Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10
Соль на старую рану

Весть приходит с обозом – здесь все вести приходят с обозом.

Я теперь при обозном дворе своя. После Кресса Дамиан отдал мне не только книги, но и живое дело: пусть счетовод смотрит не только в бумагу, но и в то, что за бумагой стоит.

И я смотрю. Считаю мешки на въезде и выезде, сверяю с накладными, отучаю возчиков думать, что новую госпожу можно обсчитать. Мне это в радость, чего скрывать: впервые за долгие недели вокруг меня живое торговое дело, а не та чужая медленная смерть, к которой я успела привыкнуть в Обители.

В то утро во двор заворачивает соляной обоз с юга, из тех, что ходят через Медные Тракты к столице и обратно. Старший над ним дородный и словоохотливый, из тех, кто за кружкой горячего перескажет все новости от моря до моря, только слушай, а слушать я умею, этому за прилавком учат раньше, чем считать.

Он рассказывает мне про пошлины, про то, что соль дорожает, про чью-то свадьбу и чьё-то разорение, и вдруг, между делом, говорит такое, что я едва не роняю кружку.

– Да, вон, дом Хартвудов приказал долго жить, слыхали? Знатный был дом. Соль, воск, писчая бумага, старый Ансельм крепко дело держал. Умер по осени, скоропостижно, а вдова его, вторая, за одну зиму всё и спустила. Лавки закрыла, товар распродала за полцены, поставщиков растеряла. Дочку, говорят, отправила в обитель, с глаз долой. Вот так. Тридцать лет строили, за зиму пустили прахом.

Я киваю ему, будто он про погоду толкует, а ведь это про мой дом, про моего отца, про меня саму, отправленную с глаз долой замаливать чужие грехи. Внутри тяжело оседает, но лицо я держу – за месяц в Обители я хорошо научилась держать лицо, когда при мне торгуют моей жизнью.

Дожидаюсь, пока он допьёт, влезет на облучок и тронет со двора, и только тогда сажусь на пустой ящик у стены.

Горе я отложу, ему сейчас не время, но после его рассказа осталась и другая заноза, что засела глубже горя, и вот с ней нужно разобраться сразу. Что-то в этой складной истории про жадную вдову не сходится, и не сходится крупно.

Спустить большой торговый дом не так просто, как кажется человеку с обоза: дом это не кошелёк, его в один присест не вытрясешь. Лавки, склады, товар, контракты, долги – всё завязано в узлы, и чтобы развязать их быстро и чисто, за одну зиму, нужны две вещи, которых у Северины никогда не было.

Нужны живые деньги вперёд, чтобы гасить старые долги и откупаться от кредиторов, и нужны стряпчие, дорогие и умелые, что перепишут бумаги так, чтобы не подкопаться. А Северина всего лишь вдова купца средней руки, ни таких денег, ни таких стряпчих у неё нет и взяться им неоткуда. Но дело всё же сделано, и сделано быстро и чисто.

Значит, ей помогли – кто-то дал и денег, и стряпчих, кто-то, у кого того и другого в достатке.

Я иду к Дамиану в тот же вечер и иду с расчётом, потому что дракон уважает расчёт, я уже поняла.

– Ваша милость. Вы просили меня найти того, кто режет ваш дом. Найду, слово даю. Но у меня к вам просьба, и она вам ничего не стоит. – Он молчит, слушает. – У вас по всему югу свои люди: факторы, обозные старшины, стряпчие. Позвольте мне через них навести справки об одном доме в столице. О моём. Мне нужно знать, кто дал моей мачехе денег и стряпчих, чтобы пустить его прахом. Не для мести пока. Для счёта.

Дамиан смотрит на меня долго, и я жду отказа, а получаю другое.

– Та, что заказала тебя настоятельнице, и та, что спустила твой дом, – одна рука, – говорит он медленно. – Ты идёшь прямо на неё. Зачем? Дом уже не вернуть.

– Дом, может, и не вернуть, ваша милость, а имя вернуть можно. И долг отдать. Я, знаете, долгов за собой не терплю, ни своих, ни чужих, а за отцовский дом мне задолжали крупно.

Он не улыбается, драконы улыбаются редко, но что-то в лице у него теплеет.

– Ты понимаешь, что если пойдёшь на неё, она пойдёт на тебя, – говорит он. – А руки у неё длинные, ты сама только что доказала. Обитель, лекарь, деньги, стряпчие. Такие не прощают, когда мёртвые оказываются живыми.

