с документами, так, чтобы не забыть, потому что завтра они мне снова понадобятся.

Я прошла в ванную, включила воду и уставилась на себя в зеркало.

Лицо было чужим. Отек под глазами, кожа тусклая, губы пересохли. Я провела пальцами по щеке и поймала себя на злости.

Мне бы десять масок, чтобы убрать это все, и все равно я не смогла бы убрать главное… выражение в глазах. Оно было таким, что мне самой стало противно.

Не жалким. Нет. Уставшим. Выжженным.

Искра погасла во мне.

Я стояла и думала, что последние годы моей жизни… это вечное надо.

Надо выдержать смену. Надо удержаться от усталости, я ведь должна.

Надо не сорваться на всех. Надо быть умной. Надо быть мудрой заботливой женой.

Надо быть удобной, чтобы дома не было войн.

Какой смысл, мы ведь так давно вместе… ай ай. и все равно елси поругаемся, то мириться придется.

И вот я стояла, смотрела на себя и вдруг отчетливо поняла, насколько я перла.

Перла на себе все, что можно. Перла, потому что так принято.

Перла, потому что «мы взрослые люди». Перла, потому что «семья». Перла, потому что не выносить сор из избы.

И чем дальше, тем меньше там было семьи, и тем больше избы. Просто дом, где я существовала рядом с человеком, который давно перестал видеть во мне женщину.

Мужчины… как бы видеть еще с них мужчин.

Последние статистики крайне удручающие.

Мужчину хвалят за то, что является базой для женщины. Мужчину хвалят за то, что сидит с ребенком или пошел с ним погулять или за то, что семью обеспечивать или посуду помыл сраную. Даже когда носки в стирку убрал – герой, блять.

Хвалят, а для нас это норма… если не сделаешь сразу плохая.

Требуют, требуют, требуют.

Все. Не могу.

Я вернулась на кухню.

Он молчал и смотрел вслед, будто боялся, что я сейчас исчезну, и тогда ему придется наконец-то отвечать за то, что он сделал.

А я бы хотела испарится.

Села. Стул скрипнул, и мне даже этот звук ударил по нервам.

– Разогреешь? – только уточнила я, потому что сил на лишние слова не было.

Он кивнул и поднялся.

Засуетился, как в зад ужаленный.

Старался. Прямо старался, показательно так.

И от этого у меня в голове всплыло то, что я даже не хотела формулировать… для своей любовницы он тоже так старался?

Или там вообще все было проще, пришел, взял, ушел, а я тут теперь смотрю, как он изображает мужа?

Циркач.

Я сидела и следила за его движениями. Как он держал вилку. Как перекладывал еду.

Как дернул плечом, когда услышал, что я выдвинула стул. Страшно чтоли?

Не бойся, бить не буду.

Андрей был рядом, но ощущался чужим мужчиной. Реально чужим. Меня передергивало от одной мысли есть с ним за одним столом, будто я сама себе подписывала бумагу о том, что все нормально и мы справимся.

А я уже не хотела справляться.

Ничерта не хотела.

Он налил вина и подвинул бокал ко мне.

– Я только чуть, немного мне.

– Хорошо… Как ты? – спросил он и посмотрел в упор.

Его взгляд давил. Раньше он так не смотрел.

Раньше это был мой муж, а теперь мудак и предатель.

А сейчас он смотрел так, будто проверял, реально ли я готова проглотить?

Проглотить готова, но ужин и свой любимый сыр, а не его действия.

Я сделала глоток.

– Послезавтра еду на похороны, вот как я.

Он замер с тарелкой в руках.

– Куда, в смысле?

– Да так… Одна женщина. По работе.

Я не стала вдаваться в подробности. Не потому что берегла тайну. А потому что не хотела делиться с ним ничем.

Он не имел на это права. Даже знать как у меня дела не имел.

Он спросил, я ответила.

И все.

Мне казалось, что он спросил из вежливости. Из той дешевой вежливости, когда человек задает вопрос, чтобы выглядеть прилично.

Его даже белый мундир не спасет, чтобы хоть на минутку стать этим самым… приличным.

Про его дела я не спросила.

И так было видно.

Весь день он был дома, и единственное, что сделал , это заказал еды. Даже в ванной не пропылесосил.

Руки отсохли наверное, на любовниц своих дрочить.

Я поймала себя на том, что замечаю это из-за обиды,а не потому что мне жизненно необходим сепр-чистый пол.

Вот он мог бы сделать хоть что-то, но нет. Зато сыр купил. Зато рыбу заказал. Зато старается сейчас, когда уже поздно.

