Текст книги "После измены. Сохрани наш брак (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 48

Алла

Я смотрю на него несколько секунд.

– Меня муж достал, – произносит глухо, глядя куда-то в стену. – Я хотела, чтобы он увидел… что все. Что я не планирую мириться с таким козлом, как он. После его измены мне тяжело с ним контактировать. Очень… Это убивает отношения, доверие, все. Даже уважение напрочь стирает. И хоть я понимаю, что вероятность сохранить семью еще есть… примерно пять процентов. И мы могли бы постараться, из кожи вон вылезти, но…. я не знаю. Пока я точно не готова идти с ним на примирение, у меня как-то все внутри слишком… болит еще в общем.

У меня внутри все неприятно сжимается.

Пять процентов.

Какую точную оценку я дала.

Я не стала скрывать. Рассказала ему в целом что и как, кого и как. Не вижу смысла скрывать, тем более, ну как, о своих моментах он был со мной откровенен.

Потом я прошлась, собрала волосы, надела сверху костюм… и…

Меня на мгновеное вдруг пробивает это унизительное «мы еще могли бы постараться».

Это идиотское желание сохранить то, что уже один раз все… просто потому, что страшно признать: назад не собрать.

Я медленно киваю.

– Но не будем о грустном, – говорю я уже тише, больше себе, чем ей.

Великий и внимательнейший слушатель поджимает губы в короткой, понимающей улыбке.

– Не будем, – соглашается Павлин.

– Ага. – Выдаю я короткое.

– Как ты думаешь, зачем? Мотивы убийцы? – он переводит тему.

Я тоже смотрю туда, куда он.

На комнату. На детали. На следы.

На то, что уже успело рассказать больше, чем люди.

И отвечаю, не отрывая взгляда:

– Не знаю. Всякое может быть. Люди убивают по разным причинам. Особенно тех людей, которые им не угодны.

– Особенно тех, кто знает их пороки и слабости.

– Это точно. Мы не любим тех, кто на знает.

Мы медленно ходили по дому, и чем дольше я здесь находилась, тем сильнее меня накрывало этим странным ощущением.

Дом был большой, работы валом.

Снаружи – красивая картинка. Высокий забор, аккуратный двор, дорожки, подсветка, терраса, все как у людей, которые любят, чтобы на них смотрели с завистью.

А внутри… внутри было пусто. Не в смысле мебели. Мебели как раз хватало. Дорогой диван, тяжелые шторы, деревянные полки, камин, кухня как с картинки, лестница на второй этаж, картины, книги, декор, какие-то статуэтки, рамки, свечи. Все на месте. Все красиво. Но у таких домов всегда есть одна особенность – они либо как клетка, либоо как уютное гнездышко.

Этот был как выставочный образец из пластмассы.

Как будто здесь не жили, а играли в хорошую жизнь. И от этого у меня внутри опять неприятно дернулось.

Слишком уж часто за красивыми фасадами оказывалась такая гниль, что потом отмываться приходилось месяцами.

И не только от крови, в данном случае.

Мы шли из комнаты в комнату, уже не спеша.

Первый ажиотаж прошел, ребята работали по своим точкам, кто-то фотографировал, кто-то снимал мелочи, кто-то перепроверял, а мы с Завьяловым, как два самых умных идиота, снова кружили по этому дому, будто сам дом сейчас возьмет и признается сразу во всем, чтобы мы не тратили время.

Я трогала взглядом детали, привычно отмечала несостыковки, а он шел рядом, иногда молчал, иногда что-то комментировал.

И вот это было, пожалуй, самым странным за весь день – мне с ним было легко молчать.

Не надо было заполнять паузы.

И это после Андрея вообще ощущалось как что-то из области фантастики. Потому что дома у нас давно уже даже тишина была не тишиной, а каким-то тупейшим раздражением.

Каждый молчит, но внутри у обоих уже скандал. Рвать и метать охото.

– Любишь такие дома? – спросил он вдруг, остановившись у полки с дурацкой фарфоровой птицей.

– Ненавижу, – честно ответила я.

– Даже так?

– Угу. Они все одинаковые. Красивые, дорогие, правильные тут такие типо живут, аристократы. А потом открываешь дверь спальни или кухни – и там либо изменены, либо кредиты, либо еще хлеще, все вместе, скандал на скандале и куча незаконного.

Он тихо ухмыльнулся, глянул на меня искоса и пошел дальше.

– Очень жизнеутверждающе.

– Я стараюсь.

