Текст книги "После измены. Сохрани наш брак (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 52

Алла

День был бешеный.

Я вышла из отдела с таким ощущением, будто внутри у меня все стянулось в один тугой узел.

После звонка Андрея руки дрожали так, что я даже не сразу убрала телефон в сумку. Несколько секунд просто стояла в коридоре, смотрела в окно на серый двор, на машины, на людей в форме, которые куда-то шли, разговаривали, жили свой обычный день, а у меня в этот момент словно снова раскололось все, что я только утром пыталась собрать по кускам. Он позвонил. Сам.

Не написал сухое сообщение, не скинул дежурную фразу, не исчез, как делал это последние недели. Позвонил и сказал, что хочет поговорить. НОРМАЛЬНО МОЛ. Последний раз, если я захочу. И именно это слово – «нормально» – бесило.

Потому что, господи, нам и правда так не хватало простого человеческого разговора. Без этой гадкой войны. Без взаимных уколов. Без молчаливой злобы, которая уже въелась в стены нашего дома.

Я ехала в ресторан, куда он меня пригласил и все время думала только об одном: зачем я вообще согласилась?

Чтобы снова услышать ложь? Чтобы снова посмотреть в лицо человеку, которого люблю и одновременно не узнаю? Или потому что, как бы я ни старалась изображать из себя сильную и гордую, внутри меня до сих пор жила та женщина, которая двадцать лет была рядом с ним, просыпалась рядом с ним, ждала его с работы, ругалась с ним, мирилась, рожала от него, строила с ним дом, жизнь, семью, и просто взять и вычеркнуть это все одним росчерком злости у меня не получалось. Не могло получиться.

Слишком много прожито. Слишком много было за плечами.

И именно это прошлоое сейчас стояло между нами, как огромная гора, под которой нас обоих придавило.

Ресторан встретил меня полумраком, знакомым запахом вина, дерева, кофе и той странной тишиной, которая бывает в дорогих месстах7

Здесь никто не орал, не смеялся в голос, не стучал вилками да ине суетился.

Люди разговаривали негромко, музыка играла где-то далеко, и весь этот теплый приглушенный свет почему-то сразу полоснул по сердцу.

Потому что я слишком хорошо помнила это место. Помнила, как мы с Андреем приходили сюда еще пять лет назад, когда у нас были другие лица, другие разговоры, другие проблемы.

Когда нам казалось, что впереди целая жизнь и мы все в ней успеем. И свидания, и поездки, и спонтанность, и страсть, и отдых друг с другом, а не только рядом друг с другом просто как соседушки.

А потом жизнь пошла, как бульдозер. Работа. Быт. Дочка. Деньги. Родители. Болезни. Усталость.

И мы как-то незаметно для самих себя перестали быть мужчиной и женщиной, которые хотят друг друга удивлять, хотят сидеть вот так за столом, смотреть в глаза, держаться за руки. Мы стали людьми, которые вместе решают вопросы. Партнерами по быту. Партнерами по проблемам. Партнерами по выживанию.

И когда я увидела его за столиком у окна – в темной рубашке, с усталым лицом, с этой знакомой складкой между бровей, с руками, которые я знала наизусть, – у меня в груди так сильно дернуло, что на секунду я едва не развернулась и не ушла.

Потому что он был мне слишком знаком. И слишком чужой одновременно.

Андрей поднялся, когда я подошла.

Просто встал. Посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько всего, что мне пришлось сразу опустить глаза, иначе я бы расплакалась прямо у столика, как дура. Я села напротив, положила сумку рядом, взяла салфетку и начала машинально теребить ее в пальцах, складывать угол, разглаживать, снова мять. Он смотрел на мои руки. Потом на лицо. Потом отвел взгляд, будто ему самому было не легче. Официантка подошла почти сразу. Я заказала бокал красного вина, даже не открывая меню.

Андрей взял виски. Конечно. Все по-старому. И в этом «по-старому» тоже было что-то болезненное.