Раньше надо было стараться, когда я умоляла быть мне мужем, а не соседом.

всегда ценят, когда теряют. И сейчас, когда чувствует, что я отдаляюсь, то действует.

Понты только дешевые, а не поступки.

Рыбки я и сама куплю.

Но я поела.

Еда была вкусной, но вкусная еда не лечит предательство.

Она не заклеивает трещины.

Она просто временно занимает рот, чтобы я молчала и не слала его на три буквы с забора.

Я поняла, что если я сейчас не скажу, то снова уйду в привычное состояние.

Промолчу, переживу, переварю, а потом буду гнить изнутри, делая вид, что я сильная.

Не сильная я.

Я положила вилку и подняла глаза на него.

– Не хочу больше жить с тобой. Собери вещи.

Он дернулся, будто я ударила его словами по лицу.

А я хотела бы леща дать, сммачного такого.

– Алл, не надо…

– Что не надо? Развестись хочу, достал ты меня. Все.

И самое страшное, что я сама удивилась собственному безразличию.

Я просто правда так чувствую.

Я сказала и почувствовала пустоту, где раньше была паника.

Я ведь боялась его потерять, а сейчас нет.

Нечего больше терять и сохранять тоже.

Я выгорела нашим союзом.

– Алл… это из-за вчера? Прости. Я вспылил, когда увидел тебя с другим.

– Нахер иди, Беркевич. Я теперь часто буду с другими.

Он побледнел, сжал челюсть.

Вот ошалел, ха.

– Алла…

В том, как он произнес мое имя, была боль.

Реально слышно было и вижно по глазам.

Но меня это не тронуло так, как должно было бы раньше.

Я увидела его боль и подумала… а мне было больно, когда ты мне изменял?

А мне было больно, когда ты предлагал мне этот бред, чтобы я шла к другим мужикам?

Ты ведь знал, что я не игрушка.

– Плевать я хотела на тебя и твоих любовниц, плевать я хотела на твой комфорт рядом со мной. Катись кабанчиком из этого дома.

Он наклонился вперед, нахмурился, щеки красным вспыхнули.

– Чтобы ты сюда без зазрения совести мужиков водила и чтобы я не мешал?

Я посмотрела на него, на его губы, на бутылку вина, на весь этот спектакль, который он устроил, не понимаю только для чего.

И вдруг поняла, что он все еще думает, что может мной управлять. Что может давить, бросать слова, проверять границы, а я буду проглатывать.

– Да, – сказала я. – Хочу трахаться с другими на этом столе.

И стукнула пальцами и своим обручальным кольцом по дереву.

Глава 30

Алла

Андрей резко поднялся из-за стола, и я даже не успела понять, что именно в нем щелкнуло, потому что он уже смахнул тарелку рукой, и та с треском разлетелась о пол.

Осколки брызнули в стороны, как финальная точка в нашем ужине, который он так старательно разыгрывал.

У меня внутри что-то дернулось.

Не страх, нет, а ощущение, что наша адекватность окончательно съехала с рельсов.

Это уже не разговор двух взрослых людей.

Это нервный срыв, это война, в которой никто не победит.

Какие же мы… невыносимые придурки.

– Ты сейчас так наплевала на мои старания? Стукнула по столу? —ох, он просто пылал от злости.– Ты на меня наплевала?

Я сидела и смотрела на него, и внутри было пусто и одновременно тесно.

Да… я же всегда на тебя плевала, дорогой.

Мне хотелось рассмеяться ему в лицо, хотелось заорать, хотелось ударить чем-нибудь тяжелым по столу, чтобы он понял.

Старания не покупают предательство.

Никакой сыр не заклеит то, что он разорвал во мне.

Никакая рыба не отменит того, что он предложил мне стать чужой женщиной в собственном браке.

– Это ты наплевал, – отчеканила я.– Ты. Когда предложил этот открытый брак.

Он шагнул ближе, и я вздрогнула не от страха даже, а от того, насколько быстро он оказался рядом.

Слишком близко.

Его присутствие давило.

Он мне больше не родной человек.

Я чувствовала его…

И были только лость, обида, бессилие, и что-то еще, от чего мне самой становилось противно.

Потому что тело помнило его, даже когда голова хотела стереть.

– Я просто хотел женского тепла, – выдохнул он почти зло, будто оправдание звучало хуже обвинения.

– Тепла? – у меня сорвался смешок. – Ты называешь это теплом?

Он наклонился, оперся ладонями о край стола, так что я оказалась в его тени.

