Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 31
Мертвые не молчат

В столицу мы въезжаем за день до суда, и первым, к кому я иду, оказывается не Дамиан и не адвокат. Мессир Атрел.

Королевский дознаватель принимает меня всё в той же комнате без окон, при тех же двух свечах. Выслушивает про Юста молча, не роняя ни слова, и по лицу его я не могу прочесть ничего – он тридцать лет учился, чтобы по нему нельзя было прочесть.

– Итак, – говорит он, когда я заканчиваю. – Свидетель, который вёл книги, мёртв. Свидетельница, что дала показания, мертва. У вас на руках бумаги, которые некому подтвердить, и слово, которое стоит ровно столько, сколько стоит слово купеческой дочери против слова лорда. – Он складывает пальцы домиком. – Я вас не обнадёжу, госпожа Хартвуд. Завтра вы проиграете.

– Проиграю, если стану доказывать подлог, – говорю я. – Потому что подлог доказывать нечем. Я не буду доказывать подлог, мессир.

Он поднимает бровь.

– А что вы будете доказывать?

– Убийство. – Я кладу перед ним лист, исписанный за ночь. Четыре имени, четыре даты, четыре способа. – Отец мой отравлен отваром за полгода до того, как я выросла и стала опасна. Кресс, управляющий Вардиса, отравлен в запертой камере накануне дознания. Северина, ваша узница, отравлена в вашей же тюрьме на другой день после показаний. Юст мёртв в дороге, которую Скейн для нас выбрал, зная, что старик её может не пережить. Четыре смерти, мессир. Разные годы, разные места. Одно общее. Всякий раз умирал тот, кто становился опасен одному человеку. И умирал ровно вовремя.

Атрел долго смотрит на лист.

– По отдельности каждая – случай, – говорит он.

– По отдельности – да. Оттого он и брал их по одной, годами. Он рассчитывал, что складывать их некому. – Я подаюсь вперёд. – А я сложила. Мессир, я не прошу суд поверить моим книгам. Я прошу суд посмотреть на ряд трупов и спросить себя: сколько случайностей должно лечь в одну сторону, прежде чем это перестанет быть случайностью? Купеческая дочь знает ответ. Два – совпадение. Три – умысел. Четыре – почерк. Я предъявлю почерк.

Атрел встаёт, отходит к стене, стоит спиной. Молчит долго.

– Есть одна беда, – говорит он наконец. – Смерть вашего отца доказать нельзя: тело давно в земле, отвар не найти. Смерть Кресса – на землях Вардиса, туда королевский лекарь не ездил. Смерть Юста – от сердца, вы сами сказали, старик умер сам. Из ваших четырёх у меня есть только одна, которую я могу вскрыть по-настоящему. Северина. Она умерла в тюрьме его величества, и её тело ещё здесь, не погребено. Вот эту смерть я могу доказать. Одну.

– Одной хватит, – говорю я. – Одной доказанной хватит, чтобы остальные три перестали быть случайностями. Дайте мне доказать, что Северину отравили в запертой камере, куда без ключа короны не войти, – и весь ряд оживёт. Судья, поверивший в одну, не сможет закрыть глаза на четыре одинаковые.

Атрел оборачивается. В холодных его глазах – то самое, что я ловила в них и раньше. Азарт игрока, которому пришла карта.

– Я велю вскрыть тело вдовы этой ночью, – говорит он. – Королевский лекарь, при свидетелях. Если в ней найдут тот же яд, что вы описываете, – белая корка, синева, – у вас будет одна доказанная смерть под королевским замком. И тогда, госпожа Хартвуд, я сам встану завтра в зале рядом с вами. Не как ваш свидетель. Как рука короны, которой плюнули в лицо, убив её узницу.

Меня зовут на вскрытие. Атрел не обязан пускать, но пускает – по одному ему понятному расчёту, а может, потому, что видит: я не отверну лица.

Северину положили на голый стол в холодном подклете тюрьмы, при трёх свечах и двух свидетелях из числа стражи. Королевский лекарь, сухой и брезгливый, работает молча. Я стою в стороне, у стены, и держу лицо, как держала его над отцовской постелью, над кельей, над всем, что за этот год привыкла держать.

– Белая корка на губах, – роняет лекарь, не оборачиваясь. – Синева под ногтями. Язык прикушен. – Он склоняется ниже. – И вот это. Видите? Так лежат внутренности только от одного зелья. Его берут по особым делам, в казённой аптеке, под замком и под записью. Простому человеку его не достать. Ни лавочнику, ни лекаришке с рынка.

