Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 25
Тихий путь и короткий

Северину хоронят на третий день, без меня. Я не иду. Идти мне не к кому и незачем: женщина в том гробу убила моего отца, а та, что могла бы её оплакать, умерла ещё в ту осень, когда я поняла, кто подливал ему отвар.

Вместо похорон я работаю.

Смерть Северины – тоже цифра, и цифра говорящая. Я раскладываю перед Дамианом три даты, три смерти. Мой отец: здоровый мужчина, скорая хворь, отвары, «скоропостижно». Кресс: заперт под стражей в Соляном Пределе, дознание наутро, найден синим с белой коркой на губах. Северина: заперта под стражей в королевской тюрьме, показания даны накануне, найдена так же. Один почерк. Один яд. Одна рука.

– По отдельности каждая смерть – несчастье, – говорю я. – Вместе – подпись. Скейн подписывается трупами так же, как своими грамотами. И последнюю подпись он поставил там, где не должен был. В тюрьме короля.

Дамиан понимает раньше, чем я договариваю.

– Он убил узника под королевским замком.

– Под королевской стражей, королевским ключом. – Я киваю. – До вчерашнего дня это была тяжба купеческой дочери против лорда. Слово против имени. А сегодня в деле мёртвый узник короны. Кто-то вошёл ночью в тюрьму его величества и убрал того, кого его величество велел стеречь. Это уже не про меня и не про Скейна. Это про то, чей ключ в этом королевстве хоть что-нибудь значит. Такое корона не прощает. Не из жалости к Северине. Из-за ключа.

Я права. На другой день за нами присылают – не грамоту на дешёвой бумаге, как звали меня в Гильдию, а королевского дознавателя.

Мессир Атрел, дознаватель по особым делам, принимает нас в узкой комнате без окон, при двух свечах и писце в углу. Немолодой, сухой, с внимательными холодными глазами человека, что за жизнь выслушал столько лжи, что чует её раньше, чем она сказана. Он не кланяется Дамиану и не смотрит на меня свысока. Смотрит на нас обоих одинаково – как на возможных лжецов, пока не доказано иное.

– Узница, дававшая накануне показания, мертва в запертой камере, – говорит он без предисловий. – Это меня и привело. Я не люблю, когда в тюрьмах его величества умирают те, кому велено жить до суда. Говорите. И знайте: я проверю каждое слово. Соврёте в малом – не поверю ни в чём.

Я выкладываю всё. По порядку, по датам, как выкладывала бы приход и расход. Отец и отвары. Обитель и расписка «на помин души», выписанная на живую. Кресс и первый запертый труп. Письмо со знаком, пойманное на руке доносчика. И три листа показаний Северины, её рукой, подписанные накануне смерти: Фенн, Кальбеков, долги, цена.

Атрел слушает молча, изредка роняя вопрос – короткий, острый, бьющий в слабое место. Откуда у меня письмо. Кто свидетель передачи. Где теперь лекарь Фенн. Жив ли хоть один из тех, кто вёз меня в Обитель живой. Я отвечаю на каждый: за эти месяцы я привыкла, что каждую мою цифру будут проверять, и держу ответ на всё.

К концу второй свечи он откладывает перо.

– Я тридцать лет ловлю лжецов, госпожа Хартвуд, – говорит он. – И вы либо самая искусная из всех, кого я встречал, либо говорите правду. Склоняюсь ко второму. Искусный лжец не оставил бы себе столько мест, где его можно поймать, а вы сами мне их показываете. Так делают лишь те, кому нечего прятать. – Он встаёт. – Дело о смерти узницы короны я беру себе. А с ним и всё, что за ним тянется. Лорд, не лорд – в тюрьме его величества убивать нельзя. Готовьтесь. Вас вызовут держать ответ перед королевским судом. И там, госпожа Хартвуд, вы будете не обвиняемой. Вы будете свидетелем обвинения. Против дома Скейнов.