Я хотела подняться, хотела вырваться, но он перегородил мне путь.

Я попыталась отодвинуться, но стул упирался в стену.

Потом его руки…, те самые, что когда-то казались мне самыми надежными на свете… грубо обхватили мои колени.

И силой, безжалостно, раздвинул мне ноги.

Я вскрикнула от неожиданности и унижения, попыталась оттолкнуть его, упереться ладонями в его грудь, но это было как пытаться сдвинуть скалу.

– С такой… – он запнулся, сглотнул, – с такой женщиной, как ты, невозможно жить.

Только я не вижу в его глазах ненависти.

Андрей наклонился ниже, его губы коснулись моей шеи.

Именно так, как он делал раньше, когда хотел стереть границу между ссорой и близостью.

И это было самое страшное.

Потому что я почувствовала, как во мне все откликается. Ненависть и тяга в одном месте.

В одном дыхании. Унижение от того, что я все еще живая, все еще чувствую.

– Отпусти, – прошептала я скорее себе, чем ему.

Беркевич замер, посмотрел в глаза, и я увидела, что он тоже на грани. Такой же сорванный, такой же потерянный, как и его жегна.

– Я ведь просто тепла хотел женского…

– Ага, – выдохнула я. – хотел и получил.

Он наклоняется ниже, и его губы, грубые, жадные, прижались к моей шее.замерла, парализованная шоком. В голове стучало только одно: «Это не он. Это не может быть он». Я пыталась соскользнуть со стула, вывернуться, но его хватка на моих бедрах была железной, он прижал меня к сиденью так, что мне просто не двинуться.

– Отпусти меня. Хватит, Андрей, отпусти.

И тут он резким, почти швыряющим движением руки отодвинул прочь мою тарелку. Она со скрежетом проехала по столу и упала на пол, присоединившись к осколкам его покаяния. Он развернулся ко мне всем телом.

– Ложишься на стол.

Это было не предложение. Не просьба. Это был приказ. Плоский, лишенный интонации. В нем не было ни страсти, ни желания. Была только жажда доказать власть. Вернуть контроль. Стереть мои слова, мое решение тем способом, на который он, видимо, считал себя еще способным.

– Андрей, хватит.

Я была зрителем в своем же теле. Я наблюдала, как моя рука не поднимается, чтобы ударить его. Как голос не кричит.

Как внутри, под слоем льда страха и отвращения, было щемящее узнавание этой грубой силы, этой животной уверенности. Ненавидела ли я его? Бесконечно. Хотела ли, чтобы он остановился? Да. Но в этом «да» не было энергии для сопротивления. Была только усталость.

Я не понимала, что чувствую. Шок. Растерянность. И это мерзкое осознание, что часть меня не отталкивает его.

Что я устала быть только правильной. Что я устала быть только жертвой. Что я устала быть женщиной, которая всегда должна держать себя в руках.

Я медленно поднялась, оперлась ладонями о дерево, и сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу и закричать вместо меня.

Он подошел ближе, пальцы коснулись ткани на моих бедрах, будто проверяя, это правда или мы оба сейчас окончательно сошли с ума.

А мы сошли. Два психбольных человека.

– Может ты для начала захочешь его дегустировать?

Он постучал по столу так же кольцом и ухмыльнулся.

Его пальцы нашли молнию моих брюк.

Она расстегнулась с сухим, громким звуком.

Я смотрела куда-то поверх его плеча, на узор обоев, который внезапно поплыл перед глазами.

После Андрей стянул с меня брюки, потом, с трудом колготки, скомкал их и бросил на пол.

Я осталась сидеть на холодном столе в одной рубашке и трусах, чувствуя себя абсолютно обнаженной, выставленной на позор.

Он не торопился.

Я подняла на него глаза.

– Ну если ты горишь таким желанием после своих проституток.

Он резко остановился.

ХА!

– Я ни с кем не спал.

– Врешь, – процедила я.

– Не вру, – шипит Беркевич в ответ.– Трахать я никого не трахал.

Я смотрела на него и понимала, что даже если это правда, легче не становится. Потому что дело не в факте. Дело в том, что он пошел туда. Дело в том, что он захотел. Дело в том, что он позволил себе. И предложил мне эти сраыне отношения.

А дело было в его… отношении.

Я дрожала. Не от холода. От того, что ненавижу его. И хочу одновременно. Я хочу своего мужа какой-то животной силой, хоть голвой понимаю, что он последний подонок.

Я усмехнулась сквозь эту дрожь.

– Прощальный?

Он замер на секунду.

Кивнул.

– Ага.