– Понимаю, ваша милость, и на это как раз рассчитываю. Пока она думает, что я сгнила в Обители, она спокойна и делает ошибки. Я хочу, чтобы она узнала, что я жива, только в тот день, когда менять что-то будет уже поздно. Не раньше.

Он смотрит на меня так, будто заново прикидывает, кого привёз в дом.

– Наводи справки, – роняет он наконец. – Мои люди тебе откроются, я велю. А ты за это найдёшь мне след Скейна. Услуга за услугу.

Услуга за услугу. Вот теперь это снова сделка, ясная и деловая, и мне так спокойнее, потому что на сделке я стою твёрдо, а на жалости бы поскользнулась.

* * *

Ночью, когда замок затихает, я достаю из памяти то, что весь день гнала прочь, – слова обозника про то, что отец умер скоропостижно. Вот это «скоропостижно» и не даёт мне покоя.

Отец был крепок: шестой десяток разменял, а ворочал пудовые мешки наравне с грузчиками и смеялся, что переживёт нас всех. Женился на Северине по весне, я тогда, глупая, радовалась, что не доживать ему век одному, а по осени он слёг, и слёг быстро, нехорошо: мучился животом, чернел, сох на глазах.

Лекарь ходил, Севериной приведённый, поил отварами, качал головой, и к холодам отца не стало.

Тогда я не считала, тогда я хоронила и плакала, было не до счёта. А теперь считаю, и цифры складываются в такое, от чего меня мутит.

Здоровый мужчина, молодая жена, которой достаётся всё до последнего гроша, скорая мучительная болезнь, какой у него прежде не бывало, и чужой лекарь со своими отварами.

И это «скоропостижно». Так же скоропостижно уходили и «скорбящие души» в Обители, когда за них было заплачено вперёд, – тем же аккуратным, чистым почерком, каким убрали Кресса в запертой каморке.

Я сижу в темноте и позволяю себе одно: стискиваю зубы так, что сводит скулы, и молчу, пока внутри не отпустит. Не плачу, плакать я отучилась ещё в келье, там слёзы не в цене.

Просто держу в кулаке эту новую страшную цифру, пока она не остынет и не ляжет к остальным, отдельной строкой. Отца, кажется, убили – медленно, отваром, руками Северины. А ей это кто-то оплатил, дал и денег, и лекаря со склянками.

Я перебираю ту осень заново, теми глазами, что появились у меня только теперь, – холодными, счётными. Дочь той осени видела только горе и болезнь, а счетовод видит другое: как Северина не отходила от постели, поила отца из своих рук, чужих к нему не подпускала, всё «сама, сама»; как торопила с завещанием, пока он ещё мог держать перо; как сухи были её глаза на похоронах, когда я, глупая, думала, что она держится ради меня.

Не держалась она, а считала – так же, как я считаю её теперь. Что ж, мачеха, хорошо ты всё сосчитала той осенью, только одного не учла: осталась дочь, которая считает не хуже тебя, и у этой дочери теперь есть время, есть злость и есть дракон за спиной. Плохой из тебя вышел счетовод, раз забыла вычеркнуть из своих книг меня.

Под утро всё складывается в один простой и страшный итог. У меня теперь два дома на руках: чужой, драконий, который режут из-за Медных Трактов, и свой, отцовский, который свела в могилу мачеха с чьей-то дорогой помощью.

Две беды в разных концах королевства, а руки, что тянут ниточки, работают одинаково: тихо и терпеливо, без крови и без шума, пером и отваром. И чем дольше я на эти две беды смотрю, тем меньше верю, что они друг другу чужие.

Так, Талия. Считай. Если два узла завязаны одной рукой, распутывать их придётся вместе, а заодно узнаешь, чья это рука, и дотянешься до неё сразу с обоих концов.

Глава 11
Огонь

Проходит четыре дня, прежде чем я нахожу первый настоящий след.

Все эти дни я живу двумя жизнями сразу: днём считаю обозы во дворе, а по ночам сижу над откупными грамотами, свожу их с обозными книгами, с казёнными выписками, с датами. Ищу уже не воровство, воровство я нашла, оно на Крессе, а ищу то место, где чужая рука впервые оставила отпечаток. И знаю, что оставила, потому что чистой работы не бывает, бывает только та, что не додумались проверить.

