Текст книги "После измены. Сохрани наш брак (СИ)"

Автор книги: Кара Райр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 44

Алла

Он садится напротив так, будто между нами и не было вчерашней ночи.

Будто не он под утро сыпал мне в телефон своими ехидными сообщениями, подлавливал на словах, спорил со мной о музыке, о людях, о привычках, о том, почему у половины страны проблемы не в браке, а в голове.

Как будто и не он же заставил меня, взрослую женщину, уснуть с телефоном в руке и глупой улыбкой на лице.

Сейчас передо мной сидит другой человек.

Ну и ферзь, мать его.

Наглаженный. Выбритый. Собранный до последней складки на форме. Папка в руках. Взгляд прямой, деловой. Ате-нате, какие мы вообще.

Лицо такое серьезное, что хоть сейчас на плакат вешай, что мол не подходи, убьет замечанием по документообороту.

– Что по вчерашнему делу? Какая работа проделана за сутки? – спрашивает он, и я, честное слово, на секунду зависаю.

Просто смотрю на него и не понимаю. Вот вообще. Это что сейчас было? Я с кем пол ночи переписывалась?

С его братом-близнецом? С двойником? С каким-то тайным клоном, который ночью умеет шутить, а утром превращается в прокурорского терминатора?

Ой, полупокер.

Внутри все как-то странно дергается. То ли от возмущения, то ли от смеха, то ли от того, что мне, оказывается, не все равно, каким тоном он со мной здоровается.

– Работа проделана, – отвечаю я с самым невозмутимым видом, на который способна, и подаю ему папку. – Ознакомьтесь товарищ.

Он берет документы, открывает, листает. А я смотрю на его пальцы, на движения, на сосредоточенное лицо и злюсь на саму себя за то, что вообще это замечаю.

Вот скажите мне, пожалуйста, Алла Беркевич, психолог, взрослая, битая жизнью женщина вы…

Совсем, что ли, головой поехала? Но глаза все равно цепляются.

За этот чертов взгляд из-под ресниц, когда он читает. За то, как он слегка хмурится, когда видит правки.

И меня аж бесит, что он и вблизи выглядит так же, как на фото. Даже лучше. Намного лучше, зараза.

Мы уходим в работу почти сразу. Обсуждаем вчерашнее дело, версии, бытовуху, детали, которые ночью в голове уже не укладывались, а сейчас внезапно складываются в нормальную картину.

Я показываю заметки, рассказываю, какие выводы сделала, что проверила, что запросила, на что стоит обратить внимание.

Он задает вопросы. И вот тут начинается самое странное. Сегодня он не цепляется к каждой мелочи. Не язвит, да и не корчит из себя великого карателя запятых.

Вопросы мягче, точнее и уже реально по делу.

Он не давит, а как будто вытаскивает из меня нужное, подталкивает, где надо, и я вдруг ловлю себя на том, что увлекаюсь разговором. Реально увлекаюсь.

Отвечаю, спорю, привожу свои аргументы, даже забываю иногда, что вообще-то собиралась на него дуться за этот его сухой заход.

Только потом поднимаю глаза – и снова все внутри куда-то срывается.

Потому что он смотрит на меня. Не в бумаги. Не в монитор.

На меня.

В УПОР.

Я резко перевожу взгляд на компьютер, делаю вид, что ищу нужный файл, кликаю мышкой чуть ли не по одному и тому же месту, лишь бы не выдать, как меня это дурацкое внимание выбивает из колеи.

Сердце стучит глупо, по-девчачьи да и раздражающе.

И это особенно бесит, потому что я вообще не из тех, кто млеет от мужского взгляда. Не в моем возрасте. Не в моей должности.

А тут… пожалуйста. Сижу, как студентка на первом свидании, и мысленно сама себе подзатыльники раздаю.

Так проходит почти час.

Мы говорим, перебираем бумаги, что-то уточняем, сверяем даты, смотрим выписки, я даже успеваю пару раз забыть, что он – тот самый «павлин» с сайта знакомств, который ночью подмигивал мне смайликами и делал вид, что понятия не имеет, где меня видел.

Но потом он откидывается на спинку стула, чуть прищуривается и вдруг произносит:

– Надо бы кофе выпить, а то у вас, Алла, вид какой-то уставший. Вы хорошо спали этой ночью?

И вот тут меня пробивает.