Вот так, за одну ночь и одну мёртвую вдову, всё переворачивается. Ещё вчера я была беглой покойницей, воровкой, самозванкой. Сегодня я свидетель короны. Теперь не Скейн тащит меня в суд. Наоборот: корона зовёт меня свидетельствовать против него.

Радоваться рано, и я это знаю прежде, чем успеваю обрадоваться. Пока показания Северины лежали у меня в подкладке, дорого стоили они. Теперь, когда корона назвала меня свидетелем, дорого стою я сама. Мёртвая Северина уже ничего не скажет. Мёртвая Талия – тоже. А Скейн умеет делать людей мёртвыми в запертых комнатах.

Он приходит за мной той же ночью.

Не сам, разумеется. Скейн не пачкает рук – на то у него люди. Их четверо, тихих, умелых, и приходят они не в дверь. Через крышу и окно, в тот глухой час, когда меняется городская стража. Я не сплю – я теперь сплю мало, – но первой отзывается не мой слух. Первой отзывается метка.

Она вспыхивает на запястье жаром, как тогда, в переходе, где меня ждал Виго. Жжёт так, что я вскрикиваю и просыпаюсь окончательно за миг до того, как чёрная тень отделяется от окна. Мой крик и её жар будят Дамиана за стеной в один и тот же удар сердца.

Дальше коротко и страшно. Он входит сквозь тонкую стену, не открывая двери, – ломает её плечом, – и в комнате делается светло от золота его глаз. Первого он встречает ещё в воздухе, у окна. Второго – у моей постели. Двое остальных не успевают ничего: против дракона в тесной комнате у человека с ножом нет ни единого счёта. Всё кончается прежде, чем прибегает разбуженная стража подворья.

Когда стихает, я сижу на полу, прижав к груди руку с меткой, которая всё ещё жжётся. Дамиан опускается рядом, берёт эту руку в свои. Метка гаснет под его пальцами – медленно, как уголь под водой.

– Она тебя предупредила, – говорит он тихо. – Метка. Она горит, когда тебе грозит смерть. И зовёт меня.

– Знаю. Второй раз уже. – Меня начинает колотить, теперь, когда всё позади и тело берёт своё. – Ваша милость. Один ушёл. Через крышу, в самом начале. Я видела.

Дамиан застывает.

– Ушёл, – повторяет он. – Значит, видел. Как ты вскрикнула прежде, чем они себя выдали. Как я вошёл сквозь стену в ту же секунду, без зова. – Он смотрит на метку, гаснущую под его ладонью. – Он видел, что нас с тобой связывает то, чего быть не должно. И расскажет тому, кто послал.

Так, Талия. Считай. У тебя есть корона, что зовёт тебя свидетелем, и есть срок до королевского суда. А у Скейна есть эта ночь, которую ты пережила, и человек, ушедший через крышу с тем, чего Скейн ещё не знал.

Тихий путь он потерял: в дело вошла корона. Короткий не вышел: тебя не достали ножом. Остаётся третий, и он страшнее обоих. Тот, на котором тебя не убивают.

Тот, на котором тебя забирают – чтобы через тебя забрать дракона.

Моли всех богов, Талия, чтобы человек с крыши бежал медленно. Потому что в тот час, когда Скейн поймёт, что ты истинная Дамиана Вардиса, он перестанет желать твоей смерти. Он захочет тебя живой. А это, ты уже чувствуешь, куда хуже.

Глава 26
Человек с крыши

Человека с крыши ищут три дня. Не находят.

Дамиан поднимает всех своих, посылает по трактам, платит за любой слух. Мессир Атрел, дознаватель, поднимает городскую стражу: беглый убийца – забота короны. Но человек ушёл чисто, как уходят те, кому за чистый уход платят вперёд. К третьему вечеру Дамиан возвращается ни с чем, и по тому, как он снимает перчатки – медленно, одну за другой, не глядя, – я понимаю: сам он думает то же, что и я.

– Он уже на Медных Трактах, – говорю я. – У Скейна.

– Да. – Дамиан бросает перчатки на стол. – И рассказал всё, что видел.