– А кому достать? – спрашиваю я от стены.

Он выпрямляется и смотрит на меня поверх свечей.

– Тому, у кого есть рука в казённой аптеке. Или ключ от неё. – Он вытирает пальцы. – Таких людей в королевстве немного, госпожа. И все они не бедны.

Я гляжу на Северину – на женщину, что убила моего отца и умерла тем же ядом, каким травила его, только скорым. Круг замкнулся, и замкнул его не я. И всё же смотреть на это невыносимо, и я перевожу взгляд на свечу, пока внутри не отпускает.

Читать мёртвое тело оказалось похоже на чтение книги. Те же следы чужой руки, те же подчистки, тот же почерк, если знать, где смотреть. Лекарь читает его лучше меня – это его ремесло. Но выводит нас обоих к одной строке.

Ночь перед судом я не сплю. Сижу у окна наёмных комнат и в последний раз выстраиваю их всех – не цифры, людей.

Отца, что таял полгода и держал жену за руку, не зная, что она подливает ему смерть. Кресса, жадного, мелкого, что успел бросить мне в лицо «не я самый голодный» – и не дожил до утра. Северину, что подписала показания и знала, подписывая, что подписывает и себе приговор. Юста, что тридцать лет писал честно и умер, не дойдя трёх дней до того, чтобы это наконец пригодилось.

Я не любила из них никого, кроме отца. И всё же за эту ночь я оплакиваю всех четверых – потому что завтра мне придётся поднять их из земли и вести за собой в зал, как ведут обоз, и там не будет времени на слёзы. Слёзы – сейчас. Завтра – счёт.

Дамиан входит под утро. Он тоже не спал.

– Атрел прислал, – говорит он. И останавливается, будто не решаясь.

– Говорите, ваша милость.

– В Северине нашли яд. Тот самый. – Он подходит ближе. – Королевский лекарь подтвердил при свидетелях: её отравили, в запертой камере, королевским ядом, каким травят по особым делам. Не своей смертью умерла. И войти к ней мог только тот, у кого ключ короны. Атрел вне себя. Говорит, такого при нём в тюрьме его величества не бывало.

Я закрываю глаза. Одна доказанная смерть. Одна из четырёх. Достаточно.

– Значит, у меня есть первый труп, что заговорит, – говорю я. – Остальные три подхватят.

Дамиан опускается на корточки рядом с моим креслом, чтобы глаза наши были вровень. Берёт мою руку – ту, с меткой, – и держит.

– Ты понимаешь, что делаешь, – говорит он тихо. – Ты не защищаешься больше. Ты нападаешь на первого человека юга обвинением в четырёх убийствах, при короле. Если завтра не выйдет, тебя не просто вернут в Обитель. Тебя раздавят. И меня следом, потому что я не смогу стоять и смотреть.

– Знаю. – Я сжимаю его пальцы. – Но выбора он мне не оставил. Забрал живых свидетелей – я подниму мёртвых. Другого пути нет. – Я смотрю на него. – Ваша милость. Что бы завтра ни случилось в том зале, не срывайтесь. Дайте мне довести дело до конца. Пером, не когтем. Обещайте.

Он долго молчит. Потом подносит мою руку к губам, к самой метке.

– Пером, – говорит он мне в запястье. – Пока перо не переломят. А там уж не обессудь.

Метка вспыхивает под его губами теплом, и я не отнимаю руки.

Так, Талия. Завтра ты войдёшь в зал, где нет ни одного живого, кто встал бы рядом с тобой. Зато с тобой войдут четверо мёртвых, и один из них уже заговорил. Осталось заставить говорить остальных.

Подними их, Талия. Отца, Кресса, вдову, старика. Выстрой в ряд перед королём и веди Скейна вдоль этого ряда, лицо к лицу с каждым, кого он не досчитал. Пусть попробует объяснить его величеству, отчего вокруг одного тихого лорда так много тихих смертей.

А если и завтра ему хватит друзей, чтобы отвертеться, – что ж. Тогда рядом со мной стоит дракон, который двадцать лет ждал повода. И повод я ему, кажется, вот-вот дам.

Глава 32
Ряд

Меня вводят в зал последней, и зал этот не чета прежнему.