Мы прошли в гостиную, потом в кабинет, потом на кухню.

Я машинально заглядывала в ящики, отмечала, что лежит не там, где должно, где что-то трогали, где что-то пытались вернуть на место слишком быстро.

Завьялов тоже не стоял столбом. И вот это меня снова царапнуло. Он не изображал большого начальника. Не ходил с важным лицом, не тыкал пальцем в очевидное, не мешался под ногами.

Он реально смотрел. Думал. Замечал. И чем дольше я это видела, тем сильнее меня это бесило.

Потому что мне нравилось. А мне не надо, чтобы нравилось.

– У тебя вообще есть жизнь вне работы? – спросила я, пока мы поднимались снова на второй этаж.

– Смотря что считать жизнью.

– Ну не знаю. Людей. Увлечения. Что-то, кроме твоей любимой привычки бесить женщин.

– Рыбалка.

Я даже остановилась на ступеньке и обернулась.

– Что?

– Рыбалка, – повторил он уже с усмешкой. – Что тебя так удивило?

– Все. Абсолютно все. Ты и рыбалка вообще не стыкуетесь.

– Почему?

– Потому что ты похож на человека, который пьет дорогой кофе, смотрит на всех сверху вниз и читает нравоучения.

– А я еще, оказывается, зимой люблю сидеть на льду с термосом и материться, когда не клюет.

Я уставилась на него и, против воли, рассмеялась.

– Нет, ну это вообще прекрасно. Гроза отделов и такой… с удочкой?

– И с буром, – спокойно добавил он.

– Господи.

– Что?

– Я сейчас тебя вообще перестану воспринимать всерьез.

– Поздно. Ты и так уже давно меня не воспринимаешь как положено.

– Сам виноват.

Глава 49

Алла

Он усмехнулся, пропуская меня вперед в спальню, и я сделала шаг вперед.

– Люблю зимой, – продолжил он, пока я осматривала тумбу у кровати. – Там голова хорошо встает на место. Тишина, мороз, никого вокруг. Только ты, лед, термос, сигареты. И если повезет, окунь.

– Романтик, мать твою. – ухмыляюсь я.

– Не без этого.

– А летом?

– Летом тоже можно, но зимой лучше.

– Почему?

– Потому что зимой никто над ухом не жужжит. Комарья нет.

Я подняла на него взгляд и фыркнула.

– А вот это уже очень похоже на тебя. Мисстер-бука.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Я знаю.

Я отошла к окну, провела пальцем по подоконнику, глянула на двор, на темные кусты, на подсветку у дорожки. И сама не заметила, как вопрос, который вертелся у меня с тех пор, как он сел рядом со мной в машине, сам вылез наружу.

– Почему ты не женат?

Он не дернулся. Даже не удивился. Только на секунду задержал взгляд на моем лице.

Не усмехнулся. Не начал юлить. И вот это, наверное, задело сильнее всего.

Потому что после Андрея я уже отвыкла от прямых ответов. Там все давно было через раздражение, через уход от темы, через «ты опять начинаешь».

– Потому что понял, что такой сухарь, как я, не может уделять женщине внимания, – ответил Павлин спокойно.

Я замерла у окна, все еще держа руку на подоконнике.

Он подошел ближе, но не вплотную.

Встал так, чтобы видеть и меня, и комнату.

– Она постоянно говорила, что недолюблена. Что я весь в работе. Что ничего для меня не значит. Сначала я спорил. Потом злился. Потом пытался что-то менять. Потом снова срывался в работу. А потом… – он чуть повел плечом. – Знаешь, в какой-то момент, спустя несколько лет таких разговоров, мне надоело. Я понял, что уже правда не люблю ее. И самое милосердное, что мог сделать, – сказать прямо. Да, работу выбираю. Да, не вывожу это все. Да, так будет честнее.

Я смотрела на него и молчала.

Потому что в горле вдруг стало сухо.

Потому что каждое его слово звучало слишком знакомо.

Потому что Андрей говорил мне почти то же самое. Суть… суть была один в один.

Работа. Устали. Не вывозим. Не слышим.

Ты все время чем-то недовольна. Ты все время чего-то хочешь. Ты все время требуешь.

– Страдал? – спросила я тише, чем хотела.

– Когда развелись? Конечно, – ответил он честно. – Все-таки много лет вместе. Привычка. Быт. История. Люди не расходятся после долгой жизни и не пляшут сразу от счастья. Это больно. Даже если сам уходишь. Но ничего. Все, что не ломает, делает тебя злее.

