Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13
Одна рука

Ответ из столицы приходит через неделю, и приходит он по кускам, как и всё в этом краю: обрывок в письме фактора, слово от обозного старшины, выписка из долговой книги, которую по просьбе Дамиана снял для меня знакомый стряпчий. Я складываю эти куски вечер за вечером, как складывают разбитую печать: по краю, по излому, пока не проступит рисунок.

Рисунок проступает, и он мне не нравится.

Северине помогли – это я знала и раньше. Теперь вижу, чем именно. За ту зиму, пока разорялся дом Хартвудов, кто-то гасил его старые долги вперёд, тихо, через третьи руки, чтобы кредиторы не шумели и не тянули дело в суд. Кто-то нанял и оплатил тех самых дорогих стряпчих, что переписали бумаги начисто.

Деньги шли не из кошелька вдовы купца средней руки – таких денег у неё нет. Они шли с юга, через торговый дом Кальбеков, ссудную контору, каких в столице десяток.

Само по себе имя Кальбеков мне ничего не говорит. Но я тяну ниточку дальше, как тянут за развязавшийся узел, и она приводит туда, куда я боялась, что приведёт.

Контора Кальбеков третий год держится на плаву только потому, что кто-то вливает в неё чужие деньги. А вливает их, если пройти по векселям до самого конца, дом с юга, чьи торговые знаки я теперь узнаю с одного взгляда. Три волнистые черты. Над ними корона.

Я сижу над этими бумагами долго, и в комнате очень тихо.

Значит, вот как. Рука, что душит дом Вардиса из-за Медных Трактов, и рука, что свела в могилу моего отца и продала меня Обители, – это одна рука. Валард Скейн. Он не просто сосед Дамиана и не просто далёкий враг за трактами.

Это он оплатил отраву в отцовской чашке. Это он стоит за Севериной, для которой она всего лишь орудие – дешёвое и удобное, из тех, что после дела выбрасывают.

Я думала, у меня две беды в разных концах королевства. Их всегда была одна.

Не знаю, чего во мне сейчас больше – ужаса от того, насколько велик и близок враг, или холодного облегчения. Облегчение всё-таки берёт верх, и я даже не удивляюсь себе: одного врага считать проще, чем двух. У двух бед не найти общего слабого места, а у одной руки оно есть всегда – там, где она сжимается крепче всего. Осталось эту руку нащупать.

Дамиан слушает меня молча, и с каждым моим словом лицо у него делается всё неподвижнее. Я выкладываю всё по порядку: Кальбеков, векселя, три черты и корону в самом конце цепочки. Про отца говорю ровно, по-деловому, как про чужую сделку, потому что иначе не смогу говорить вообще.

– Скейн убил моего отца, ваша милость, – заканчиваю я. – Не своей рукой, чужими, но оплатил он. Тем же способом, что и всё остальное. И меня в Обитель отправил, считайте, тоже он: моя мачеха просто исполняла оплаченное.

Он долго не отвечает. Потом говорит то, чего я не ждала:

– Прости.

Одно слово, но я вздрагиваю, потому что за месяц в этом краю мне никто не говорил ничего подобного, а он говорит просто и тяжело, будто и вправду виноват.

– Я привёз тебя сюда считать мои убытки, – продолжает он. – А оказалось, что твой убыток и мой – одна строка. Я не знал. Знал бы – всё равно привёз бы, врать не стану. Но хотя бы не думал бы, что просто удачно купил себе счетовода.

– Вы и купили удачно, ваша милость, – говорю я, и голос всё-таки выдаёт меня самую малость. – Одно другому не мешает.

Он усмехается, но глаза не смеются. Мы стоим по разные стороны стола, заваленного бумагами, из-за которых нас обоих хотят убить, и я вдруг понимаю, что впервые за очень долгое время я не одна. Что нас теперь двое против одной руки, и это меняет весь мой счёт.