Королевский суд по особым делам собирают редко, и оттого палата пуста от лишних: ни зевак, ни толпы, только те, кому положено. Судейский стол под каменной короной. По правую руку от него – кресло выше прочих, пустое пока, с королевским гербом на спинке. Его величество будет, но входит последним, как и я. По левую – скамьи для сторон. И у самой дальней стены, в кресле, куда его усадили не как обвиняемого, а как лорда, которому пока лишь предстоит объясниться, – Скейн.

Он спокоен. Так же спокоен, как был в своём доме за кубком вина. Кивает мне через зал, вежливо, будто мы встретились на торгу. Рядом с ним – трое стряпчих и человек, которого я вижу впервые: гладкий, важный, в цепи. Королевский обвинитель, что должен вести дело. Должен вести против Скейна. А глядит он на Скейна так, как глядят на того, с кем вчера ужинали.

Вот, значит, как. Обвинитель короны у Скейна тоже куплен. Разумеется, куплен. Я и не ждала иного.

Мессир Атрел стоит поодаль, у стены, и лица не меняет. Дамиан – там, куда его определили: не рядом со мной, но так, чтобы видеть меня всё время. Я ловлю его взгляд, короткий, и мне делается чуть легче дышать.

Входит король.

Все встают. Я вижу его впервые: немолодой, грузный, с тяжёлым усталым лицом человека, которому за жизнь солгали столько раз, что он перестал слушать слова и научился смотреть на руки. Он садится, обводит палату глазами и роняет судье одно:

– Начинайте. И покороче. Меня привело сюда не купеческое воровство. Меня привело то, что в моей тюрьме убили мою узницу. С этого и начнём.

С этого. Не с подлога, за который меня сюда тащили. С мёртвой Северины. Атрел успел шепнуть королю раньше суда, и король пришёл злой – не на меня. На того, кто входит в его тюрьму его же ключом.

Королевский обвинитель встаёт первым и говорит гладко. Что дело о смерти вдовы Хартвуд прискорбно, но, увы, обычно: узники травятся, стражи недосмотрели, виновных сыщут. Что куда важнее вернуться к сути – к тому, что некая Талия Хартвуд, беглая из святой обители, воровка и самозванка, порочит доброе имя честного лорда клеветой, ища спастись от собственного суда. Он ведёт к тому, чтобы утопить смерть Северины в моём подлоге. Складно ведёт. Ему за это платят.

Король слушает вполуха, глядя не на обвинителя, а на меня.

Королевский обвинитель не сдаётся сразу. Он привык, что слово купеческой дочери весит меньше пылинки, и цепляется за это.

– Ваше величество, – говорит он, разводя руками с заученной мягкостью. – Дозвольте здравого смысла. Что мы слышим? Что где-то умер старый купец. Что где-то на чужой земле повесили вора. Что немолодой человек не пережил дороги. Из таких печалей соткана жизнь всякого города. Свяжи их лентой – выйдет заговор. Развяжи – выйдут четыре обычные могилы. Девица искусна в шитье, не спорю. Но суду негоже судить по выкройке.

Он оборачивается к скамьям, ища поддержки, как искал в купеческой палате. И не находит. Скамьи молчат. Здесь не купцы, что кивают, кому велено. Здесь люди короны, и они смотрят не на обвинителя, а на короля, а король смотрит на меня.

– Складно шьёт обвинитель, – роняет король, ни к кому. – Складнее девицы. За складность я ему, поди, и плачу. – Он не улыбается, говоря это, и от того, что не улыбается, обвинитель делается серым.

– Ваше величество…

– Помолчи. – Тихо, без нажима, и обвинитель умолкает, будто ему заткнули рот ладонью. Король поворачивается ко мне. – Ты сказала: считать умеешь. Так считай при мне, вслух, до конца. Где кончается несчастье и начинается ремесло. Я, знаешь ли, тоже всю жизнь считаю. Только мне подсовывают чужие столбцы, а свой я разучился. Покажи свой.

– Девица Хартвуд. – Судья поворачивается ко мне. – Вам вменяют подлог и клевету. Что вы на это скажете?

– Ничего, ваша честь.

По залу проходит движение. Обвинитель осекается.

– Ничего? – переспрашивает судья.

– Про подлог – ничего. Я не буду о нём говорить. – Я выхожу к барьеру. – Я пришла говорить о другом. С дозволения его величества – о мёртвых.

Король чуть подаётся вперёд. Впервые за всё время в его тяжёлых глазах проступает интерес.

– Говорите, – роняет он, прежде чем судья успевает открыть рот.

И я поднимаю их.

