Текст книги "После измены. Сохрани наш брак (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 59

Алла

Он привез меня к себе домой, и я поняла это только тогда, когда машина остановилась, а он обошел ее, открыл мне дверь и сказал выходить.

До этого я вообще не смотрела по сторонам. Сидела, уставившись в лобовое стекло, и видела не дорогу, не огни, не город, а только ту кухню.

Тот стол. Наручники на руках Андрея. Его лицо. Рыжую женщину на полу. Белый халат, распахнутый на бедрах. Кровь у головы.

И самое страшное – вчерашний вечер. Вчерашний чертов вечер.

Потому что если бы он просто изменял, если бы я просто узнала, если бы мы просто продолжали жрать друг друга молча, как последние месяцы, мне, наверное, было бы легче. А я ведь сама вчера дала слабину. Сама.

Не давало ни вдохнуть, ни заплакать, ни даже нормально подумать.

– Мы куда приехали?

Когда он сказал: «Ко мне», я сначала даже не поняла, о чем речь. Просто смотрела на него, на подъезд, на этот чужой дом, на его лицо и пыталась сообразить, почему мы не в отделе, не в прокуратуре, не в машине по дороге обратно на место.

А потом до меня дошло.

Я сразу начала твердить про допрос. Про то, что меня сейчас вызовут как жену. Что мне надо ехать обратно. Что я не могу вот так взять и исчезнуть. Что это уже не просто выезд, не просто служба, не просто чужое дело – это мой муж и мой позор.

Но Руслан только отрезал:

– Попозже.

И от этого короткого слова меня почему-то пробило сильнее, чем если бы он начал успокаивать. Потому что он не спорил со мной. Не говорил, что все будет хорошо. Не нес чушь. Он просто видел, что я в таком состоянии не доеду ни до какого допроса.

И, наверное, я сама это понимала, просто не хотела признавать. Если бы он сейчас отпустил мою руку и сказал:

– Езжай, Алла, держись.

Я бы, может, и пошла. Только дошла бы максимум до стены. Или села бы прямо на пол в коридоре отдела и так и осталась там сидеть, пока все вокруг бегают, пишут, оформляют, допрашивают моего мужа.

Когда мы поднялись к нему, меня вдруг шарахнуло воспоминанием так сильно, что я даже остановилась на секунду в прихожей. Как будто кто-то в голове дернул старую пленку, и она пошла сама. Я увидела перед собой не его квартиру, не темную прихожую, не вешалку с пальто, не ключи на полке, а другую женщину.

Ларису Степановну.

Тот допрос я почему-то запомнила слишком хорошо, хотя таких допросов у меня были десятки.

Женщина лет пятидесяти, с красными глазами, с мокрым платком, который она комкала в пальцах, как спасательный круг.

Я тогда сидела напротив нее и спрашивала, когда она поняла, что муж ей изменяет.

И она, почти шепотом, ответила:

– Лет пятнадцать назад.

Пятнадцать. Я тогда внутри аж замерла. Потому что даже мне, насмотревшейся на всякое, это казалось чем-то за гранью. Пятнадцать лет жить рядом с мужиком, который тебе изменяет. Пятнадцать лет просыпаться с ним, ложиться, рожать, стареть, вести дом, растить детей, улыбаться людям, ездить в отпуск – и все это время знать, что он ходит налево.

Я тогда спросила ее, почему она не ушла. Да, грубо.

Но мне нужен был портрет ее мужа.

Мне нужно было понять, почему он дошел до убийства любовницы.

И она тогда смотрела на меня заплаканными глазами и говорила: —А что мне надо было делать? У нас дети. Общий бизнес. Семья. Позор ведь. Когда муж гуляет – стыдно. А когда разводишься – еще хуже. Сразу все вокруг знают: не удержала. Плохая жена.

Я помню, как тогда сидела и жалела ее. По-женски. По-человечески. И в то же время где-то внутри думала, что я бы так не смогла.

Что со мной такого не будет и что я не стану себя хоронить рядом с гулящим мужиком.

И вот теперь я сидела уже не напротив такой женщины, а внутри нее.

Не за столом с папкой.

А на чужом диване, с ледяными пальцами, с трясущимися руками, с мужем в наручниках в голове и с этой страшной, унизительной мыслью: я сама оказалась по другую сторону.