РЕАЛЬНО?

Мисстер прокурор, вы не много на себе берете?

Я даже не замечаю, как губы сами расползаются в улыбке. Прямо широкой, предательской…

Черт.

Он это замечает мгновенно. Конечно замечает. И тут же осаживает меня, гад.

– Что-то смешное спросил? – сухо уточняет, чуть приподняв бровь.

Ах ты ж... артист.

Я откидываюсь на спинку стула, складываю руки на груди и смотрю на него уже с вызовом.

– Замечательно спала, – отвечаю с подчеркнутым достоинством. – Только это, между прочим, личный вопрос. А кофе… отличная идея. У меня есть растворимый. Вас так уж и быть, угостить?

Поднимаюсь со стула, ощущая, как каблук цокает по полу чуть громче обычного, и иду к полочке, где стоит чайник, банка кофе и все то скромное “счастье”, на котором держится половина нашего отдела.

Спиной чувствую его взгляд, внимательный и нахальный.

Я тянусь за кружками, поправляю волосы, делая вид, что вообще ничего не происходит, хотя внутри уже представляю, как расцарапаю ему лицо.

И когда уже беру банку с кофе, этот павлин за моей спиной лениво, почти невинно выдает:

– Может, прокатимся до кофейни?

Глава 45

Андрей

Сегодня я еду не домой. Еду к рыжуле.

И уже одно это бьет по нервам так, что хочется выругаться вслух и со всей дури влепить ладонью по рулю.

Потому что дом у мужика должен быть местом, куда он возвращается. Даже после дерьмового дня. Даже после скандала. Даже после того, как сам все испортил.

А я в последнее время, стоит только подумать о квартире, о двери, за которой живет моя жена, чувствую не желание вернуться, а тупое раздражение и это тупое ощущение, будто меня там уже не ждут. Не то что не ждут.

Будто меня там терпят. Реально…как чужого. Как помеху.

Как человека, которого можно вычеркнуть одним движением руки и даже не поморщиться.

Беркевич, черт бы ее побрал, Алла.

Все мои попытки наладить отношения с ней сводятся к одному сплошному провалу.

Каждый чертов раз.

Каждый разговор.

Каждая попытка подойти ближе.

Каждое слово ммое и сразу в штыки.

Я уже не понимаю, в чем именно дело, реально?

То ли я действительно все разрушил сильнее, чем думал. То ли она просто решила добить меня до конца и посмотреть, как я буду корчиться.

Может быть мы и правда дошли до той точки, после которой назад не возвращаются, сколько ни извиняйся, сколько ни делай вид, что можно начать заново.

И вот это бесит больше всего. Даже не крики, да и не скандалы.

Бесит то, что я не понимаю, где граница.

Неужели я правда не достоин прощения? Неужели одного предательства микро характера хватает, чтобы перечеркнуть все, что было до? Годы. Брак. Быт. Праздники. Ночи. Ссоры. Примирения. Все. В мусорку?

Вот так и усе?

Сил моих нет в это поверить.

Я сжимаю руль крепче и смотрю на дорогу, но перед глазами все равно не светофоры, не поток машин, не лужи на асфальте, а ее лицо.

Холодное. Резкое. Красивое лицо моей жены...

Я даже не понимаю, как она может произносить.

– Давай на развод.

Говорит мне прямо в глаза, да еще так, будто ей легко и плевать на меня хотела.

Будто ей вообще ничего не стоит отказаться от меня.

И я ведь сам не святой, да. Я это понимаю. Понимаю, мать его, лучше всех. Но разве я не пытался? Разве не возвращался домой? Разве не ложился рядом, пусть даже на диван, пусть даже в этой проклятой тишине, где слышно, как у тебя в висках кровь стучит?

Разве не пытался заговорить? Не шутил? Не подходил? Не искал хоть какую-то трещину в этой ее броне?

А в ответ – стена. Колючая, злая женушка, унижающая меня как ей вздумается.

И в какой-то момент у мужика внутри тоже что-то ломается. Когда ты приходишь не к любимой женщине, а будто на собственную казнь. Когда ты хочешь не скандала, не секса даже, а просто чтобы тебя услышали, чтобы тебя хоть на секунду не считали грязью. Чтобы кто-то посмотрел на тебя и увидел не ошибку, а человека.

Я истосковался.

По женскому теплу.