– И лучше? – криво усмехнулась я.

– Нет. Лучше – это уже для журналов. Нормально выживать хотя бы.

Я невольно усмехнулась.

Вот тут да.

Вот это было честно.

Я отвернулась к комоду, открыла верхний ящик, переложила пару бумаг, закрыла, перешла к следующему.

Руки работали сами, а в голове уже вовсю шумело.

Потому что я слушала его и понимала, как это похоже на меня. На нас с Андреем.

На все эти бесконечные разговоры, в которых я то орала, то молчала, то пыталась достучаться, то хлопала дверью, а в ответ слышала почти то же самое.

Работа. Устал. Некогда. Не начинай. Ты опять драматизируешь. Ты все усложняешь. Ты не понимаешь, как мне тяжело.

И вот стоял вопрос, от которого у меня самой уже давно дергался глаз.

А виноваты ли мы? Люди, которые отдали себя работе?

Наверное, отчасти да.

Наверное, да, если ты живешь так, что дома от тебя только куртка на стуле и раздражение на кухне.

Наверное, да, если человек рядом месяцами чувствует себя мебелью.

Но вот что меня всегда бесило – нас в этом выставляли чудовищами. Будто мы сознательно не любим.

Будто мы специально выбираем не семью, а папки, трупы, отчеты, допросы, бессонные ночи, вызовы и грязь.

Будто нам это в кайф. Будто мы не возвращаемся домой выжатые, пустые, злые, с квадратной головой и одной мыслью – хоть бы никто не трогал пять минут.

И в какой-то момент тебя уже просто начинают судить. Не пытаться понять. Не говорить. Не разбираться. А именно судить.

И ты, как идиот, еще пытаешься оправдаться. За то, что пашешь. За то, что держишься. За то, что у тебя внутри давно уже не осталось лишнего ресурса.

– О чем задумалась? – спросил Завьялов, заметив, что я уже минуту держу в руках одну и ту же папку.

– О том, что мы, наверное, не подарок, – честно ответила я.

– Это мягко сказано.

– Но и не исчадия ада.

– Это уже зависит от дня недели. У женщин еще и от дня меяца.

– От человека рядом, – буркнула я. – дурак блин.

Он посмотрел на меня внимательно. Дольше, чем обычно. И я сразу отвела взгляд, потому что вот этого мне сейчас точно не надо было. Слишком уж близко он подошел к той теме, которую я вообще не собиралась разворачивать вслух.

Я подошла к камину. Обычный декоративный камин. Внутри уже давно остывшая зола, пара черных углей, остатки бумаги.

На автомате присела, натянула перчатку плотнее и аккуратно пошевелила содержимое кочергой, которая стояла рядом.

Что-то шуршнуло. Маленькое. Я нахмурилась, присела ниже, взяла пинцет из набора и вытащила обгоревший кусок.

– Так, – пробормотала я.

– Что там? – сразу подошел он.

У меня в пальцах оказался кусок записки. Половина. Обугленная по краю, но часть текста еще можно было разобрать. Несколько слов. Обрывок фразы. Остальное сожжено.

Я перевела взгляд обратно в камин и заметила еще один клочок, уже почти в пепел. Не читаемый.

– Интересно, – тихо сказала я.

– Записка? – спросил он, наклоняясь ко мне ближе.

– Половина. Вторая, похоже, ушла в камин окончательно. Или почти.

Я аккуратно развернула обгоревший край, щурясь.

– Ну да. Банально, конечно.

– Думаешь, отвлекающий маневр? – тут же спросил он.

Я выпрямилась, все еще держа обрывок в пинцете.

– Хм… – протянула я, глядя на бумагу. – Может быть. Слишком уж красиво лежит. Слишком уж напрашивается. А я не люблю, когда мне так старательно машут перед носом уликой.

– Значит, тоже не веришь.

– Я верю только в то, что люди любят изображать умнее, чем есть. А иногда, наоборот, специально делают слишком тупо, чтобы мы начали искать второй слой там, где его нет.

– И что хуже?

– Когда попадаешься.

Он усмехнулся.

– Это было почти философски.

– Не привыкай.

Я еще раз оглядела камин, полку над ним, рамки, подсвечники, книги, вазу с сухими ветками, которые уже хотелось выбросить чисто из вредности. Взгляд зацепился за книжный ряд. Слишком плотный. Слишком ровный. Я шагнула ближе, провела пальцами по корешкам, один чуть сдвинулся не так, как остальные.

– Алла, – позвал меня Завьялов от двери. – Спустись на первый.