– Когда вы поняли, что муж вам изменяет? – я смотрела в глаза женщине лет пятидесяти.

Лариса Степановна уже не пыталась скрывать своего горя.

Теперь я на ее месте.

И от этого стало так стыдно, что мне захотелось закрыть лицо ладонями. Не потому что я виновата. А потому что жизнь так выворачивает человека, что ты в один день оказываешься именно там, где вчера задавал вопросы другим.

Я села на его диван, и все вокруг было как сквозь пелену. Б

Большая гостиная. Темный диван. Светильник у стены.

Мозг цеплялся за предметы, чтобы не утонуть окончательно.

Руслан ушел на кухню, а я сидела и смотрела в одну точку.

И в голове все шло кусками, обрывками, как сломанный фильм. Лариса Степановна с платком.

Глава 60

Несколько дней ранее.

(Продолжение событий 45 главы)

Андрей

Рыжуля открыла дверь, забрала у меня торт, поставила его на тумбу в прихожей и сразу прильнула ближе, как будто я не после дерьмового дня к ней пришел, а как минимум после месячной командировки.

Рыжая всегда умела вот это – создать у мужика ощущение, что его здесь ждали, что его здесь рады видеть, что он тут не лишний. И вроде бы мне сейчас именно этого и не хватало. Любому нормальному мужику в таком состоянии этого бы хватило, чтобы хотя бы на время отпустил

Она посмотрела мне в лицо, прищурилась, будто считывала по глазам, в каком я сегодня состоянии, и первой же фразой ткнула туда, куда и так болело.

– Ты чего такой? – протянула она, проводя ладонью по моей щеке. – Опять с женой что-то?

Я усмехнулся, но это даже усмешкой назвать нельзя было. Так, кривое движение рта. Потому что ну а что тут скрывать?

По мне, наверное, и без слов было видно, что я приехал не на легком ходу. Снова в себе весь.

– А чего не приезжал-то? Я думала, ты там решил в хорошего мужа поиграть.

Я сел на диван, расстегнул пиджак, с силой провел ладонью по лицу и выдохнул.

– Хотел помириться с женой, ты права, – сказал прямо. – Да только понял, что Алле я уже нахрен не нужен.

И вот как только это сорвалось с языка, внутри меня будто что-то еще сильнее провалилось.

Потому что одно дело – думать это по дороге. Злиться. Накручивать. Обзываться мысленно. Говорить себе, что она ледышка, что она сама уже давно все похоронила.

А другое произнести вслух.

Это была правда. Голая и унизительная.

Рыжая тут же устроилась рядом, прижалась бедром, ладонью прошлась по моей груди, потом по шее, пальцами в волосы полезла.

– Ну что ты так, – мурлыкнула она с улыбкой. – Зато ты мне нужен.

Вот вроде бы простые слова.

Любому другому на моем месте, наверное, сразу бы полегчало. Внутри бы щелкнуло что-то примитивное.

А у меня от этих слов не стало легче. Вообще.

Она мне не она была нужна. Не конкретно она. Мне нужно было заткнуть внутри эту дыру.

Хоть на двадцать минут, чтобы перестать видеть перед глазами Аллу с ее этим лицом и с этим холодом, от которого меня уже натурально трясло.

Рыжая села ко мне почти вплотную, подтянула ногу на диван, халатик разошелся сильнее, и под ним мелькнуло белье.

Красивое.

Подготовилась для меня.

– За маленький бонус в виде похода на массаж, – усмехнулась она, заглядывая мне в лицо, – я тебе делаю вообще все.

Как будто дразнит и уже знает, что я сегодня не из тех, кого надо долго уговаривать.

И, наверное, была права. Потому что я сидел, смотрел на нее и чувствовал, как тело отзывается.

Как бы я ни был злой, как бы ни был вымотанный, как бы ни бесился на Аллу, как бы ни ненавидел сам себя за эту поездку – тело на женское тепло отзывалось всегда проще, чем голова.

Оно не разбиралось, кто прав, кто виноват, кто кого предал, кто кому что предложил.

Оно просто чувствовало близость. Запах. Тепло кожи. Этот взгляд. Это женское «ты мне нужен».

А душа молчала.

Вот что было самое мерзкое.

Тело включалось.

А внутри – пусто.

Она провела ладонями по моей рубашке, ниже, к ремню, и начала расстегивать брюки, не сводя с меня глаз. Сжала мой член.