Мы не произносим вслух, что именно он видел. Незачем. Метка на моём запястье под рукавом теплеет сама собой, стоит Дамиану войти в комнату, и это теперь не тайна для нас двоих – только для остального мира. Пока для остального мира.

Атрел приходит на четвёртый день, и приходит хмурый.

Он раскладывает на нашем столе бумаги – не свои, чужие, снятые списки. Я узнаю почерк канцелярии, ровный, казённый.

– Королевский суд назначен, – говорит он без предисловий. – Через двенадцать дней. Его величество будет присутствовать лично: убийство в его тюрьме он воспринял как пощёчину, и правильно сделал. Вы, госпожа Хартвуд, – главный свидетель обвинения. От вас зависит, ляжет ли на дом Скейнов заказ трёх смертей или всё рассыплется в слово против имени.

– Двенадцать дней, – повторяю я.

– Двенадцать дней, за которые лорд Скейн должен сделать так, чтобы вы не дошли до скамьи свидетеля. – Атрел смотрит на меня прямо. – Я не буду вам лгать. Уберечь вас на двенадцать дней в этом городе трудно. Он уже показал, что достаёт из-за запертых дверей. А теперь у него не осталось тихого пути: и Гильдия, и подложные бумаги, и купленный суд – всё сорвалось. Ему остаётся одно. Вы.

– Я это знаю, мессир.

– Знаете. – Он собирает бумаги. – Тогда знайте и другое. Я приставил к вам своих людей вдобавок к людям лорда Вардиса. Не из доброты. Мёртвый свидетель мне бесполезен, а живой обрушит дом, который корона давно хотела обрушить да не имела чем. Двенадцать дней, госпожа Хартвуд. Доживите.

Он уходит. Я гляжу ему вслед и складываю: двенадцать дней я нужна короне живой, а Скейну – мёртвой или у себя. Двое сильных тянут меня в разные стороны, и я между ними, как спорный воз соли посреди дороги. Знакомое место. Я на нём выросла.

На пятую ночь я не сплю. Сижу у окна, как привыкла, и караулю – не рассвет, метку. Она молчит. Двор внизу полон людей Атрела и людей Дамиана, и это хорошо, но людей у Скейна больше, и это плохо.

Дамиан входит без стука. Он тоже не спит: за стеной я всю ночь слышу его шаги.

– Не там караулишь, – говорит он, садясь напротив. – Второй раз он через окно не пойдёт. Он умён. Он поменяет способ.

– Знаю. – Я отворачиваюсь от окна. – Оттого и не сплю. Думаю, каким.

– И?

– И выходит нехорошо, ваша милость. – Я растираю ладонями лицо. – Ножом меня в этом городе больше не взять, вы это доказали. Ядом? Я не ем и не пью того, чего не пробовал ваш человек. Огнём? Двор полон стражи. Он всё это уже пробовал, все тихие пути закрыты. Значит, следующий будет громкий. Тот, где не важно, сколько вокруг стражи. Тот, где меня просто увозят.

Дамиан долго молчит.

– Он не знает про метку наверняка, – говорит он наконец. – Только догадка человека с крыши.

– На такой догадке строят целые дома, ваша милость. Я всю жизнь на них строю. – Я смотрю на него. – Поставьте себя на его место. Вы годами валили дом Вардис по грамотам и почти свалили. И вдруг у дракона появляется купеческая дочь, которая читает ваши книги, ловит вашего крота, вытаскивает вас на королевский суд. Дракон возит её с собой, закрывает собой, ломает ради неё стены. А потом она вскрикивает за миг до удара, и он является без зова. Что вы подумаете?

– Что она ему дороже свидетельницы, – тихо говорит Дамиан.

– И что убить её – глупо. – Я киваю. – Потому что мёртвая свидетельница – это сорванный суд, не более. А живая истинная в руках врага – это дракон на цепи. Через меня он получит не тишину в суде. Он получит вас.

Дамиан встаёт и отходит к окну – туда, где только что сидела я. Стоит спиной, и по развороту плеч я вижу, чего ему стоит то, что он сейчас скажет.