По этой дурацкой бытовой ласке, которую раньше даже не замечал. Когда тебе чашку ставят ближе. Когда спрашивают, поел ли ты. Когда ворчат, что рубашку бросил не туда. Когда ночью можно притянуть к себе и не получить ледяной спиной по лицу. Когда ты дома не как мебель.

А сейчас?

Сейчас я живу рядом с женщиной, которая об меня ноги вытирает и делает это так уверенно, будто я уже ничего не стою.

И ведь это не только мои косяки. Не только моя вина. Да, я полез в эти приложения. Да, я писал другим. Да, я решил, что если мы встряхнем брак, если добавим что-то новое, если сломаем эту чертову бытовую серость, если выйдем за рамки, то, может, между нами снова рванет.

Может, она посмотрит на меня иначе. Может, у нас опять появится голод друг к другу, а не этот семейный график с ее работой, моими отчетами, усталостью и редким сексом по праздникам.

Я думал, что мы заиграем новыми красками. Что она удивится, разозлится, смутится, а потом втянется. А получилось... вот это.

И теперь я уже жалею, что вообще предложил.

Надо было, наверное, и правда притащить в постель секс-куклу, игрушку, хоть что-нибудь, чем вот это все. П

И вот теперь мы оба сидим по разным углам, как два идиота, только она строит из себя святую мученицу, а я... а я еду к рыжей.

И от одной этой мысли у меня внутри не радость.

Не предвкушение.

А усталость, мужская такая усталость.

Потому что если быть честным, я еду к ней не за страстью. Не за праздником. Не за приключением.

Я еду туда, потому что домой не хочу. Потому что снова спать на диване, снова ловить на себе этот взгляд, снова слушать, как она швыряет словом "развод", у меня уже нет сил.

Мне надо хотя бы с кем-то поговорить. Хотя бы с кем-то, кто не будет на меня смотреть так, будто я прокаженный.

С рыжей проще. Там все понятно. Там нет общей жизни.

Нет обручального кольца, которое вдруг стало тяжелее гири.

Нет воспоминаний. Нет этой больной привязанности, которая никуда, сука, не делась, сколько бы я ни злился на Аллу.

Потому что я все еще злюсь.

Очень.

И на нее тоже.

Не только на себя.

Вот в чем правда, которую я даже сам себе признавать не хотел.

Меня бесит, что она тоже сидит в этих приложениях. Меня бесит, что увидела мои смс, услышала уведомления, сделала выводы – и вместо того, чтобы закрыть эту тему со мной, сама полезла туда же.

Выкладывает фото. Ей пишут так же, как я писал другим. Может, даже лучше. Может, слаще. Может, кто-то уже зовет ее на кофе, в ресторан, в номер, куда угодно.

И от этого внутри щемит так, что аж зубы сводит. Это даже не ревность в чистом виде. Это хуже. Это чувство соперничества. Гадкое и унизительное. Будто кто-то уже положил глаз на то, что я все еще считаю своим.

На мою жену. На мою Аллу. Пусть она орет, пусть швыряет в меня словом "развод", пусть делает вид, что я для нее никто, но мысль, что какой-то чужой мужик сейчас может смотреть на ее фото, писать ей, подбирать слова, пытаться ее рассмешить, цеплять, флиртовать... у меня от этого внутри все скручивает.

И я сам же виноват.

Сам открыл эту дверь.

Сам притащил это дерьмо в дом.

Сам показал, что можно.

Оттого злость еще сильнее.

На себя. На нее. На весь этот брак, который трещит по швам.

На работе тоже все через одно место.

Сегодня с самого утра все валом. Документы. Правки. Созвоны. Начальство. Один клиент вынес мозг, второй сорвал сроки, третий решил, что его проблема главнее всех на свете. И я сижу, разгребаю это все, а сам будто не здесь. Будто пол головы дома.

Даже коллеги начали замечать. Один заикнулся, мол, ты че, жену обидел? Когда женщину обижаешь, все плохо идет. Я тогда только ухмыльнулся.

А внутри так неприятно кольнуло, что захотелось послать его подальше.

Мужик где-то накосячил, баба дуется, жизнь его бьет по башке

Я перестраиваюсь, сворачиваю, подъезжаю к ее дому и еще пару секунд сижу в машине, не глуша мотор.

Вот он, финал дня.