Я смотрел на нее сверху вниз и вдруг поймал себя на том, что злюсь еще сильнее.

Потому что я ведь реально сюда приехал за этим. За тем, чтобы доказать себе, что я еще могу. Что я еще нужен. Что не все потеряно. Что не одна Алла на свете.

А доказательство какое-то дохлое получалось.

Рыжая скользнула ниже, пальцами прошлась по мне через ткань, и я резко схватил ее за волосы, притянул обратно к себе и впился в губы.

Грубо. Жадно… от желания ее распробовать.

Она ахнула мне в рот, сразу подстроилась, руками в плечи вцепилась, прижалась сильнее.

Рыжая вообще была умная в этом смысле. Не ломалась. Не задавала в такие моменты лишних вопросов.

Она принимала эту мою злость как часть игры. И, наверное, именно это сейчас меня и подталкивало дальше. Потому что дома за мою злость мне прилетало обратно, а тут ее будто ждали.

Я целовал ее так, будто пытался наказать кого-то другого. Страстно прикусывал ее губы, язык завладел ее ртом

Натягивал ее волосы в тугой узел и она только стонала мне в ответ.

Я оторвался от рыжей, тяжело дыша, и она тут же поцеловала меня в шею, ниже, по линии челюсти, по подбородку, как будто чувствовала, что мне мало и меня надо дожимать.

И, наверное, в этом была ее женская чуйка. Потому что да – мне было мало. Катастрофически мало.

Все, что она делала, было правильным. Все, что могла дать чужая женщина мужчине, который пришел к ней после скандалов дома, – она давала. Тепло. Внимание. Игру. Легкость. Готовность.

Ее мокрые поцелуи перешли к паху. И вот она уже ниже. сжимает пальцами моего дружка и дразнит.

И я держал ее за бедра, сжимал сильнее, чувствовал, как она льнет ко мне, как дышит, как подстраивается, как вся уже в этом моменте, а сам понимал: я не проваливаюсь.

Откинулся на спинку дивана, голову назад запрокинул, а она вжималась в меня всем телом, как будто хотела вытянуть из меня эту мужскую реакцию до конца.

И тело, сука, отзывалось. Оно всегда проще. Оно реагировало на ее вес, на ее жар, на ее запах.

Я ладонями прошелся по ее бедрам, сжал, пальцами сильнее впился в кожу, и она только тихо застонала мне в шею, еще крепче прижимаясь.

– Сучка, – выдохнул я ей в волосы.

И почувствовал ее губы на головке своего члена.

– О да, милый.

Глава 61

Андрей

Можно хоть до посинения пытаться заглушить одну женщину другой.

Можно приехать к рыжей.

Можно позволить ей быть рядом.

Можно ловить на себе этот ее голодный, довольный взгляд.

Можно чувствовать, как она хочет тебя.

Можно даже заставить тело включиться.

То ничего это не лечит.

Вообще.

Ни хрена.

И от этого меня в какой-то момент накрыло так, что захотелось просто встать и уйти. Прямо сейчас. Из-под нее.

Она уже скачет на мне, упирается руками в мою грудь и царапает кожу

А я… хочу уйти.

Потому что чем сильнее рыжая старалась, чем жарче становился этот вечер, чем сильнее она ластилась ко мне, тем больнее мне становилось от одной простой мысли:

Я приехал сюда не потому, что хотел ее.

Я приехал сюда чтобы отомстить жене за холод.

И это, сука, было самым жалким, что я о себе сегодня понял.

Рыжая лежала рядом, закинув на меня ногу, и смотрела так пристально, что от этого взгляда внутри только сильнее скребло.

– Почему не приезжал? – спросила она, приподняв голову. – Где пропадал?

Я провел ладонью по лицу, откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. Отвечать не хотелось.

– Говорю же, жена.

Рыжая медленно села рядом, подтянула халат на груди и уже без улыбки посмотрела мне в лицо.

– Анднюша…

Она подвинулась ближе, провела ладонью по моей шее, по щеке, потом запустила пальцы в волосы на затылке и потянула меня к себе. Я уткнулся лбом в ее висок и на секунду закрыл глаза.

Внутри все равно было пусто. Такое состояние бесило сильнее всего. Лежит рядом красивая баба, мягкая до сих пор, горячая, тянется ко мне, а я сижу с этим сраным камнем внутри и не могу понять, где меня перекосило настолько, что даже удовольствие больше не лечит.