Словно мы оба сидели в декорациях нашей прежней жизни, только роли уже были сломаны, и никто не понимал, как их играть дальше. Несколько секунд мы молчали.

И это было не то бытовое молчание, к которому мы привыкли дома, когда каждый утыкается в свой телефон и делает вид, что не хочет скандала. Нет.

Это была тишина двух людей, которые слишком долго не говорили вслух то, что надо было сказать давно.

Я смотрела на него. На его щетину. На виски, где уже стало больше седины. На губы, которые сжались в тонкую линию.

На глаза, которые он сначала прятал, а потом все же заставил себя поднять на меня. И мне было так больно, что хотелось отвернуться к залу, смотреть на чужих людей, на бокалы, на лампы, на что угодно, лишь бы не видеть человека, который столько лет был моим домом, а теперь стал источником этой невыносимой боли.

– Спасибо, что приехала, – начал он наконец.

Я кивнула, потому что не смогла бы сейчас ответить нормально. Если бы открыла рот, сразу бы сорвалась или в слезы, или в злость.

Он провел ладонью по лицу, потер подбородок и посмотрел на меня так, будто подбирал слова, которые не разрушат нас окончательно. А потом сказал очень просто:

– Я не знаю, как это правильно начать, Алла. Поэтому скажу прямо. Я был неправ.

Я вскинула на него глаза. И вот это простое «я был неправ» ударило сильнее, чем любые оправдания, любые красивые речи, любые обещания.

Потому что в нем не было ни одного «но». Не было «ты тоже». Не было «мы оба». Не было «так вышло».

Только признание. Только его вина, сказанная вслух.

– Во всем, – продолжил он, глядя прямо на меня. – В этом чертовом предложении открытого брака. В том, как я это подал. В том, что вообще допустил это в своей голове. В том, что довел нас до такого. Я не прошу тебя сейчас сделать вид, что ты меня поняла, простила и мы сейчас отсюда поедем домой как нормальная семья. Я не идиот. Я понимаю, что после такого… – он осекся, сглотнул, посмотрел в сторону. – Я понимаю, что ты можешь меня вообще больше никогда не простить. Но я жалею... И чем дальше у нас этот разлад, тем сильнее я хочу просто… уничтожить себя за эту ошибку.

Глава 53

Алла

Я молчала. Просто смотрела на него. Потом перевела взгляд в зал, на людей за соседними столами, на официантку, которая несла кому-то десерт, на пару у окна, которая смеялась о чем-то своем, и в этот момент меня вдруг пронзила дикая обида.

Почему у них все так легко? Почему они сидят, смеются, касаются друг друга руками, а я сижу напротив своего мужа и думаю только о том, что мне хочется либо схватить его за руку и плакать, либо встать и уйти, пока меня не разорвало?

Я вернула взгляд к Андрею и очень тихо спросила:

– О чем именно ты жалеешь? О том, что предложил? О том, что признался? Или о том, что вообще все это начал?

Он не отвел глаза. И за это я была ему благодарна. Потому что если бы он сейчас хотя бы на секунду попытался выкрутиться, я бы встала и ушла.

– О том, что перестал быть тебе мужем раньше, чем следовало.

У меня все внутри оборвалось. Господи.

Я смотрела на него и понимала, что он сейчас говорит то, чего я сама боялась признать. Что это не случилось за один день. Не в тот вечер. Не в тот разговор. Не в тот момент, когда он выдал мне свое мерзкое «предложение».

Это началось раньше. Намного раньше. Когда он стал позже возвращаться домой. Когда я перестала спрашивать, почему? Когда я сама приносила работу в дом, как бывает у многих и у Павлина было в том числе.

Когда мы перестали садиться за один стол без телефонов. Когда я знала его расписание, но не знала, что у него в голове.

Когда мы были рядом, но уже не вместе.