На четвёртую ночь нахожу.

Это тот самый откуп на Гронны, о котором рассказывал Дамиан. Прошение о продлении, что вёз его человек, помечено в дорожной книге дома пятнадцатым числом, а прошение Скейна, которое его перебило, легло в казну четырнадцатым, днём раньше, – всё как рассказывал дракон.

Только есть одна беда для Скейна: наш человек выехал не пятнадцатого, а двенадцатого, и я вижу это по подорожной, по кормовым на лошадей, по печати заставы, которую он миновал в тот же день.

Кто-то переправил дату в дорожной книге, с двенадцатого на пятнадцатое, аккуратно, той же рукой, что вела книгу, и переправил задним числом, чтобы всё сходилось: раз наш выехал позже, значит, Скейн просто оказался расторопнее, и никаких вопросов.

Но подорожную с заставы подделать нельзя, она хранится в казне, а не в доме, и теперь у меня в руках две даты, которые не сходятся, и одна из них подтёрта.

Вины Скейна это ещё не доказывает, зато доказывает кое-что поважнее: у него был свой человек в доме Вардиса, который правил книги под его руку. Первый чернильный след.

Я сижу над этими двумя датами, и меня немного потряхивает – не от страха, а от азарта, как всегда, когда цифры наконец сходятся в узел. Так, Талия. Ты нашла нитку, теперь тяни осторожно, чтобы не оборвать.

Дамиан приходит, когда свеча уже на исходе. Я давно перестала удивляться, что он бродит по замку ночами, бесшумно, будто и не спит вовсе; может, драконы и правда не спят. Он смотрит на разложенные книги, на подорожную, на две даты, что я обвела углём, и я объясняю ему коротко, по делу, как он любит: про двенадцатое и пятнадцатое, про подтёртую дату, про то, что всё это значит.

Он слушает молча, и лицо у него каменеет.

– Значит, всё-таки свой, – говорит он наконец. – Я знал. Знал и не хотел верить. – Он проводит ладонью по лицу, и в этом усталом человеческом движении дракона больше, чем во всех его грозах. – Пятнадцать лет назад в этом доме было сорок человек прислуги, свой оружейник, свой лекарь, полный двор. Я всех знал по именам. А теперь смотрю на каждого и думаю: ты? или ты? Знаешь, что это такое – не верить собственному дому?

– Знаю, ваша милость, – говорю тихо. – Я в собственном доме перестала есть то, к чему прикасалась мачеха. За полгода до того, как поняла почему.

Он смотрит на меня, и что-то в его взгляде меняется. Он подходит ближе, привычка у него такая, нависать, но на этот раз я не отступаю и головы не опускаю. От него тянет холодом и жаром разом, и стоит он так близко, что я слышу, как ровно он дышит.

– Ты меня не боишься, – говорит он, будто сам себе удивляясь. – Меня все боятся, а ты считаешь.

– Боюсь, ваша милость. Просто страх я держу отдельно от дела, иначе дела не сделать.

Он поднимает руку, и я уже знаю этот жест: сейчас пальцы лягут мне под подбородок, как в тот первый раз. Но он останавливается на полпути, будто спохватившись, и рука опускается.

– Ложись спать, Талия, – говорит он, и голос звучит иначе, глуше. – Дату свою завтра допишешь.

Он уходит, а я ещё долго смотрю на дверь и убеждаю себя, что потряхивает меня всё от того же азарта, от цифр, не от чего другого. Врёшь, Талия. Ну и вру.

Спать я, конечно, не иду: азарт там или нет, а нитку, которую нашла, бросать нельзя. Я возвращаюсь к столу, чтобы переписать обе даты набело и спрятать выписку понадёжнее, в подкладку платья, потому что то, что стоит крови, в чужом доме на столе не оставляют. И тут я слышу запах – не свечной гари, другой, дымный.

Сначала думаю, что свеча оплыла и подпалила бумагу, но дым идёт не от стола, а из-под двери, снизу, серыми языками, и его всё больше. Горит не у меня, горит снаружи, в коридоре, где кладовая со старыми книгами, – там, где всё, что я собрала.

Я хватаюсь за дверь, но она заперта снаружи. Дёргаю ещё раз, бью плечом, и дверь не поддаётся: кто-то не просто повернул ключ, а вбил что-то в скобу.