– Иду, – отозвалась я, но все-таки сначала надавила на ряд книг.

Щелчок.

Я замерла.

– Ох ты ж…

– Что у тебя? – сразу вернулся он.

За книгами открылся маленький потайной шкафчик. Узкий. Неглубокий. Аккуратный. И пустой…

Я медленно выдохнула и уставилась внутрь.

– Надо же, – пробормотала я. – Вот это уже интереснее.

Завьялов встал рядом, глянул внутрь, потом на меня.

– Пусто.

– Вижу, что не икра с шампанским, – буркнула я, но внутри уже все собралось. – Надо ребятам сказать. Как так пропустили? Тут, может, еще полдома с сюрпризами.

– Или уже не полдома, – заметил он.

– Спасибо, умеешь подбодрить.

Я окликнула одного из наших, коротко велела все пересмотреть по первому этажу и по кабинету, особенно стены, панели, книжные полки, лестницу и все, что кажется «слишком красивым».

Парень тут же подобрался, закивал и побежал звать остальных. А я наконец спустилась вниз, туда, куда меня звал Завьялов.

Он стоял у лестницы, ждал.

– Тебя подвести?

Я поправила сумку на плече, кивнула ребятам, которые уже начали шуршать по новой, и ответила привычно, на автомате, как будто хотела сразу выставить дистанцию обратно.

– Нет, спасибо, товарищ Завьялов…

Он приподнял бровь.

– Почему не зовешь меня по имени?

Я даже на секунду зависла. Посмотрела на него и, не придумав ничего умнее, спросила в лоб:

– А как мне тебя звать?

– Хотя бы просто Руслан.

Глава 50

Алла

Домой я ехала уже из отдела. Поздно. Устала так, что даже музыка раздражала, и я выключила ее через минуту.

В машине стояла тишина, только мотор урчал и город мелькал за окном. И чем ближе был дом, тем яснее становилось одно… пора заканчивать этот цирк.

Как бы меня ни качало в последние дни, как бы ни цепляли чужие взгляды, разговоры, это странное ощущение, что я еще могу нравиться, могу заинтересовать, могу вызывать у мужчины не только рабочий интерес, но и что-то другое… нет. Хватит.

С Завьяловым ничего хорошего не выйдет. Ни для меня, ни для него.

Да и не в нем дело, если уж честно. Дело во мне. Этот его последний вопрос добил и заставил задумать, что зря это все. Эти откровения тоже зря.

Я в какой-то момент слишком сильно поплыла на фоне своей семейной дыры, на фоне злости, обиды, одиночества.

И вместо того чтобы честно пережить все это, вдруг решила, что можно отвлечься красивым прокурором с наглой улыбкой и внимательными глазами.

Какая же глупость. Прямо таки детская наивность.

Я зло усмехнулась сама себе.

– Вот до чего дошла, Алла.

Взрослая баба, половину жизни ковыряешься в чужих мотивах, видишь людей насквозь, а сама ведешься на элементарное.

Муж изменил, дома пусто, в голове каша, и тут появляется мужик, который не тупой, не скучный, еще и смотрит так, будто ему правда интересно, что у тебя в голове. Конечно, поплывешь. Любая бы поплыла.

Но это не повод устраивать из своей жизни дешевую мелодраму. Мне и без того хватало проблем. Работа, дом, Андрей, эта затянувшаяся пауза между нами, от которой уже мутило. И сейчас, пока я ехала по ночному городу, вдруг очень четко поняла, что либо я собираю себя обратно, либо меня просто размажет.

Потом будет откат… всегда есть.

Сначала эйфория от принятых решений…

Но!

У всего есть цена. И у моего “счастья” сейчас тоже.

Во дворе я посидела в машине еще пару минут. Не хотелось выходить. Не хотелось заходить в квартиру, где опять никого нет. Но и сидеть в темноте тоже смысла не было.

Поднялась домой, открыла дверь и сразу поняла, что Андрея опять нет. Даже не по вещам. Это уже ощущалось с порога. Дом встречал пустотой, темнотой.

Ок.

– Ясно.

Скинула туфли, бросила сумку на стул, прошла в кухню, открыла холодильник, закрыла обратно. Есть не хотелось. Хотелось одного – чтобы он был дома.

Странное вдруг проснулось желание.

Но я готова… я наконец сказала бы все, что накопилось.

Потому что, как ни странно, я уже дошла до той точки, где была готова говорить. Может быть, даже готова была попытаться понять, есть ли у нас вообще хоть какой-то шанс. Не большой… но хоть какой-то.