– Это не произошло в один день, Алла, – продолжил он, будто читая мои мысли. – Не было такого, что утром я проснулся и решил разрушить семью. Мы просто… перестали замечать, что с нами происходит. Работа. Дом. Дочка. Потом внучка. Заботы. Усталость. Ты в своем ритме, я в своем. И в какой-то момент мы перестали быть мужем и женой. Стали партнерами по жизни. Надежными. Сильными. Удобными. Но не мужчиной и женщиной. И я, как последний дурак, решил, что это нормально. Что так у всех. Что после двадцати лет брака уже не бывает иначе. Что свидания, интерес, желание друг друга – это все для молодых, а у нас уже просто бытовуха.

Я закрыла глаза. Потому что он был прав.

Черт бы его побрал, но он был прав. И от этого было еще хуже. Потому что если бы виноват был только он, если бы все было черно-белым, мне было бы проще.

Ненавидеть легче, когда второй человек – просто подлец.

А когда ты сидишь и понимаешь, что да, он предал, да, он ошибся, да, он сделал больно, но еще ты видишь, как вы оба годами сами отдалялись, сами откладывали друг друга на потом, сами перестали беречь то, что когда-то казалось несокрушимым, – вот это уже не злость.

Это боль другого уровня. Та, от которой не помогает ни крик, ни гордость.

– Мы столько лет были вместе рука об руку, – произнес он уже тише. – Через все проходили. Помнишь ту первую съемную квартиру? Зимой из окна дуло так, что ты запихивала в щели полотенце и орала, что убьешь хозяина.

Я невольно дернула губами. Почти улыбнулась.

Почти.

– Помню.

– А как в Анапе у нас на второй день сперли сумку с документами, и ты на пляже ругалась так, помню била меня полотенцем, что люди оборачивались?

– Я не ругалась на весь пляж.

– Алла, ты тогда прокляла половину побережья.

Я опустила глаза. Передо мной стоял бокал с вином, тонкая ножка, рубиновый цвет, дрожащие блики от лампы, а в голове уже всплывали картинки.

Мы молодые. Загорелые. Он в шортах, с этой дурацкой улыбкой. Я в мокром платье, злая, смешная.

Потом Турция, когда дочка уже подросла. Мое синее платье. Его рука на моей спине.

Мы на балконе, пьем вино ночью и шепчемся, чтобы не разбудить ребенка. Потом дача у его родителей. Потом мои командировки. Потом как он ждал меня после поздних смен.

Потом как мы лежали в одной кровати и могли полночи болтать о всякой ерунде. И в какой момент это все исчезло?

В какой?

Когда мы в последний раз вот так смотрели друг другу в глаза не потому, что ссоримся, а потому, что просто хотим смотреть?

– Мы сами забыли, что такое свидание, – продолжил Андрей, – Мы все время что-то решали. Что купить. Кого отвезти. Кому помочь. Где взять. Как закрыть. Кто заберет внучку. Кто купит лекарства. Кто поедет к твоей маме. Кто позвонит Кате. Кто оплатит. Кто задержится на работе. Мы жили от задачи к задаче. И в какой-то момент я… – он замолчал, посмотрел на свой стакан, потом снова на меня. – Я перестал бороться за нас. Просто решил, что и так сойдет и что мы уже никуда не денемся. И вот это была моя самая большая ошибка.

Я взяла бокал и сделала глоток вина. ННадо было чем-то занять руки, рот, себя, иначе я бы разрыдалась.

Вино было терпким, чуть кислым, и это даже помогло.

Я поставила бокал обратно и наконец сказала то, что сидело во мне все это время:

– Я пока не готова тебя простить.

Он кивнул сразу. Ни секунды не спорил.

– Я смотрю на тебя, – продолжила я, и голос у меня дрожал, как бы я ни старалась держаться, – и у меня внутри все переворачивается. Я все это вижу. Понимаешь? Я представляю. Представляю тебя. Ее… Ваши разговоры. Ваши взгляды. И меня это просто разрывает. Это не обида, Андрей. Не бытовая ссора. Не женское «ты меня расстроил». Это ощущение, что меня выдернули из моей собственной жизни. Я в какой-то момент вообще перестала понимать, кто ты. И кто я рядом с тобой…. тоже.