Дым уже режет глаза, лезет в горло, и я понимаю очень ясно и очень спокойно, как всегда понимаю самое страшное: это не пожар, это меня жгут. Вместе с книгами, чтобы разом покончить и со мной, и со всем, что я нашла.

Так, Талия. Не паникуй, паника не считает. Остаётся окно.

Оно узкое, но и я не крупная. Выписку с двумя датами сую в подкладку, книгу с подтёртой датой беру под мышку, потому что дороже неё сейчас у меня ничего нет: жизнь без неё всё равно ничего не стоит. Лезу на подоконник, а внизу двор, далеко, темно. Прыгну – переломаюсь, не прыгну – сгорю, и я считаю на ходу: перелом дешевле смерти. Уже заношу ногу.

И тут дверь за спиной вылетает – не открывается, а вылетает целиком, вместе со скобой и куском косяка. В дыму, в оранжевых отсветах, стоит Дамиан, без камзола, в одной рубахе, и глаза у него светятся жёлтым, своим собственным светом, а не от пожара. От него идёт такой жар, что дым перед ним раздвигается.

– Ко мне, – говорит он, и это уже не совсем человеческий голос.

Я не спорю. Сползаю с подоконника обратно, к нему, он подхватывает меня, закрывает собой, и мы идём сквозь дым и огонь, а огонь его не трогает, я вижу это краем глаза, задыхаясь.

Он обходит дракона стороной, лижет стены, книги, балки, а к нему не суётся, будто знает, кто здесь старше. Дамиан выносит меня в холл, на воздух, ставит на ноги, и только тогда я понимаю, что всё ещё сжимаю под мышкой ту книгу, вцепилась намертво и не заметила.

Во двор бегут все разом, со слугами, стражей, вёдрами и криком. Кладовую заливают, но заливать поздно: то, что я собирала целую неделю, годы чужих записей, – уже не бумага, а чёрные хлопья, их несёт ветром через двор. Сгорело почти всё. Почти, но не всё.

Дамиан стоит рядом, тяжело дышит, и жёлтое в его глазах медленно гаснет, уступая обычному льду. Он смотрит на горящую кладовую, потом на меня, перепачканную сажей, с книгой под мышкой, и лицо у него делается страшным той холодной, считающей яростью, которую я так хорошо знаю по себе.

– Дверь была заклинена снаружи, – говорю я, ещё не отдышавшись, и голос сипит от дыма. – Кто-то знал, что я сегодня работаю в кладовой. Кто-то знал, что именно я там нашла. И хотел сжечь разом и меня, и находку.

– Знаю. – Одно слово, но от того, как он его произносит, во дворе делается тише. – Я его найду.

– Не найдёте, ваша милость. – Он резко поворачивается ко мне, но я не отступаю. – Простите. Не так найдёте. Тот, кто это сделал, сейчас тушит пожар усерднее всех и горюет громче всех, я вам обещаю. Его не поймать за руку, его можно только пересчитать.

Он молчит, глядя на меня, перепачканную, охрипшую, дрожащую теперь, когда всё кончилось и тело наконец берёт своё. А потом делает то, чего я совсем не жду: снимает плащ, который кто-то успел ему набросить, и укрывает меня. Плащ тяжёлый и тёплый, и пахнет грозой и дымом.

– Что ты спасла? – спрашивает он тихо.

Я показываю ему книгу, ту, с подтёртой датой.

– То, за что меня хотели сжечь. Она цела. – Меня колотит, и злость идёт вперемешку с этой дрожью. – Он думает, что сжёг всё. Пусть думает. Мёртвые не считают, ваша милость, а я, как видите, жива. И у меня в руках то, чем его можно повесить.

Дамиан смотрит на меня поверх огня и дыма, долго и внимательно, будто впервые видит по-настоящему, и в его стылых глазах впервые нет ни расчёта, ни усталости, а есть что-то другое, чему я пока не хочу давать имени. Я отвожу взгляд первая.

– Живучая, – говорит он наконец. И звучит это почти как «моя».

Так, Талия. Дом попробовал тебя убить и промахнулся. Теперь у тебя на руках есть находка, есть враг, который об этой находке знает, и есть дракон, который смотрит на тебя так, что впору испугаться сильнее, чем огня. Считай, Талия, только на этот раз впиши в свои столбцы и себя.