– Ты опять весь там, – шепнула она.

– А где мне быть?

– Здесь. Со мной.

Я смотрел на нее, трогал ее бедро, сжимал пальцы на ее талии, целовал снова, лишь бы хоть что-то пробило эту проклятую пустоту, лишь бы в голове наконец замолчало.

– Все, хватит.

– Что с тобой?

Я сжал ее бедра крепче. Она ахнула, качнулась ко мне, а я уткнулся носом ей в шею и сквозь зубы процедил:

– Пытаюсь хоть что-то почувствовать.

После этих слов мне самому захотелось врезать себе. Честность иногда выглядела грязнее любой лжи.

Я ждал, что она отпрянет, обидится, пошлет меня к черту. Но она только провела ладонью по моей щеке и неожиданно мягко поцеловала в висок.

– Тогда не трахай меня из злости, – сказала она. – Либо будь здесь, либо иди домой уже.

Я поднял голову и уставился на нее.

У меня даже смешок вырвался.

–Дома меня не ждут.

– Да я вижу, – фыркнула она. – У тебя рожа такая, что впору поминальный стол накрывать.

Я все-таки улыбнулся. Впервые за этот вечер по-настоящему.

Она сразу это заметила, тоже усмехнулась и ткнула меня пальцем в грудь.

– Вот. Уже лучше. А то пришел ко мне с лицом человека, которого жизнь обоссала с ног до головы.

– Она так и сделала.

– Значит, вставай и иди отмываться.

– Серьезно?

– Серьезно.

Рыжая слезла с меня, поправила халат и пошла на кухню. Я несколько секунд сидел на диване, упершись локтями в колени, потом поднялся и поплелся за ней.

Она уже звенела тарелками, открывала холодильник, доставала что-то, ворчала себе под нос про мужиков с дурной башкой. Я прислонился к косяку и смотрел на нее молча.

– Чего встал? – обернулась она. – Иди руки мой.

– Есть мне еще рано команды раздавать.

– Да? – она выгнула бровь. – Тогда сиди голодный и дальше ной про жену.

Я усмехнулся и все-таки пошел в ванную. Холодная вода ударила по ладоням, по лицу.

Я поднял голову, встретился с собственным отражением и впервые за долгое время честно себе признался: назад дороги уже не было. Все. Хватит.

Никаких попыток вернуть то, что уже сгнило. Никаких иллюзий. Никаких красивых жестов ради женщины, которая давно вычеркнула меня из своей жизни.

Когда я вернулся на кухню, на столе уже стояла тарелка с горячим, хлеб, вилка, стакан воды. Рыжая села напротив, подперла подбородок кулаком и смотрела, как я ел, будто это и было сейчас самым важным делом на свете.

– Ну? – спросила она через минуту. – Полегчало?

Я прожевал, откинулся на спинку стула и посмотрел на нее в упор.

– Нет.

– Честно.

– Честно.

Она кивнула, встала, подошла ко мне со спины, положила ладони на плечи и коротко сжала.

– Приезжай на днях, расслабимся еще.

– Приеду.

Глава 62

Алла

Прошел месяц.

Целый месяц, а мне до сих пор иногда казалось, что я просто не до конца проснулась и все это сейчас рассыплется, как дурной сон.

Что я открою глаза, а Андрей опять где-то ходит по квартире, ворчит, что кофе закончился, шуршит своими бумагами, собирается на работу, а я злюсь на него за какую-нибудь бытовую мелочь и даже не подозреваю, что совсем скоро моя жизнь пойдет под откос так, что обратно уже не собрать.

Но ничего не рассыпалось. Наоборот.

Андрей сидел в СИЗО и ждал суда.

Я жила одна.

Если не считать Руслана, который то и дело появлялся рядом так, будто чувствовал, когда меня начинало уносить в дурные мысли о том… о самом страшном.

На работе мне дали отпуск. Мое громкое дело забрали.

Завьялов быстро свернул проверку, будто понял, что дальше тут уже не до подписей, не до запятых и не до его прокурорских понтов.

Весь этот месяц я жила будто не в своей жизни, а в каком-то затянувшемся коридоре между прошлым и тем, что еще только должно было окончательно добить.