А его снова не было. И вот это било сильнее всего.

Когда ты уже созрела на разговор, а второй человек будто специально исчезает, это уже не случайность.

Это уже как его ответ.

Пару денечков на диванчике бока поотлеживал и все? Настсоебало?

Я медленно прошла в спальню, села на край кровати и посмотрела на телефон. Ни звонка. Ни сообщения. Ничего.

И внутри опять поднялось это мерзкое ощущение – не злость даже, а какая-то тупая тоска. Такая, от которой хочется лечь лицом в подушку и никого не видеть.

Я ведь, наверное, и правда могла бы его простить. Не сейчас, не сразу, не с разбега. Но в теории… думаю смогла. Ес

Если бы показал, что ему не все равно.

Чертов Беркевич.

А он как будто специально оставлял меня одну вариться во всем этом. И от этого становилось особенно обидно. Не за брак даже. За себя.

Телефон снова оказался в руках. Я зачем-то открыла тот самый сайт знакомств, на который полезла назло самой себе, назло Андрею, назло этой жизни. Посмотрела на экран, на эти дурацкие переписки, на чужие лица, и меня передернуло.

Что я вообще там делала? Кого пыталась из себя строить? Женщину, которая сейчас пойдет во все тяжкие? Которая тоже может жить легко, гулять, флиртовать, менять мужиков как перчатки?

Да не могу я так.

Ну… и не потому что святая. Просто не мое. Мне не становится легче от чужих комплиментов, когда внутри все развалилось.

Я не умею лечить одно другим, как бы не пыталась с этим клубом и переписсочками.

Это только со стороны выглядит красиво: мол, предал муж – пойду, найду себе нового. А по факту ты просто сидишь ночью на кровати, смотришь в экран и понимаешь, что тебе не мужик нужен.

Тебе нужен покой в голове и уважение к себе.

Я удалила аккаунт без колебаний. Сразу. Подтвердила, закрыла приложение и отбросила телефон в сторону.

Все. Наигралась. И с этим тоже пора заканчивать.

И с Завьяловым – тем более.

Потому что там тоже уже начиналась какая-то скользкая дорожка. Пока еще ничего не произошло, но я же не дура. Я видела, как смотрю на него. Видела, как ловлю себя на мысли о нем. Видела, как внутри что-то шевелится, когда он рядом.

И от этого мне стало даже не стыдно.. а неприятно. Потому что я была не свободной женщиной, которая встретила интересного мужчину. Я была женой, которая зависла в своем браке между обидой и надеждой. А такие истории никогда не заканчиваются счастливым концом.

В итоге у меня просто будет с руинах и старое и новое… и в довесок разбитое сердце.

Я легла, уткнулась в подушку, потом перевернулась на спину и уставилась в потолок. В голове полезли совсем другие мысли.

Про дочку. Про внучку. Они скоро должны были вернуться с отдыха, и вдруг мне до боли захотелось их увидеть. Забрать внучку к себе, повозиться с ней, послушать ее болтовню, накормить, уложить, просто побыть рядом.

Последние недели я совсем выпала из семьи. Часто раньше помогала, а сейчас я даже не заметила, как сама от них отдалилась. Нет. Так не пойдет. Надо собираться. Надо возвращаться в свою жизнь, а не болтаться между прокурором, изменщиком-мужем.

Качелям скажем – НЕТ!

Я повернула голову на пустую половину кровати и сжала челюсть. Андрей даже не вспоминал про них.. про нашу семью не только в формате нас сдвоих.

Про меня ладно. Мы взрослые. Мы можем злиться, молчать, ломать друг друга. Но когда мужчина выпадает не только из брака, а вообще из семьи, из дочери, из внучки, из дома… это уже вообще не прикол.

И сколько бы я ни пыталась оправдать его усталостью, кризисом, работой, возрастом, всем этим мужским бредом, суть не менялась. Он ушел.

Пока еще не официально, но ушел.

Просто сделал это трусливо, кусками.

На часах было почти три ночи. Я посмотрела на экран, потом снова на дверь спальни, будто он вот-вот зайдет. Не зашел. Я усмехнулась, натянула на себя плед и закрыла глаза.

– Все, что не делается, все к лучшему, – пробормотала я в темноту и сама же мысленно фыркнула.

Дурацкая фраза. Но сейчас мне надо было хоть за что-то зацепиться.

Я включила какую-то мелодраму для фона, отвернулась к стене и наконец заставила себя не думать о нем.