Глава 12
Кто знал

К утру от кладовой остаётся мокрое чёрное пятно и запах гари, который не выветрится из замка ещё неделю. Я не ложилась. Сижу в кабинете, завернувшись в драконий плащ, который так и не отдала, и разбираю то немногое, что уцелело. Уцелело мало. Но у меня есть книга с подтёртой датой, есть выписка, зашитая в подкладку платья, и есть кое-что дороже пепла: теперь я точно знаю, что нужный мне человек – в доме.

Пожар – это тоже цифра, если правильно на него посмотреть. Я и смотрю.

Кто знал, что я в ту ночь работаю в кладовой? Не весь дом. Я перебираю вчерашний день по часам, как перебирала бы приход по строкам.

Днём я обмолвилась Ханне, что вечером спущусь к старым книгам, но Ханне это ни к чему, ей меня жечь не за что. Знал Дамиан – только жечь собственный дом с единственной находкой внутри дракону нет смысла.

И знал ещё один человек: тот, кто под вечер принёс мне ключ от кладовой и не забрал обратно. Ключ сгорел в скобе двери, которой меня заперли.

Ключ принёс Виго.

Капитан стражи, правая рука Дамиана с тех пор, как не стало Кресса. Человек, которому дракон доверяет ключи от всего дома и собственную спину в придачу. Я помню, как вечером он подал мне этот ключ, без единого лишнего слова, и как посмотрел – на секунду дольше, чем нужно, чтобы просто отдать железку.

Может, я это придумываю. На одном взгляде человека не повесишь. Поэтому я делаю то, что умею, – считаю дальше. Клин в скобу мог вбить только тот, у кого была свободная минута в том крыле и кого там не удивились бы увидеть.

Свет в переходе, чтобы дым заметили не сразу, гасит тот, кто отвечает за ночную стражу. А ещё этой ночью кто-то увёл двоих часовых с нижнего поста «проверить конюшни». Я спрашиваю про это утром, будто между прочим, и мне отвечают: капитан Виго.

Строка за строкой ложатся в один столбец. Столбец получается короткий и очень некрасивый.

Прежде чем пустить слух, я делаю ещё одно – потому что нельзя ставить приманку, не проверив, крепко ли держится собственная спина. Весь следующий день я хожу за Виго по пятам, тихо, не мозоля глаза. Смотрю, как он раздаёт ключи и обходит посты, как говорит со стражей. И вижу человека, которого в доме любят.

Молодые солдаты подтягиваются, когда он проходит, старые здороваются с ним за руку. Кухарка, я вижу, сунула ему лишний кусок пирога. Крота так не любят. Его сторонятся, даже не понимая почему, – нутро чует гниль раньше головы. А этого любят, и это хуже всего: если Виго предатель, то предатель, которого в доме прикроют и не дадут в обиду.

Против такого одних цифр мало. Догадками его не свалишь. Нужно поймать руку в капкане, чтобы даже те, кто его любит, увидели своими глазами.

Тем же вечером я иду к Ханне. Осторожно, издалека, будто просто болтаю от бессонницы, спрашиваю про тот давний пожар – тот, из которого Виго вынес маленького Дамиана. Ханна крестится, понижает голос. Пожар был двадцать лет назад, в ту ночь погибли старый лорд и госпожа, родители Дамиана, а мальчика вынес из огня молодой тогда Виго, обгорев сам.

С той поры дракон верит ему как себе. С той поры, добавляю я про себя, Виго знает про этот дом всё, и любую дверь в нём может открыть, и любую запереть. Удобная у крота вышла бы легенда – если он крот. Спасённое доверие стоит дороже купленного, а тратится так же.

Дамиан приходит, когда за окном совсем светло. Он тоже не спал, это видно по лицу и по тому, как ровно, слишком ровно он держится. Ночью он кого-то допрашивал, я слышала внизу голоса. Теперь ему нужно имя.

– Ну? – говорит он. – Ты сказала, его можно пересчитать. Считай.

– Могу назвать того, на кого сходится больше всего, ваша милость. – Я кладу перед ним свои столбцы: кто знал про кладовую, у кого был ключ, кого недосчитались ночью на посту. – Но сразу скажу: это ещё не доказательство. Это подозрение, пусть и крепкое. Повесите по нему человека – успокоите себя, а Скейн поставит на его место другого, и я начну сначала, только уже вслепую.

– Имя.

Я называю. Виго.