– Четверо, ваше величество. – Я говорю ровно, не торопясь, как выкладывала бы приход и расход. – Ансельм Хартвуд, мой отец. Здоровый мужчина, шестидесяти лет, что ворочал мешки наравне с грузчиками. Женился – и через полгода истаял от хвори, какой отродясь не знал. Его поил отварами приезжий лекарь. Мэтр Фенн. Это первый.

Я загибаю палец. В зале очень тихо.

– Второй. Кресс, управляющий дома Вардис. Пойман на воровстве, заперт под стражей, назначен к дознанию наутро. Наутро найден мёртвым в запертой камере. Синий, с белой коркой на губах. Дознать его не успели: он мог назвать того, кто крал крупнее его. Не назвал.

Второй палец.

– Третья. Северина, вдова моего отца. Ваша узница, ваше величество. Накануне она дала показания – назвала имена, суммы, назвала лекаря Фенна и назвала того, кто за всё платил. Наутро найдена мёртвой в запертой камере вашей тюрьмы. Синяя, с белой коркой на губах. Ваш лекарь этой ночью вскрыл её тело. Яд оказался тот, что берут в казённой аптеке по особым делам, под замком и под записью.

Король перестаёт смотреть на меня. Смотрит на обвинителя – того, что назвал смерть Северины «обычной».

Я загибаю третий палец и поднимаю четвёртый.

– Четвёртый. Юст, приказчик моего отца, тридцать лет водивший его книги. Единственный, кто мог подтвердить в этом зале, что мои книги настоящие. Три дня назад его увезли с земель лорда Скейна под королевской охраной. До суда он не доехал. Умер в дороге. Сам, от сердца. Никто его не травил. Его просто отпустили в дорогу, зная, что старик стар.

Я опускаю руку.

– Четыре смерти, ваше величество. Разные годы. Разные места. Разные способы. Отвар, яд, дорога. И одно на всех. Всякий раз умирал тот, кто становился опасен одному человеку. И умирал ровно вовремя. Не раньше и не позже. За день до того, как заговорит.

Тишина в палате такая, что слышно, как оплывают свечи.

– Отчего же по одной? – спрашивает вдруг король, и вопрос этот острее, чем весь обвинитель. – Отчего не разом? Умный человек прибрал бы всех разом да и дело с концом.

– Оттого, ваше величество, что разом – это громко. – Я поворачиваюсь к нему. – Четыре трупа в один день – это заговор, за таким приходит корона. А один труп в год – это горе. За горем никто не приходит. Он не спешил, ваше величество. Он растянул четыре смерти на годы, как растягивают долг, чтобы платить по грошу и не привлекать глаза. И почти вышло. Не сошлось у него одно: все четверо мешали мне, одной. И я одна их всех похоронила. А тот, кто хоронит подряд, поневоле начинает считать, кого хоронит и почему.

Король молчит долго, глядя на свои тяжёлые руки, лежащие на подлокотниках.

– Это домыслы, – не выдерживает обвинитель. – Совпадения. Люди смертны, ваше величество, они умирают.

– Умирают, – соглашаюсь я, не поворачивая к нему головы, потому что говорю не ему, а королю. – Двое – совпадение. Трое – уже нехорошо. А четверо, ваше величество, что мрут по очереди, всякий перед тем, как открыть рот, – это не смертность. Это ремесло. Я купеческая дочь. Я всю жизнь смотрю, где кончаются случайности и начинается умысел. Они кончаются на третьем. Здесь их четыре.

Король долго молчит. Потом поднимает тяжёлую руку и роняет, глядя не на меня – на дальнюю стену, где сидит Скейн:

– Один труп в моей тюрьме – недосмотр. Я готов был поверить в недосмотр. Но девица считает вслух, и счёт мне не нравится. – Он опускает руку на подлокотник. – Пусть считает дальше. Я послушаю.

Скейн у дальней стены не двигается. Лицо у него всё то же, гладкое, спокойное. Но я стою достаточно близко и слежу достаточно пристально, чтобы увидеть: пальцы его на набалдашнике трости побелели.

Первый труп заговорил. Король услышал.

Осталось заставить говорить остальных – и не дать Скейну заткнуть их, как он затыкал живых.

Глава 33
Чем платят

Скейн просит слова, и король ему не отказывает.

Он встаёт неспешно, опираясь на трость, и я вижу, как по залу проходит то самое, что проходило в купеческом суде: этого человека здесь боятся, даже сидя выше него. Он кланяется королю ровно на положенную глубину, ни вершком ниже.