Вот он, мой выбор.

И в этот момент мне вдруг становится так гадко, что хочется развернуться. Серьезно. Просто врубить заднюю, уехать куда угодно, снять номер, бухнуть, вырубить телефон и не видеть никого.

Ни Аллу. Ни рыжую. Ни себя в зеркале. Но я все равно сижу. Потому что уже приехал. Потому что уже сам себе объяснил, что мне нужно "просто поговорить".

Мужику всегда легче оправдать хрень, если назвать ее не хренью, а "передышкой". И потому что где-то глубоко внутри я все еще надеюсь, что если Алле можно так легко от меня отворачиваться, то и я тоже могу сделать шаг в сторону.

Только это вранье.

Потому что мне не легко.

Ни хрена не легко.

Я глушу двигатель, выхожу, беру с пассажирского сиденья коробку с тортом. Иду к подъезду, поднимаюсь, чувствуя, как с каждой ступенькой внутри становится только тяжелее.

Я ведь иду к попытке хоть где-то почувствовать себя мужчиной, которого хотят, а не терпят.

Звоню.

Дверь открывается почти сразу.

Рыжуля стоит на пороге с широкой улыбкой, яркая, довольная, уже заранее расположенная ко мне так, будто я – лучший подарок этого вечера.

И от этого у меня внутри одновременно и теплеет, и скребет.

Я протягиваю ей коробку, натягиваю ухмылку и говорю:

– Сладенькой привез сладкого.

Глава 46

Алла

Я так и стою у полочки с банкой кофе в руке, а внутри у меня все переворачивается от его фразы. Не от самой даже, а от того, как он это сказал.

Будто ничего такого. Будто мы с ним не сидели здесь почти час, будто он не делал вид, что между нами только бумаги, дело и его прокурорская папка,

Улыбка сама лезет на лицо. «Может, прокатимся до кофейни?»

Прокатимся…. Господи. Какое, мать его, интересное предложение.

И с чего же оно мне поступило?

С того, что у меня сегодня волосы распущены? Или с того, что он наконец перестал строить из себя великого и ужасного проверяющего, у которого вместо крови канцелярский клей и служебная дисциплина?

Я медленно поворачиваюсь к нему, смотрю прямо в лицо и, клянусь, еще секунду назад хотела что-нибудь язвительное выдать. Что-нибудь такое-эдакое, чтобы он не думал, будто я тут уже растаяла и готова за ним побежать хоть в кофейню, хоть на край света.

Но он смотрит на меня так, что внутри все опять сбивается.

Будто сам уже понял, что переборщил со своей игрой в прокурора и теперь решил сделать шаг назад.

– Интересное предложение, – произношу я, уже не скрывая улыбки. – И с чего же оно мне поступило?

Он чуть щурится, смотрит на меня, а потом усмехается.

И я, сама не замечая, уже ухмыляюсь в ответ. Потому что ну правда. Вот это все, на что хватило нашего мистера проверяющего? Час делового лица, час вопросов по делу, два захода с подколами и в итоге – «поехали выпьем кофе». Даже смешно.

Я-то уже успела напридумывать себе, что он сейчас еще полчаса будет сидеть с этой папкой, мучить меня подписями, а потом уйдет весь такой недоступный и важный.

А он, оказывается, тоже человек. И, судя по взгляду, человек, который сам уже задолбался делать вид, будто между нами ничего нет.

– Ладно, Беркевич, хватит, – он говорит. – Реально пойдем выпьем. Голова уже пухнет.

И вот только после этих слов я окончательно понимаю, что согласилась.

Согласилась.

И вместо того, чтобы испугаться или одернуть себя, я, черт побери, рада.

Очень даже рада.

Я прохожу обратно по кабинета, блокирую компьютер, беру сумку и в этот момент чувствую почти детское удовольствие от того, что с утра все-таки нарядилась.

Я Рада, что на мне эти брюки, эта блузка, эти каблуки.

Господи.

Куда меня несет.

Он поднимается со стула, забирает свою папку, потом, будто передумав, оставляет ее на моем столе. Улыбается. И от этой улыбки у меня внутри опять все переворачивается. Потому что вот сейчас он уже совсем не похож на того зануду, который утром в дверях спросил про ошибки.

И я с каким-то странным, почти победным удовольствием думаю: ну вот. Наконец-то. Перестал строить из себя этого своего жука-нетакусю, или как там сейчас модно говорить?