Я собрала все Андреевы вещи.

Все.

До последней рубашки.

До последнего ремня.

До этой его дурацкой футболки, в которой он валялся дома по выходным.

Я собрала все и отвезла на “дачу”. Сложила в коробки, в пакеты, в чемоданы, будто выносила из дома не вещи, а остатки своей прошлой жизни.

Странное чувство. Я думала, что мне станет легче. Что если его не будет в шкафу, не будет на кухне, не будет в ванной, не будет в прихожей, то и внутри станет просторнее.

Не стало. Просто пусто.

И от этой пустоты еще сильнее било по нервам.

Как будто дом выдохнул вместе с ним, а я осталась в тишине, в которой слишком хорошо слышно свои мысли.

Передачку ему я тоже сделала. Все необходимое собрала. Отвезла. И сама себе потом противна была. Потому что зачем? Для чего?

А как иначе? Я разве могла позволить не поехать? Он мне далеко не чужой человек.

Сколько лет жила с мужиком, столько лет забота вбивается в кости, и даже когда душа уже орет, что хватит, тело все равно помнит, как сложить белье, как выбрать лекарства, как проверить, не забыла ли что-то важное.

Скоро нас разведут.

И его посадят.

Я уже даже научилась думать об этом без истерики.

Не потому что стало не больно. Нет. Больно было так, что иногда хотелось просто лечь лицом в подушку и пролежать весь день, пока не стемнеет. Но это уже была не та боль, которая рвет.

Это была боль, которая сидит внутри тяжелым камнем и не двигается.

Я раньше, если честно, где-то очень глубоко в себе допускала одну мерзкую мысль.

Что, может быть… когда-нибудь… не сразу, не сейчас, не после всего, что он натворил, но когда-нибудь я, может быть, смогла бы простить.

Не забыть. Не сделать вид, что ничего не было. Но простить. Хоть кусочек. Хоть из жалости к нам прошлым.

Хоть ради памяти о том, какими мы когда-то были. Я не говорила это никому. Ни Руслану. Ни себе вслух. Но мысль жила.

Потому что я все-таки любила его когда-то слишком сильно, чтобы вырвать это из себя за один день.

А потом судьба сама сказала: хватит.

Сама поставила точку.

Такую, после которой уже не было никаких «может быть».

Слишком жестокую точку.

Такую, после которой прощение уже не звучит как великодушие, а как издевательство над собой.

Даже открытый брак этот его дурацкий, даже это мерзкое унижение, даже то, как он врал мне в глаза за ужином, сидел напротив, смотрел, наливал вино, подсовывал мой любимый сыр, а сам уже был весь в другой истории – даже это все еще где-то там, в самой глубине, можно было бы когда-нибудь разложить по полкам, проклясть, проплакать и, может быть, пережить.

Но когда после этого всего появляется вот это трагическое осбытие, СИЗО, суд, патологоанатом, заключения, допросы, и ты узнаешь, что он не просто поехал к ней, а что они были вместе до самого конца, что там уже не домыслы, не женская ревность, не мои больные фантазии, а факты… все. Все.

После этого уже ничего не склеивается.

Он мог врать.

Мог не договаривать.

Мог юлить.

Но тело мертвой женщины не врет.

Судмедэксперт не врет.

Патологоанатом не врет.

Слишком много фактов.

Слишком много грязной правды.

И вот от этого мне было больнее всего.

Не от самого суда и не от статьи.

Не от того, что его посадят.

А от понимания, что в тот вечер он сидел со мной за столом и врал.

Или не врал, но недоговаривал так, что лучше бы уже просто молчал.

Он сидел напротив меня, делал вид, что старается, что-то там пытался вернуть, изображал мужа, который одумался, а потом поехал к ней.

До.

После.

Между.

Уже не важно.

Факт в другом.

Он был не со мной.

И в тот момент, когда я, дура, еще хоть где-то внутри допускала, что мы, может, вырулим, что, может, это просто дно, после которого люди как-то отталкиваются, жизнь сама взяла и захлопнула эту дверь так, что только щепки полетели.

Руслан варил кофе.

Я сидела на кухне, завернувшись в халат, и слушала, как шумит чайник, как он что-то двигает на столешнице, как открывает банку, как ставит кружки.

Он меня спасал, но не лез дальше положенного.