Прежде чем спрятать бумаги и разойтись, мы делаем то, ради чего, наверное, и стоило пережить пожар. Садимся за один стол и складываем два наших счёта в один. Я выкладываю всё, что знаю про Северину, про Обитель, про лекаря с отварами, про цифру, которую Агнесса вывела на моей голове.

Он выкладывает всё, что знает про Скейна. Как тот за несколько лет подгрёб под себя перевозы. Женился на дочери казначея – теперь у него в столице всюду свои уши. Из мирного соседа превратился в главную угрозу дому Вардис. Порознь мы оба целый год ходили вокруг своей беды и не видели её целиком. Вместе картина складывается за один вечер, и картина эта простая.

Скейну мало отобрать у Вардиса откупа. Ему нужно, чтобы дом пал совсем, без наследника и без спора, чтобы земли и варницы отошли к тому, кто окажется рядом с пустой рукой. А рядом всегда оказывается он.

– Значит, живой наследник ему поперёк горла, – говорю я, глядя на разложенные бумаги. – И живой счетовод, который умеет читать его работу, тоже.

– Значит, – соглашается Дамиан. – Нас с тобой он списал бы одной строкой, если б мог.

– Пусть попробует. – Я собираю бумаги в стопку, ровняю края, и от этого простого движения мне спокойнее. – Он привык иметь дело с теми, кто ведёт счёт кое-как. А мы ведём хорошо. У него длинная рука, ваша милость, но и у длинной руки есть слабое место – там, где она держит перо. Найдём его – и сломаем.

Он обходит стол. Я слежу за ним и не отступаю – привычка не отступать перед ним уже вошла в кровь. Он останавливается совсем близко, поднимает руку и на этот раз не роняет её на полпути: пальцы ложатся мне под подбородок и приподнимают лицо – осторожно, совсем не так, как в тот первый раз во дворе Обители. Будто он спрашивает, а не приказывает.

– Ты сказала, страх держишь отдельно от дела, – говорит он тихо. – А это ты куда денешь?

Я знаю, о чём он. Знаю и не отвечаю, потому что честного ответа у меня нет, а нечестный он раскусит. Между нами повисает нечто такое, чему я пока не могу дать даже толкового определения.

А потом я делаю то, что умею лучше всего, прикрываюсь цифрами и фактами…

– Туда же, ваша милость, – говорю я и мягко отвожу его руку. – В отдельный столбец. Пока враг жив, всё остальное подождёт. Разберёмся с ним, сочтём и это.

Он отпускает меня. И, кажется, в его взгляде что-то меняется. Там больше нет досады, а скорее что-то похожее на уважение, будто я прошла проверку, о которой и сама толком не знала.

– Сочтём, – говорит он.

Он выходит, но у самой двери оборачивается.

– Плащ оставь себе, – он усмехается краешком губ. – Тебе он идёт больше, чем мне.

И это, кажется, первое, что он сказал мне просто так, не по делу и не в оплату услуги. Я стою посреди кабинета с чужим тёплым плащом на плечах, и мне надо бы радоваться: враг наконец обрёл имя и лицо, дело сдвинулось. А я вместо этого слушаю, как затихают его шаги, и напоминаю себе, что считать положено цифры, а не никак не шаги.

Цифры, Талия. Только цифры.

Но как бы я ни заставляла себя, а мысли все равно возвращаются к нему.

Уже под конец, когда я собираю бумаги, чтобы спрятать их подальше от чужих глаз и чужого огня, приходит последний обрывок ответа из столицы.

Короткая записка от того же стряпчего. Она написана коротко, и настолько между делом, что мне приходится перечитать её дважды, прежде чем я наконец понимаю, что это и что она значит.

Стряпчий пишет, что, наводя справки о доме Хартвудов, он оказался не первым. За месяц до него о том же деле спрашивал ещё один человек. И делала он это осторожно, через контору Кальбеков. Того человека не интересовали ни разорение дома, ни долги, его интересовало только то, что правда ли, что дочь старого Ансельма умерла в Обители Скорбной Девы. И правда ли, что тело её кто-нибудь видел.