– Тогда я увезу тебя. – Голос ровный, слишком ровный. – Сегодня. Тайно. Спрячу там, где ни Скейн, ни корона тебя не найдут, и сам буду стеречь. Пусть суд сорвётся. Пусть дом Скейна устоит ещё год. Живая ты дороже любого суда.

Вот оно. Впервые он говорит это вслух – то, что метка нашёптывает ему с первой ночи. Спрятать. Уберечь. Запереть в тепле и стеречь.

Я встаю и подхожу к нему сзади.

– Нет, ваша милость.

– Талия…

– Нет. – Я обхожу его, встаю между ним и окном, чтобы он смотрел на меня, а не в темноту. – Помните, о чём мы условились у костра? Ни владения, ни клетки. Вы хотите спрятать меня, как ваш отец прятал вашу мать. Из любви, из страха – неважно. Кончится тем же. Через год в тёплом тайнике будет сидеть тихая женщина, которая когда-то умела считать. Я лучше сяду в скамью свидетеля и рискну шеей, чем доживу свой век спасённой.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в золоте его глаз мешаются ярость и что-то, чему я всё ещё боюсь давать имя.

– Ты понимаешь, что просишь меня отпустить тебя под нож. Зная, что метка не даст мне усидеть на месте. Что каждый раз, как тебе грозит смерть, она будет драть меня по живому.

– Понимаю. – Я не отвожу взгляда, хоть это и трудно. – И прошу не отпускать. Прошу стоять рядом. Разница огромная, ваша милость. Отпустить под нож и запереть от ножа – это два конца одной верёвки. А я прошу третье. Идти со мной к скамье свидетеля и держать. Не вместо меня. Рядом.

Он молчит долго. Потом делает то, чего я не жду: берёт мою руку – ту, с меткой, – подносит к губам и прижимается к запястью, к самому следу. Метка вспыхивает под его губами не болью – теплом, и это тепло растекается выше локтя, к сердцу, так, что у меня перехватывает дыхание.

– Рядом, – говорит он мне в запястье. – Хорошо. Рядом.

Мы стоим так дольше, чем нужно, у тёмного окна, и впервые за всё это время я не считаю. Ни дни до суда, ни людей во дворе, ни выходы. Просто стою, и его губы на моём запястье, и метка гудит между нами двумя, живая.

А потом внизу, во дворе, кричат.

Не так, как кричали в ту ночь, коротко и страшно. По-другому – растерянно, многими голосами разом. Мы отшатываемся друг от друга, Дамиан уже у окна, и по тому, как он застывает, я понимаю: случилось не с нами. Случилось с кем-то.

Во двор, шатаясь, входит человек. Один из тех, кого Атрел послал стеречь Юста у воскобоя Тмарика. Он держится за бок, и между пальцами у него черно.

– Старика взяли, – хрипит он, оседая на руки подбежавшей стражи. – Юста. И книги. Пришли под утро, много, тихо… мы не успели. Увезли на восток.

На восток. К Медным Трактам.

Так, Талия. Ты стерегла себя. Ты стерегла метку. А Скейн, не сумев взять тебя, взял то, без чего твои показания – половина. Старика, что заверит настоящие книги. И сами книги. Он не идёт на тебя в лоб. Он выдёргивает из-под тебя опоры, одну за другой, как выдёргивал их из-под Дамиана двадцать лет.

И теперь у тебя есть выбор, которого он от тебя и ждёт. Сидеть под охраной и прийти на суд с половиной доказательств. Или пойти за стариком туда, куда тебя весь этот год так старались не пустить. На восток. К нему.

Глава 27
На восток

Дамиан запрещает мне ехать.

– Это ровно то, чего он хочет, – говорит он, и говорит тихо, а тихий он страшнее крикливого. – Он взял старика не ради книг. Книги он мог сжечь на месте, как сжёг твою лавку. Он увёз его живым, на восток, к себе, чтобы выманить тебя. Старик – крючок. Ты – рыба. Я не дам тебе заглотить.