Не трогал лишний раз и не заглядывал в глаза с этим мужским желанием все исправить. Не давил.

Просто был рядом.

Иногда оставался ночевать в гостевой, чтобы я не сошла с ума от тишины, от вечных вызовов, от допросов, от бумажек, от этой пустоты, которая сжирает, когда ты одна.

Я была рада, что он сейчас здесь. Очень. Потому что если бы сегодня утром я проснулась одна, я бы, наверное, еще час просто сидела на краю кровати и смотрела в стену.

– Твой кофе, – произнес он, ставя передо мной кружку.

Я подняла глаза. Он сел рядом. Я чуть улыбнулась.

– Спасибо.

Сегодня мы поедем в суд.

Сегодня я должна была услышать приговор.

Я взяла кружку двумя руками, как будто мне надо было за что-то держаться, и вдруг очень ясно вспомнила коллег. Их лица. Их взгляды и удивление.

То, как весь отдел будто разом втянул воздух и замолчал, когда стало ясно, что это не просто семейная драма, не просто измена, не просто мой личный позор, а уголовка.

И это чувство стыда снова пробежало по коже мурашками. Оно не отпускало. Потому что как ни крути, а наша неразбериха, наша гниль, наш брак, его тупость, моя злость, все это стало фоном для чужой трагедии.

И мне было жаль. Очень жаль.

Такая молоденькая девочка, ей еще жить и жить.

И я, как ни пыталась отмахнуться, как ни говорила себе, что это не моя вина, все равно чувствовала – кусок моей вины там есть. Пусть не прямой. Пусть не юридической. Но есть.

– Ты как? – тихо спросил Руслан.

Я смотрела вперед.

– Как будто сейчас судить будут меня, – сказала и сама услышала, как глухо это прозвучало.

Он тяжело выдохнул.

– Алл...

– Да знаю я, – перебила его, потому что если он сейчас начнет меня жалеть, я развалюсь. – Все знаю. Просто... зачем было ехать к ней?

Вот это и было главным.

Не статья.

Не адвокат.

Не СИЗО.

Не сроки.

Зачем.

Зачем ехать к ней, если ты якобы хотел помириться со мной? Говорят, она его шантажировала.

Говорят, он просто хотел уйти.

Говорят, он ее нечаянно оттолкнул.

Ну да.

Как обычно и бывает.

Только вот есть один факт, который не дает мне проглотить даже крошку жалости.

Они были вместе.

Прямо перед этим.

И меня от этого будто изнутри обдает холодом.

Потому что это значит, что весь тот ужин, весь этот спектакль, весь этот его вид «я стараюсь, Алла, я дома, я рядом» – это было ложью.

Или полуложью.

А полуложь, если честно, иногда даже хуже. Меня за нос водили, как дурнушку.

Человек вроде бы и не соврал напрямую, но сделал все, чтобы ты сидела и верила в одно, пока он уже жил совсем другое.

Мне очень больно было от этого осознания.

Очень.

Даже спустя месяц.

Потому что измена – это одно.

А вот сидеть напротив жены, кормить ее ужином, смотреть ей в лицо, а потом ехать спать с другой – это уже не просто измена.

Это какое-то отдельное, мерзкое предательство, от которого потом годами не отмыться.

– Умываться! – приказал Руслан вдруг, будто специально выдернул меня из мыслей. – И поедем!

Я моргнула.

Подняла на него глаза.

Кивнула.

– Да. Давай.

Я встала из-за стола и пошла в ванную. По пути поймала себя на том, что иду как будто по чужой квартире. Хотя все свое.

Все знакомое. Но за этот месяц дом стал другим.

Я включила свет, посмотрела на себя в зеркало и замерла. Выглядела я, если честно, обычно. Даже выспалась. Лицо не серое. Под глазами не так темно. Волосы чистые.

Я собрала их в хвостик, затянула резинку, поправила пряди у висков и долго смотрела на себя.

Снаружи – нормальная. Собранная. Даже приличная.

Хоть сейчас в суд. Хоть сейчас на работу. Хоть сейчас кому угодно в глаза смотри. А внутри – кошки скребут.

Я глубоко вдохнула.

Провела ладонью по щеке.

И поняла только одно.

Сегодня я поставлю в этой истории точку.

Не я даже.

Жизнь уже поставила.

Мне останется только посмотреть на нее и признать, что назад дороги больше нет.