Ни об Андрее. Ни о Завьялове. Ни о том, что будет дальше.

Завтра новый день. Работа. Дело. Отдел.

И пора уже прекращать весь этот бардак.

Глава 51

Алла

Утром я приехала в отдел раньше всех. Специально.

Не потому что у меня вдруг проснулась дисциплина образцового сотрудника, а потому что мне надо было собрать себя в кучу до того, как в коридоре снова мелькнет высокий силуэт в дорогом пальто и с этой его понимающей ухмылкой, от которой у меня в последние дни в голове начинался бардак.

Я поднялась на свой этаж, кивнула дежурному, открыла кабинет и сразу включилась в работу.

Папки, протоколы, распечатки, фото с места, опросы соседей, схема дома, тайник за книгами, записка, которую мы нашли.

Все лежало передо мной, и я с жадностью вцепилась в это дело, потому что оно хотя было….

Оно не просто так на моем пути появилось. Для чего-то уж точно. И наверняка, чтобы меня отвлечь, а не чтобы я перед Русланом задом вертела.

А вот тут…

Улики не флиртуют. Бумаги не смотрят тебе в глаза. Протокол не заставляет вспоминать чужие слова, чужую ухмылку и этот дурацкий вопрос про имя.

Только про запятушки напоминает, черт его дери.

Я поймала себя на этой мысли и зло захлопнула папку.

Все.

Хватит.

Вчера я все для себя решила. Никаких игр. Никаких полунамеков. Никаких лишних разговоров.

Руслан Завьялов – проверяющий прокурор.

Я – сотрудник отдела.

На этом все.

Так должно было быть с самого начала. И если я сама сейчас не поставлю между нами точку на этом этапе, потом же сама и буду разгребать.

К девяти отдел уже зашумел. Пошли ребята, заскрипели двери, кто-то притащил кофе, кто-то ругался на принтер, у следаков началась обычная утренняя возня. Сейчас начнется беготня на перкур.

Я уже сидела за столом с распущенными по листам заметками и делала вид, что меня в принципе не существует нигде, кроме материалов дела.

Когда в дверях кабинета мелькнул он, я даже не сразу подняла голову.

Хотя, конечно, почувствовала.

Еще до того, как увидела.

– Доброе утро, товарищ Беркевич, – протянул он с той самой интонацией, где на поверхности вежливость, а под ней издевка.

Тоже решил меня по имени не звать?

Клоун.

Я подняла глаза, встретилась с ним взглядом и намеренно выдержала паузу.

– Доброе утро, Руслан Валерьевич, – ответила я сухо и тут же опустила взгляд в бумаги.

Без улыбки и без вчерашней легкости.

Но Руслан не ушел.

Остался стоять у стола, сунув руки в карманы, и я буквально кожей ощущала, как он рассматривает меня.

Не как прокурор материалы, а как мужчина женщину, которая вдруг решила захлопнуть дверь у него перед носом.

Стеклянную дверь.

– Уже работаете? – спросил он.

– Представьте себе, – отрезала я, делая пометку в протоколе. – У нас здесь так принято.

Он усмехнулся.

– Я, видимо, чем-то провинился, – наконец выдал он. – У вас сегодня настроение особенно гостеприимное.

Я подняла голову снова и посмотрела прямо.

– У меня рабочее настроение, Руслан Валерьевич. Рекомендую и вам его придерживаться. Если будет необходимо все бумаги и новости передам позже, как только закончу. Сможете проверить их.

Вот тсейчась он уже не усмехнулся.

На лице ничего не дрогнуло, но глаза стали другими.

Он понял.

Не дурак.

Слишком не дурак.

– Принял, – коротко кивнул он. – Тогда поработаем.

Он развернулся, но через пару шагов остановился, снова посмотрел на меня через плечо и добавил уже без шуток:

– Записку поедем поднимать по линии контактов. Через двадцать минут будьте готовы.

– Буду, – ответила я и даже не пошевелилась.

ЧЕРТ.

Он вышел, а я еще несколько секунд сидела, глядя в одну точку.

Внутри неприятно сжалось, и меня это разозлило еще сильнее.

Ну вот и прекрасно.

Значит, заметил.

Значит, понял.

Значит, дальше будет держать дистанцию сам.

И так правильно.

Так надо.

Я повторила это себе несколько раз, взяла телефон, хотела убрать его в ящик стола, чтобы не отвлекал, но экран вдруг вспыхнул входящим вызовом.

На дисплее высветилось…

Андрей.