А то сидел тут весь такой «я не я, работа не моя, вы мне вообще безразличны, Алла Беркевич». Ага. Конечно.

Мы выходим из кабинета вместе, и вот тут мне становится по-настоящему не по себе.

Потому что одно дело – соглашаться внутри кабинета, за закрытой дверью, где только мы и документы.

А другое… идти рядом с ним по коридору.

По нашему, мать его, коридору.

Там, где каждый второй смотрит.

Там, где каждый третий знает, что у нас проверка из прокуратуры. Там, где каждая живая душа, если увидит меня рядом с этим красавчиком в форме, сразу придумает себе десять версий, двадцать сплетен и тридцать подробностей.

Мы идем, и на нас смотрят.

Просто смотрят.

Ничего не говорят. Никто не свистит. Никто не ухмыляется. Никто не лезет с вопросами.

Но мне уже кажется, что все все знают.

Абсолютно все.

Что вот сейчас мы идем, а у меня на лбу крупными буквами написано: «Ночи провожу с прокурором». Что каждый, кто поднимает на нас глаза, видит не просто коллегу и проверяющего, а мою маленькую, идиотскую, сладкую шалость. И от этого внутри поднимается странная смесь. Стыд и одновременно такое легкое пархание в груди, что хоть смейся.

Я иду рядом с ним, стараюсь держать лицо, но сама чувствую, как уголки губ все время пытаются поползти вверх. И чем сильнее я это замечаю, тем сильнее сама над собой внутренне ржу.

Стыдоба.

Мы выходим на улицу, и только там я чуть выдыхаю.

И тут я вижу его машину.

Большой внедорожник.

Дорогой.

Из тех, которые не просто ездят, а как будто молча сообщают всем вокруг: у меня все хорошо, спасибо, можете не переживать.

Один из последних годов выпуска, это даже мне видно, хотя я в них не сильно разбираюсь. Чистый, ухоженный, солидный. Явно на Мойке был не так давно. Еще бы, этот павлин же тот еще педант.

Ну и денег стоит как половина моего годового запаса нервных клеток.

Я невольно приподнимаю бровь.

«И так у нас прокуратура живет?» – мелькает в голове.

Ну-ну.

Интересно.

Он обходит машину, открывает мне дверь, и вот тут я вообще на секунду теряюсь. Потому что ну… это уже прям слишком.

И я, зараза такая, улыбаюсь.

Сажусь.

И тут же понимаю, что внутри салона пахнет…

Пирожками.

Я аж зависаю.

Серьезно.

Не дорогим одеколоном. Не кожей и не машиной. Не кофе и не сигаретами. А пирожками…

Печеными…

С картошкой…

У меня даже лицо, наверное, становится такое, что хоть сейчас фотографируй.

Я медленно втягиваю носом этот запах и окончательно выпадаю из образа строгой, язвительной, недоступной женщины. Потому что, господи, это же пирожки?

С картошкой и жареным луком.

– Нормально… – бормочу я себе под нос и невольно улыбаюсь.

Потому что вот это уже совсем не укладывается у меня в голове.

Я люблю чебуреки, жирные, горячие, с соком, чтобы руки потом вытирать нечем было.

А он, значит, пирожки. С картошкой. И, судя по запаху и по пакету на заднем сиденье из пекарни, магазинные.

Это сразу рушит картинку его «холености».

Мистер сбодушка теперь будет. Хи-хи.

Я-то уже успела внутри нарисовать себе, что он такой весь правильный, вылизанный, холодный, любит дорогой кофе, молчит, смотрит свысока и живет по расписанию.

А не.

Господи, Алла.

Успокойся.

Он садится за руль, заводит, и мы едем к ближайшей кофейне.

Не разговариваем почти. И вот это молчание меня сначала выбивает. Потому что в переписке он болтал так, что я еле успевала отвечать. В кабинете задавал вопросы, спорил, поддевал.

А сейчас прям… тишина, неловкая до ужаса.

Мы оба, кажется, сами не до конца понимаем, что вообще сейчас делаем.

Или только я задаюсь таким вопросом.

Ведь если я сама уже хожу по клубам и езжу пить кофе с другими мужчинами, чем я отличаюсь от Андрея?