– Ваше величество. Я выслушал девицу с восхищением. – Голос ровный, приятный, будто он и вправду восхищён. – Она умна, не по сословию умна. Но ум её – ум сочинителя. Она взяла четыре разные смерти, случившиеся в разные годы, и связала их ниткой, которую спряла сама. Отца её сгубила хворь. Управляющего покарали за воровство свои же, на землях Вардиса, куда мне и дороги нет. Вдова… прискорбно, но в тюрьмах его величества, при всём почтении, травятся и без моего участия. А старик умер от старости в седле. Где здесь я, ваше величество? Нигде. Только в её словах.

Складно. Он разбирает мой ряд по косточке, и косточки поодиночке ломаются легко, я знала, что легко.

– Она назвала имя моего знака, – продолжает Скейн, – на клочке письма без подписи, добытом неведомо где. Она назвала контору Кальбеков, где у половины королевства долги. Она назвала лекаря Фенна, которого, замечу, здесь нет и никто в глаза не видел. Ваше величество, у обвинения нет ни одного живого свидетеля. Ни единого. Все, на кого она ссылается, мертвы и говорить не могут. Мертвецы, ваше величество, на редкость удобные свидетели: они подтверждают всё, что вложат им в уста.

Король молчит. Смотрит на меня: что отвечу.

– Лорд Скейн прав, – говорю я, и по залу проходит удивлённый шумок. – Живых свидетелей у меня нет. Все мертвы. И вот это, ваше величество, и есть моё обвинение.

Я поворачиваюсь к королю.

– Лорд Скейн говорит: мертвецы удобны, они подтверждают всё. Так спросите себя, ваше величество: кому удобно, что они мертвы? Не мне. Мне живой Юст на этой скамье стоил бы больше, чем сто моих слов. Мне живая Северина под присягой обрушила бы дом Скейна за один день. Живые свидетели – это моя победа. Мёртвые – моё поражение. Я потеряла всех до единого. А теперь, ваше величество, скажите: кто выигрывает оттого, что мои свидетели мертвы? Кто в этом зале стал сильнее с каждым закрытым ртом? Не я. Я с каждым слабею. А кто-то – крепнет.

Тишина.

– Я не могу показать вам живого свидетеля, ваше величество, – говорю я. – Их у меня отняли. Но я могу показать, чем их отняли. Мессир Атрел.

Атрел выходит от стены. Кладёт перед королём бумагу королевского лекаря.

– Яд, которым отравлена узница Северина в запертой камере, – говорит он сухо, по-казённому, – из тех, что хранятся в казённой аптеке под замком и выдаются по особой записи. Я поднял записи, ваше величество. За последний год этого зелья взято сверх счёта трижды. И всякий раз выписку заверял один и тот же чиновник аптеки. Человек, который, как выяснилось этой ночью, три года назад вышел из долговой ямы стараниями конторы Кальбеков.

Он кладёт вторую бумагу поверх первой.

– Кальбеков, ваше величество, я тоже поднял. Контора держится на плаву чужими деньгами. Если пройти по векселям до конца – а я прошёл, – деньги приходят с юга. С Медных Трактов. Из одного дома.

Он не называет имени. Ему и не надо. Все в зале уже смотрят на дальнюю стену.

– Это по-прежнему домыслы, – говорит обвинитель, но говорит уже тише, и голос садится. – Совпадения. Долги. Векселя.

– Совпадения. – Король наконец подаёт голос, и голос у него тяжёлый. – Чиновник, что выписал яд, которым отравили мою узницу, вышел из ямы деньгами Кальбеков. Кальбеков живёт деньгами с юга. С юга, где сидит человек, чей знак стоит на письме, которым его же и обвиняют. – Он поворачивает голову к обвинителю, медленно. – А ты называешь это обычной смертью в тюрьме и советуешь мне вернуться к купеческому воровству. Кто тебе за этот совет заплатил?

Обвинитель белеет. Открывает рот и не находит слов.

Вот теперь ряд стоит. Первый труп заговорил вчера, в подклете. Второй, третий, четвёртый заговорили сейчас, все разом. Не именами – деньгами. Я не смогла доказать, кто их убил. Я доказала другое: чем их убили и чьи деньги за это платили. А деньги, ваше величество, не мертвецы. Деньги оставляют след, и след этот ведёт в один дом.

Скейн поднимается снова. И впервые за все наши встречи я слышу в его ровном голосе тонкую, едва заметную трещину.