Крючок он насадил на совесть, и я это знаю точно, потому что перед тем, как прийти сюда спорить, я спустилась во двор к раненому и вытрясла из него всё, что он успел разглядеть.

Старика взяли не тихо. Тихо взять могли: усыпить стражу, вынести Юста и книги, поминай как звали. А они пришли шумно, с факелами, разбудив полулицы, и один, уходя, нарочно бросил раненому в лицо, чтобы тот запомнил и передал: «Скажи девчонке Хартвуд, старик у хозяина. Захочет – знает, где искать». Не ограбление. Приглашение. С обратным адресом.

Скейн не прячет Юста. Он выставил его приманкой на видное место и подписался под ней, чтобы я не ошиблась дверью.

– А если не поеду? – Я стою напротив, и между нами стол, заваленный тем, что у меня осталось. – Через семь дней я войду в королевский суд свидетелем обвинения. С письмом, с распиской, с показаниями Северины. И без настоящих книг и без того, кто их заверит. Знаете, что сделает защита Скейна? То же, что он сделал в прошлый раз. Спросит: а где книги, о которых вы говорите? А где приказчик, что их вёл? И я скажу: их увезли. А мне ответят: удобно. Опять у обвиняемой всё сгорело, всё пропало, все свидетели мертвы или исчезли. И суд рассыплется. Он не прячет старика от суда, ваша милость. Он вырывает его из суда – так, чтобы я осталась с голым словом.

Дамиан молчит. Он знает, что я права, и оттого молчание тяжелее спора.

– Тогда поеду я, – говорит он. – С моими людьми. Отобью старика, привезу книги. А ты останешься здесь, под охраной Атрела.

– И оставите меня одну в городе, где Скейн только что показал, что достаёт из-за любой двери? – Я качаю головой. – Он ждёт, что мы разделимся. Порознь мы вдвое слабее. Вы полетите на восток за стариком – а он тихо возьмёт меня здесь, пока вас нет. Или наоборот. Он всю игру строит на том, чтобы развести нас по разным концам и снять поодиночке. Мы не разделимся, ваша милость. Ни за старика, ни за что.

– Значит, едем оба. Прямо в его руки.

– Значит, едем оба. – Я выдерживаю его взгляд. – Только не в руки. Он ждёт, что мы бросимся спасать старика сломя голову, чувством, не счётом. Дракон, потерявший разум от метки, и девчонка, потерявшая разум от вины. Двое, что бегут в капкан, потому что не могут иначе. Вот кого он ждёт. Давайте приедем не теми.

Дамиан смотрит на меня долго.

– Говори.

Мы выезжаем ночью, тихо, и выезжаем не одни.

Я иду к Атрелу прежде, чем к лошадям. Бужу его, выкладываю всё: Юста увезли, книги увезли, свидетель и доказательства короны – на землях Скейна, за Медными Трактами. И говорю то, ради чего пришла.

– Мессир. Похищен свидетель королевского суда. Вместе с уликами по делу, которое ведёт корона. Не мой свидетель – ваш. Не мои улики – короны. Их держит на своей земле человек, которого его величество через семь дней будет судить. – Я даю этому улечься. – Вы сказали, живой свидетель обрушит дом Скейна. Так вот, ваш живой свидетель едет на восток вызволять другого вашего свидетеля. И я прошу корону не запирать меня в городе, а дать мне бумагу. Королевское предписание: изъять похищенного и улики с земель Скейна и доставить в суд. С правом требовать помощи местной стражи.

Атрел слушает, и в холодных его глазах медленно проступает то, чего я и добивалась, – интерес игрока, которому сдали хорошую карту.

– Вы понимаете, что это значит, – говорит он. – С такой бумагой вы въезжаете на земли Скейна не как беглянка, которую он вправе схватить, а как рука короны. Тронет вас – тронет корону. Ему придётся выбирать: отдать старика и книги по закону или поднять руку на королевское предписание за семь дней до того, как он предстанет перед королём.