Глава 47

Алла

Я смотрю в окно, пока машина плавно катится обратно к тому самому дому, и внутри у меня до сих пор неприятно скребет от собственной последней мысли.

Если я сама уже хожу по клубам и езжу пить кофе с другими мужчинами, чем я отличаюсь от Андрея?

Вот только разница все-таки есть. И я это знаю. Знаю, черт возьми.

Я никого не тащу в свою постель, не вру в глаза, да и не прихожу домой с чужим запахом на рубашке и тупыми отмазками.

Я просто… запуталась. Запуталась так, что самой противно. Потому что еще недавно я смотрела на прокурора как на очередного проверяющего прокурора, которого спустили к нам сверху, чтобы тот ходил с важной мордой, искал косяки и строил из себя пуп земли.

А сейчас я сижу в его машине уже второй раз за день, после кофе, после этих дурацких улыбок, и ловлю себя на том, что мне рядом с ним… интересно. Смешно. Легко.

И от этого меня саму же начинает подташнивать. Потому что, господи, Алла Беркевич, ты взрослая баба, подполковник, криминалист, а ведешь себя так, будто тебе снова двадцать и ты нашла себе приключение на жопу в коридоре между кабинетами.

Телефон снова коротко вибрирует, сообщение по делу. Я быстро открываю, скольжу глазами по тексту и, не теряя ни секунды, хватаю сумку, которая лежит у ног.

– Они еще на адресе. Соседей дорабатывают.

– Уже едем, – отвечает ЗавьяловН

Я стягиваю волосы в хвост, резинка неприятно цепляет пару прядей, и я раздраженно дергаю сильнее. Сверху накидываю пиджак, поправляю ворот блузки, перекидываю ремешок сумки через плечо, хотя сижу в машине и до выхода еще пара минут. Дурацкая привычка. Как будто если привести себя в рабочий вид до конца, то и в голове все тоже встанет по местам.

А в голове, между прочим, полная вакханалия. Потому что я, вместо того чтобы думать только о деле, опять замечаю его.

То, как он держит руль одной рукой и как заранее считывает поток. Как спокойно перестраивается.

Нет. Этот ведет так, будто у него и тут все под контролем.

И это, зараза, тоже ему идет.

Я скольжу взглядом по его профилю и мысленно тут же даю себе по рукам.

Нос с легкой горбинкой. Я ведь еще в кабинете заметила, но там это мелькнуло, а сейчас, в машине, сбоку, стало видно лучше. Не глянцевый красавчик, да и не слащавый.

Скулы резкие. Подбородок тяжелый. На запястье из-под рукава рубашки выглядывает маленький кусок татуировки. Совсем немного. Темная линия, часть букв, что-то старое, выцветшее ВДВ.

И на пальцах тоже следы, будто когда-то были кольца, перстни или просто сбитые костяшки, которые уже зажили. Бокс? Хм…

Сто процентов. Вот прям видно.

Господи.

Я вообще нормальная?

Сижу и, как последняя дура, рассматриваю у прокурора нос, пальцы и кусок татуировки.

– Что? – спрашивает он, даже не поворачивая головы.

– Ничего, – отрезаю я слишком быстро и тут же сама понимаю, что звучит это так, будто меня поймали за чем-то неприличным.

– У тебя лицо такое, – усмехается он. – Как будто ты меня мысленно уже вскрыла.

– Не льсти себе, – фыркаю я и все-таки поворачиваюсь к нему. – Хотя… если мне тебе, конечно, можно тыкать… зачем ты вообще на сайте сидишь?

Он на секунду косится на меня, и уголок его рта ползет вверх. Сволочь. Довольный.

– Можно, – отвечает он. – Ты уже все равно давно это делаешь.

– Я спросила не это.

– А я ответил, что можно.

– Какой ты мерзкий, – бурчу я, но внутри почему-то уже не бесит так, как в кабинете.

Скорее щекочет. Злит и щекочет одновременно. Очень тупое сочетание.

Он чуть пожимает плечом.

– Убиваю время. Переключаю голову от постоянных дел. Иногда просто листаю, читаю, кто что пишет. Иногда переписываюсь.

– Романтично до слез.

– Не перебивай, Алла. Я сейчас впервые за день честно отвечаю.

– Ой, ну спасибо, господин прокурор. Какая честь.

Павлин ухмыляется, но продолжает. И вот тут я неожиданно ловлю то, что не ожидала.