Он слушал молча, только смотрел.

И, господи, почему мы не могли вот так раньше? Почему для того, чтобы наконец заговорить по-человечески, надо было сначала довести все до такого трындеца?

– Но и делать вид, что ты мне чужой, что мне все равно, я тоже не могу, – сказала я уже тише, и вот тут мне действительно захотелось заплакать.

Настолько, что я отвернулась в зал и несколько секунд смотрела на чужих людей, лишь бы собраться.

– Не могу, Андрей. Не получается. Слишком много лет. Слишком много всего было. Я не могу просто посмотреть на тебя и сказать себе: все, это чужой мужчина, мне плевать. Не плевать. И это, наверное, самое ужасное во всем.

Он опустил взгляд, потом снова поднял его на меня.

– Алла…

– Не перебивай, – остановила я его шепотом. – Я не говорю, что завтра у нас все станет, как раньше. Не станет, Беркевич. И не надо сейчас строить иллюзии, что мы вот поговорили, попили вина и семья спасена. Нет. Но… – я снова сжала салфетку, разгладила ее пальцами, посмотрела нна свечу на столе, на свое отражение в бокале. – Но, может быть, мы хотя бы можем попробовать начать говорить друг с другом нормально. Не как враги и не как два чужих человека в одной квартире. Мы хотя бы заслужили уважение друг к другу. Так давай будем хоть уважать.

Он смотрел на меня так, что мне снова пришлось отвернуться. Потому что в его глазах было слишком много.

Боль. Стыд. Вина.

И то самое страшное мужское понимание, которое приходит поздно.

– Это разумное решение, – произнес он очень тихо. – Наверное, единственное, которое у нас сейчас вообще есть.

Я криво усмехнулась. Ага.

– Дела у нас и правда плохи. Вернуть нашу семью, сохранить наш брак и правда практически невозможно, но… если есть хоть 1 процент, может стоит попробовать.

Он вдруг коротко рассмеялся. И я тоже.

– Я не хочу рушить семью, Алла, – произнес он на выдохе.– И мне страшно от того, что я уже сам почти все разрушил.

Я посмотрела ему в глаза.

– Мне тоже страшно. И мне очень грустно. Потому что я тоже понимаю одну вещь. Какие бы там новые ощущения ни были, как бы ни казалось, что где-то ярче, свежее, интереснее, все равно рано или поздно все скатится. У всех. Вопрос не в том, чтобы вечно в страсти, блять, купаться. Так не бывает. Вопрос в том, что ты делаешь, когда… все.

Он кивнул. И в этом кивке было столько согласия, столько мужской горечи, что мне захотелось встать, подойти и прижаться лбом к его плечу, как раньше.

Не как к мужчине, который меня предал.

А как к человеку, с которым я прожила полжизни. Но я осталась сидеть. Потому что нельзя. Потому что пока нельзя.

Эта боль его измена еще стояла между нами, как стеклянная стена.

– Я могу попробовать, – выдохнула я наконец, глядя в бокал, а не на него. – Контактировать с тобой нормально. Это не прощение, Андрей. И не возвращение. И не обещание. не строй иллюзий только.

– Я знаю, – ответил Беркевич сразу. – Все понимаю.

Я подняла бровь.

Мы сидели еще долго.

Говорили о Кате. О внучке.

Не знаю, зачем это было все, зачем была боль и зачем сейчас попытка помириться.

Но я не смогла все напрочь перечеркнуть без шанса спасти.

Возможно я глупая женщина… время покажет.

Глава 54

Алла

Из ресторана мы вышли уже не чужими, но и не своими до конца. Вот в этом и была вся беда.