Что-то в лице Дамиана застывает. Он не хочет верить – так же, как не хотел верить, что свой правит его книги. Виго при нём двадцать лет. Виго вынес его мальчишкой из огня. А я кладу это имя ему на стол, как строку убытка.

– Ты ошибаешься, – говорит он, и голос делается опасным.

– Может быть, ваша милость. Потому и не прошу вешать. Прошу проверить.

Он молчит, и я чувствую, как в нём борются две вещи: двадцать лет доверия и моя арифметика.

– Как проверить?

– Дать ему солгать. – Я подаюсь вперёд, и усталость спадает с меня, как всегда, когда цифры выстраиваются в план. – Если Виго ваш, он честен, и ничего не случится, он даже не узнает, что его проверяли. Если Виго Скейнов, он передаст то, что я подложу, и Скейн на это клюнет. Мы пустим слух – только для Виго, для него одного, – что через неделю в Гронны едет ваш человек с новым прошением на откуп. Назовём и день, и цену. Ложные. Если Скейн снова окажется в казне на день раньше и с этой самой ценой, значит, узнал он её от Виго. И тогда у нас будет уже не одно подозрение. У нас будет Скейнова рука, накрытая прямо на приманке.

Дамиан долго молчит.

– А если он чист? – спрашивает наконец, тихо. – Если я двадцать лет знал его верным, а теперь по слову чужой девчонки стану проверять его, как вора?

– Тогда он ничего не заметит и останется верным. А сомневались только вы, и знать об этом будете только вы. Стыд – вещь дешёвая, ваша милость. Он обойдётся вам дешевле сгоревшего дома. И дешевле меня, если в следующий раз дверь заклинят удачнее.

Последнее вырывается само, и я тут же жалею. Он вскидывает на меня глаза, и в них что-то меняется.

– В следующий раз, – повторяет он ровно, – двери в моём доме будут открываться только наружу.

Он подходит, и я снова задираю голову, потому что иначе с ним нельзя. От него тянет холодом и жаром сразу, и запах гари мешается с грозой. Он смотрит на плащ, в который я закуталась, на мои перепачканные сажей руки, на то, как я всё-таки держу спину прямо, хотя не спала и чуть не сгорела.

– Ты должна была испугаться и сбежать, – говорит он. – Любой бы сбежал. А ты сидишь и считаешь того, кто тебя поджёг.

– Бежать мне некуда, ваша милость. – Я пожимаю плечами, и выходит устало, без всякой бравады. – И потом, я же говорила: страх я держу отдельно от дела. Иначе дела не сделать.

Он не отвечает. Просто стоит слишком близко, дольше, чем нужно, и я вдруг понимаю, что не отстраняюсь, хотя могла бы. Первым отступает он. Резко отстраняется и отворачиваетсся…

– Пускай слух, – говорит он уже от двери. – И, еще кое что, Талия. Из этого крыла без моего человека ни шагу. Хватит с меня уже одного пожара.

Вот она забота, во всей своей драконьей красе.

Я почти улыбаюсь, но улыбка выходит кривая: я слишком хорошо помню, чем кончилась прошлая ночь.

Слух я пускаю в тот же день. Роняю при Виго, будто обращаюсь к Ханне, что господин собирает прошение в Гронны и ждёт только писаря. На другой день «проговариваюсь» о дне выезда. На третий – о цене. Конечно же, ложной, которую мы с Дамианом выдумали до последнего гроша.

Виго слушает вполуха, кивает, занимается своими ключами и стражей, но лицо у него совершненно никак не меняется. Все такое же честное, открытое. Если он и играет, то явно лучше меня.

На четвёртую ночь я снова не сплю. Просто сижу у окна и караулю, как привыкла караулить рассвет. И, наконец, замечаю кое что странное!

Из малых ворот, что возле конюшен, выезжает всадник. Один, без факела, в кромешной темноте.

Я узнаю его посадку прежде, чем вижу его в лицо.

Виго.

Но едет он не в Гронны, они на западе, а он берет курс на восток, к Медным Трактам.

Так, Талия. Вот тебе и ответ, и стоил он всего одной одной бессонной ночи, а не сгоревшего дома. На приманку купились. А ты стой у окна, смотри ему вслед и считай: сколько у тебя времени, прежде чем он поймёт, что его обманули. И что он сделает с той, кто его так бессоветстно обманул.