– Я хочу абстрагироваться. Серьезно, думаю, что ты понимаешь меня как никто. Иногда после работы башка гудит так, что хочется просто отключиться от всего. Ни трупов, ни допросов, ни проверок, ни чужого дерьма. Но по факту у меня это не получается. Вообще. Я все равно начинаю анализировать. Женщин, их фото, как пишут, как врут, как строят из себя одних, а на деле совсем другие. Сразу там видно этот смех и позор, где ш… пытаются продать себя подороже. Видно и где хотят внимания. Где тупо мстят кому-то. Ну… и где ищут, об кого бы почесать самооценку. У меня с этим хреново. Я просто не могу выйти из рабочего состояния.

Я молчу.

Потому что, понимаю.

Не в смысле сайта. Черт с ним, с сайтом. А в смысле вот этого вечного внутреннего разбора. Когда ты уже не можешь смотреть на человека просто как на человека.

Когда ты автоматически отмечаешь, как он сел, как отвел взгляд, как сжал пальцы, как врёт, как старается понравиться, где у него трещит фасад, где торчит настоящая сущность.

И самое мерзкое, что я ведь только что делала ровно то же самое с ним. Пока он вел машину, я уже успела разложить по полочкам его манеру держать руль, профиль, нос с горбинкой, татуировку под рукавом, руки, даже то, как он делает паузы перед ответом.

Да мы с ним в этом смысле вообще два сапога.

Вот же черт.

– Что? – снова спрашивает он, уже явно заметив, как у меня дернулась щека.

– Да ничего, – отвечаю я и отворачиваюсь к окну, но улыбка все равно лезет сама. – Просто смешно.

– Поделишься?

– Нет.

– Значит, и ты тоже это делаешь.

– Что именно?

– Анализируешь.

Я медленно поворачиваю к нему голову и смотрю в упор.

– Вы сейчас очень рискуете.

– Да? – Он все-таки косится на меня, и в глазах уже откровенное веселье. – И чем же?

– Тем, что я подтвержу твою теорию. А потом еще и унижу..

Он молчит ровно секунду, потом тихо усмехается.

Я сжимаю губы и снова отворачиваюсь к окну, потому что в этот момент мне совершенно не хочется, чтобы он видел мое лицо.

Мне только не хватало, чтобы какой-то чертов прокурор с сайта знакомств еще и начал видеть меня насквозь.

Дом показывается впереди, и внутри у меня тут же все собирается в тугой узел. Вот он. Тот самый. Из-за которого весь этот цирк с ним вообще начался. Громкое дело. Резонанс. Давление сверху. Проверка. Завьялов, который появился в нашем отделе именно из-за этого дела.

Во дворе все еще движ. У подъезда маячат наши. Возле соскднего лома двое оперов опрашивают соседей.

Один сосед, мужик в майке под курткой, машет руками, будто лично ловил убийцу за ногу.

Я выхожу из машины, сразу перекидываю сумку на плечо, захлопываю дверь и коротко киваю своим.

– Аллочка, привет.

– Добрый вечер.

– Добрый? – бурчу я.

– Здравствуйте, – тут же подбирается один из ребят, уже кивая Завьялову.

– Что по соседям? – спрашивает он коротко.

– Еще собираем. Несостыковки есть. Женщина сверху говорит одно, мужик из второго подъезда другое.

– Понял, – кивает он.

Мы идем к подъезду. Я уже внутри.

Хотя где-то на самом дне, под рабочей собранностью, все равно неприятно сидит осадок от нашей дороги, от его фразы, от того, как он меня прочитал.

На первом этаже еще наши.

Несколько сотрудников заканчивают работу, кто-то переговаривается вполголоса, кто-то уже собирает бумаги, кто-то просто стоит в стороне и смотрит так, как смотрят люди, когда все главное уже случилось, а дальше остается только оформлять последствия. Казалось бы, что тут еще делать.

Кроме коллег никого. Посторонних давно убрали. Никто с нами не заговаривает. Только короткие взгляды. Узнавание. Пауза. И вот это неловкое молчание, в котором каждый все понял, но вслух не произнес.

Мы с Павлином поднимаемся наверх, здороваемся с теми, кто еще остался на этаже, надеваем бахилы, заходим.

– А ты зачем зашла? – спрашивает вдруг он.