Андрей шел рядом молча, не лез ко мне, не хватал за руку, не пытался сыграть в заботливого мужа, который сейчас все исправит одним вечером.

И именно это почему-то действовало сильнее любых слов.

Сели в такси, потому что пили, он обошел с другой стороны, завел двигатель, и мы поехали домой вместе, как раньше.

Вот только это «как раньше» уже не работало так просто. Между нами сидел весь последний месяц. Его измена. Его предложение. Моя боль. Мое унижение. Моя злость.

И в то же время между нами сидели двадцать лет жизни. Катя. Первая квартира. Отпуска. Бессонные ночи. Родители. Болезни. Деньги. Ссоры. Смех. Внучка. Все это сразу.

Я смотрела в окно и ловила себя на том, что мне не хочется ни скандалить, ни молчать назло, ни устраивать допрос.

Хотелось одного – чтобы этот вечер не кончался новой словесстной перепалкой двух заебавшихся, по другому и не скажешь, людей.

В квартире нас встретила привычная тишина, но теперь она уже не резала так, как ночью.

Андрей первым снял обувь, отнес ключи на тумбу, повесил куртку и даже как-то растерянно обернулся на меня, словно сам не понимал, как себя вести дальше на этой своей территории, которая вдруг стала минным полем.

Я тоже стояла посреди прихожей с сумкой в руке и чувствовала странную неловкость.

Будто мы оба снова оказались в начале чего-то, хотя за плечами у нас была целая жизнь.

Я прошла в комнату, села на край дивана, провела ладонью по обивке и посмотрела на телевизор, который молчал черным экраном.

Андрей замер на пару секунд у двери, потом спросил тихо:

– Чай будешь?

Я подняла на него глаза и кивнула.

– Буду.

Он так же кивнул в ответ и ушел на кухню, а я осталась сидеть одна в полумраке гостиной и слушать, как он ставит чайник, как открывает шкафчики, как шуршит пакетами.

И от этих обычных бытовых звуков у меня в груди поднялось что-то такое, что я даже не сразу смогла назвать.

Может быть… тоска вперемешку с надеждой.

Андрей вернулся в комнату, подошел к дивану и замялся на секунду, потом сел не вплотную, оставив между нами небольшое расстояние.

Я сложила руки на коленях, потом снова взялась теребить край рукава и тут же одернула себя.

Он заметил. Конечно, заметил.

Андрей вообще всегда видел, когда я нервничала, даже если делал вид, что ничего не происходит.

– Я сейчас быстро схожу в магазин, – предложил он, посмотрев на меня. – Возьму что-нибудь к чаю. Нормальное ссладенькое. Не эти сухари, которые у нас валяются.

Я даже не сразу поняла, что улыбнулась.

– Примирительный набор?

– Типа того.

– Андрей…

– Я недолго.

Он встал раньше, чем я успела договорить, накинул куртку и вышел. А я осталась сидеть на диване и смотреть в одну точку. И вот тут меня пробрало.

Он пошел за вкусняшками, это… мило что ли? По-другому и не назовешь.

Вернулся он действительно быстро. С пакетом, из которого торчали коробка пирожных, печенье, какие-то конфеты и даже мой любимый рулет с маком, который я не покупала уже сто лет, потому что все время забывала зайти в тот дальний отдел.

Беркевич поставил пакет на стол, прошел на кухню, заварил чай и принес две большие кружки, как в старые времена, когда мы еще любили устраивать поздние домашние посиделки и спорить, какой фильм смотреть.

Я помогла ему разложить все по тарелкам, и эта бытовуха будто чуть-чуть сняла с нас напряжение.

Андрей открыл коробку с пирожными, посмотрел на меня и произнес с иронией:

– Если это не поможет спасти семью, то я не знаю, что вообще может.

Я фыркнула, взяла кружку и покачала головой.

– Не наглей.

– Я стараюсь.

– Плохо стараешься.

– Уже лучше, чем месяц назад.