– Ваше величество. Меня обвиняют на основании долгов чужого чиновника и векселей чужой конторы. Ни один закон королевства не осудит лорда за то, что где-то на юге его деньги смешались с деньгами дурного человека. Я требую…

– Ты ничего здесь не требуешь. – Король говорит негромко, но палата стихает мгновенно. – Требую я. Здесь. Пока. – Он опирается локтями на подлокотники и смотрит на Скейна долго, тяжело. – Ты, может статься, и прав, Валард. Может, ни один закон и не свяжет тебя с этими смертями настолько, чтобы снять с тебя голову. Ты умён, ты чист, руки твои никогда ничего не держали, кроме пера. Я знаю таких. Я их всю жизнь сужу и всю жизнь отпускаю за нехваткой петли.

Он выпрямляется.

– Но эта девица показала мне ряд. И теперь я его вижу и развидеть не могу. А король, который увидел ряд и отпустил, – плохой король. Посему. – Он поднимает руку, и писцы замирают над листами. – Дело не закрыто и к купеческому воровству не сведено. Дом Скейна берётся под дознание. Мессир Атрел ведёт. Все откупа, все конторы, весь юг – под опись и проверку, до последней грамоты. А сам лорд Скейн до конца дознания моей волей остаётся в столице и никуда с моих глаз не съедет.

Скейн стоит очень прямо. Лицо гладкое. Но трость в его руке чуть подрагивает, и это вижу не я одна.

– Как будет угодно вашему величеству, – говорит он.

Король встаёт. Все встают следом. Уходя, он на миг задерживается против меня – грузный, усталый, тяжёлый, – и роняет, глядя сверху вниз:

– Ты считаешь громко, девица. Мне это неудобно. – Пауза. – Но полезно. Считай дальше. Я послушаю.

И выходит.

Я стою у барьера, и колени наконец начинают дрожать – теперь, когда всё позади и можно. Не выиграла. Я знаю, что не выиграла: Скейн не осуждён, голова его на плечах, а дознание может тянуться годами и зайти в песок. Но дом его вскрыт. Его откупа – под опись. Его конторы – под проверку. А там, в этих конторах, лежат его книги. Непрочитанные. Те самые, до которых я не добралась в его замке.

Теперь до них доберётся корона. Моими руками.

У самых дверей меня нагоняет Атрел. Он не поздравляет – не тот человек, – но идёт рядом шаг в шаг, и это дороже поздравлений.

– Вы понимаете, что вы сегодня сделали, госпожа Хартвуд, – говорит он вполголоса. – Не с ним. С собой. До сего дня вы были свидетелем: свидетеля берегут. Теперь вы – та, что вскрыла дом Скейна перед королём. Пока дознание идёт, вы для него не помеха в суде. Вы – единственная причина этого дознания. Не станет вас – не станет и причины, и всё тихо осядет обратно в песок.

– Я это знаю, мессир.

– Знаете. – Он останавливается. – Тогда знайте и то, чего пока не знаю я, а вы, чую, знаете. Он не пойдёт на вас так, как ходил на прочих. Яд, камера, дорога – это для свидетелей. А вы больше не свидетель. Вы стали ему нужны для чего-то другого. Я тридцать лет читаю людей, госпожа. И на лорде Скейне сегодня я прочёл не злость. Я прочёл любопытство. Он на вас смотрел так, будто вы для него не угроза, а находка. – Атрел прищуривается. – Вы, часом, не знаете, отчего бы?

– Не знаю, мессир, – говорю я и выдерживаю его взгляд, хоть метка под рукавом и теплеет предательски.

Он смотрит на меня ещё миг. Потом кивает – не поверил, но и допытываться не стал.

– Берегите себя, госпожа Хартвуд. И того, кто вас бережёт. – Он уходит. – Особенно того, кто вас бережёт.

Так, Талия. Ты подняла четырёх мертвецов, провела их перед королём, и король не смог развидеть ряд. Скейна не повесили. Но и не отпустили. Его распеленали до книг – а человека, чьи книги легли перед тобой, ты уже наполовину победила.

Осталась вторая половина. И она, чует моё купеческое нутро, будет злее первой. Потому что теперь Скейну нечего терять тихо. Тихий путь у него отняли – король своей рукой. А человек, у которого отняли тихий путь, идёт коротким. И на коротком пути ему уже не нужен ни лекарь, ни яд, ни запертая камера.

Ему нужна только я. И то единственное, что делает меня уязвимее любого свидетеля.