– Именно, мессир. Я не еду отбивать старика силой. Силой у Скейна на его земле не отбить, у него там войско, а у нас горстка. Я еду забрать его по закону. Превратить его же капкан в его же ловушку. Он тащит меня на свою землю, чтобы там со мной покончить без свидетелей. А я приеду туда рукой короны, при свидетелях, которых он сам же побоится тронуть.

Атрел долго молчит. Потом встаёт, идёт к столу и начинает писать.

– Я дам вам предписание, – говорит он, не поднимая головы. – И дам своих людей в приставы, чтобы всё было по форме: не набег дракона, а исполнение королевской воли. – Он ставит печать, дует на воск. – Но знайте, госпожа Хартвуд. Бумага защищает вас ровно до тех пор, пока Скейн решает по-умному. Если он решит, что убить вас всех и объявить набегом дешевле, чем отдать старика, – бумага вас не спасёт. Она лишь поднимет цену, которую ему придётся заплатить. Вы ставите на то, что он не захочет платить так дорого за семь дней до суда.

– Я всю жизнь ставлю на то, что человек считает свою выгоду, мессир. – Я беру предписание, ещё тёплое от воска. – Скейн считает лучше многих. На это и весь расчёт.

К лошадям Дамиан приходит уже другим. Он выслушал план во второй раз, из уст Атрела, при печати и приставах, и то, что от меня он принял с трудом, от короны принимает как оружие.

– Ты превратила спасение в тяжбу, – говорит он, подсаживая меня в седло. – Он тащил тебя на бойню. А ты едешь на бойню судьёй.

– Я еду туда, куда он весь год не пускал меня ни под каким видом, – говорю я. – На свою землю он не звал никого, кто умеет читать книги. А теперь сам меня туда тащит. Знаете, что я там найду, ваша милость, кроме Юста? Его книги. Его настоящие, а не показные. Тот, кто прячет чужого свидетеля у себя дома, держит дома и собственные грехи. Он выманивает меня на счётный двор своего дома и думает, что ведёт рыбу на крючок. А ведёт счетовода к своим книгам.

Дамиан застывает с рукой на моём стремени. Потом смеётся – коротко, впервые за много дней, и от этого смеха мне вдруг делается тепло.

– Скейн думает, что заманил тебя, – говорит он.

– А это я заманила себя к нему в дом, его же руками, с королевской бумагой в подкладке. – Я разбираю поводья. – Едем, ваша милость. У нас семь дней, похищенный свидетель и целый вражий дом непрочитанных книг впереди. Давно я так не ждала дороги.

Мы трогаем в темноте – двое драконов, горстка людей и приставы короны, – и поворачиваем на восток, к Медным Трактам, куда меня столько раз грозили увезти и куда я наконец еду сама.

Первые версты мы едем молча. Потом Дамиан подъезжает ближе, борт о борт, так что моё колено задевает его стремя.

– Если он поймёт про метку раньше, чем мы возьмём старика, – говорит он тихо, не глядя, – весь твой план рухнет. Королевская бумага бережёт свидетеля. Истинную она не бережёт. За живой тобой он полезет через любую бумагу и через любого короля.

– Знаю. – Метка под рукавом теплеет от его близости, будто отзывается на своё имя. – Значит, сделаем так, чтобы не понял. До самой скамьи свидетеля.

– А если поймёт.

Я поворачиваюсь к нему. В темноте видно только золото его глаз да белый пар дыхания.

– Тогда, ваша милость, вы наконец перестанете держать когти при себе. И мы поглядим, чей это будет короткий путь.

Так, Талия. Считай. Ты въезжаешь в дом человека, что оплатил твою смерть, отравил твоего отца, сжёг твою лавку и держит твоего старика в подвале. Въезжаешь по его зову, ему навстречу, в самое сердце его силы.

И впервые за весь этот год страх у тебя стоит не впереди счёта, а позади. Потому что там, куда ты едешь, лежат его книги. А человека, у которого ты прочла книги, ты уже наполовину победила. Осталось до них добраться.