И вот на этом мы оба вдруг замолчали. Потому что он был прав. Лучше. Гораздо лучше. Не достаточно, но лучше.

Я села с кружкой на диван, он сел рядом, чуть ближе, чем до этого, включил телевизор и начал листать фильмы.

Мы оба делали вид, будто выбираем что-то, а на самом деле просто тянули время, привыкая к тому, что сидим рядом с друг другом снова.

– Только не боевик, – сказала я.

– А что тогда?

– Что-нибудь поэмоциональней..

– Это как?

– Жопой об косяк, Беркевич. Драму давай, а то нам своей мало.

Он выбрал какой-то старый фильм, который мы когда-то уже смотрели, но ни он, ни я не признались, что помним это.

Сначала сидели прямо, каждый в своей половине дивана, потом я поджала ноги под себя, поставила кружку на столик, взяла кусочек рулета и поймала себя на том, что уже несколько чассов не думаю ни о Руслане Завьялове, ни о работе, ни о громком деле с которым еще капец крови выпьют.

Я просто сидела дома.

Смотрела в экран, а боковым зрением все равно видела руку мужа на диване, его колено, знакомый профиль, чуть нахмуренный лоб. И в голове все время крутилась одна страшная мысль: неужели это все могло вот так взять и исчезнуть?

Неужели мы сами чуть не выбросили это, как ненужный мусор, только потому, что слишком давно не разговаривали и слишком много в себе копили?

На середине фильма зазвонил телефон.

Я вздрогнула, глянула на экран и сразу выдохнула. Катя. Видео. Я быстро вытерла пальцы салфеткой, поправила волосы и ответила. На экране тут же появилась дочка, загорелая, довольная отпуском.

А потом в кадр полезла внучка, заверещала что-то радостное, начала махать руками, показывать игрушку, потом море, потом свой нос крупным планом.

– Ба! Ба! Смотри, что у меня есть!

– Я вижу, мышка моя, вижу.

– А ты где?

– Дома, солнышко.

– А дед где?

Я на секунду замерла, потом повернула телефон чуть в сторону. Андрей сидел рядом, сначала будто даже растерялся, потом придвинулся ближе и махнул рукой.

– Я тут.

Внучка завизжала еще громче. Катя посмотрела на нас через экран, улыбнулась.

– Вы чего там делаете? – спросила она.

– Фильм смотрим, – ответил Андрей раньше меня.

Я покосилась на него, но ничего не сказала.

– И чай пьем, – добавила я.

– Ого, – протянула Катя. – Ну это уже серьезное занятие деловых занятых людей, такое серьезное, что не надо дочке звонить уже!

– Не начинай, – сразу буркнула я.

Так мы и проболтали минут тридцать. Слушала рассказы наших девочек и умилялись.

После звонка в комнате стало как-то совсем иначе.

Андрей развернулся на меня.

– Я по ним скучаю.

– И я. В любом случае, чтобы там не было, они не должны расплачиваться за то, что между нами происходит.

– Я знаю.

– Нет, Андрей. Не просто знаешь. Сделай так, чтобы я это увидела.

Он провел рукой по лицу, посмотрел на свои ладони, потом на меня.

– Сделаю.

И я снова ничего не ответила.

Фильм мы все же досмотрели. Я не запомнила и половины сюжета. Андрей, думаю, тоже. Но смысл был вообще не в фильме.

А в том, что мы провели этот вечер рядом.

В комнате стало совсем тихо.

Я взяла пустую кружку, поставила ее на стол, Андрей собрал тарелки, отнес на кухню, вернулся и остановился у дивана, будто не решался сделать следующий шаг.

А я смотрела на него и понимала, что эта неловкость мне даже дорога.

Потому что за ней было уважение. Он не лез. Не присваивал меня обратно. Не делал вид, будто уже прощен.

Просто был рядом. И, наверное, сейчас этого было достаточно.

На сегодня уж точно.

– На кровать не пущу, спи тут. – улыбнулась я и он только кивнул в ответ.