Я опускаю записку на стол.

Так, Талия. Считай быстро, потому что времени у тебя, кажется, меньше, чем ты думала. Твой пожар не остался незамеченным.

Где-то на юге человек с тремя чертами и короной на печати задаёт неудобный вопрос: жива ли та, за смерть которой он однажды заплатил вперёд. И если он получит ответ, который ты так старалась от него спрятать, в следующий раз в пламени пожара могут оказаться не книги и бумаги, а… я сама.

Глава 14
Наживка взята

Подтверждение приходит быстрее, чем я смела надеяться, – на десятый день после того, как Виго уехал в темноте на восток.

Его приносит человек Дамиана из казны, тот, что сидит при откупном столе и получает от господина отдельное жалованье за хорошую память. Пишет он коротко: третьего дня в казну явился поверенный дома Скейнов с прошением на соляной откуп в Гроннах.

С надбавкой ровно такой, чтобы перебить чужую цену. И цена эта – до последнего гроша та самая, которую мы с Дамианом выдумали для Виго. День в день, грош в грош.

Я читаю это дважды, потом кладу листок на стол и некоторое время просто смотрю в стену, потому что внутри разом делается и холодно, и горячо.

Получилось. Приманка, которую я подсунула одному-единственному человеку в доме, легла на стол в казне за двести вёрст отсюда, слово в слово. Так не бывает случайно. Теперь у меня не подозрение, а цепочка: я – Виго – Скейн.

Три звена, и все три можно доказать. Виго знал ложную цену, потому что я ему её скормила. Скейн назвал ту же цену в казне, потому что узнал её от Виго. Значит, свой человек Скейна в доме Вардиса больше не догадка. У него есть имя, лицо и посадка в седле.

Радоваться, впрочем, рано, и я это понимаю прежде, чем успеваю обрадоваться толком. Скейн не дурак, дураки не выедают чужие дома по грамотам год за годом.

Он привезёт свою надбавку в казну – а нашего человека там не окажется, потому что никакого прошения мы и не готовили. И тогда Скейн поймёт то же, что поняла я: его накормили пустышкой.

Что в доме Вардиса завёлся кто-то, кто ведёт счёт не хуже него самого и играет с ним втёмную. Такое он не спустит.

И всё же от этой победы во рту горько. Виго не мелкий воришка у чужого амбара, каких я ловила за прилавком пачками. Виго двадцать лет носил за Дамианом и меч, и тайны. Одно дело – вывести на чистую воду Кресса, жадного и чужого. Другое – положить перед драконом имя того, кого он любит, и смотреть, как он будет это имя переваривать.

Я знаю наперёд, что будет: сначала он не поверит, потом поверит и разъярится, а потом захочет решить всё силой и быстро. А быстро тут нельзя.

Дамиан выслушивает всё это, стоя у окна, спиной ко мне, и по развороту плеч я вижу, что он уже принял решение и оно ему не по вкусу.

– Я возьму Виго сегодня, – говорит он.

– Рано, ваша милость.

Он оборачивается резко.

– Рано? Ты дала мне цепочку, которую просила. Ты своими руками доказала, что человек, который вынес меня из огня, продал меня Скейну. Чего ещё ждать?

– Того, что цепочка ведёт дальше Виго. – Я не отступаю, хоть смотреть на него сейчас тяжело: за его злостью я вижу боль, а эту боль я понимаю.

Про Виго я уже знаю от Ханны то, чего Дамиан не говорит вслух. Двадцать лет назад Виго вынес его, восьмилетнего, из горящего дома, где остались отец и мать. Тащил мальчишку на руках через огонь, обгорел сам.

С той ночи дракон верил ему как никому на свете. А теперь выходит, что человек, спасший его из одного огня, сам подпалил другой – с той же девчонкой внутри, что сидит сейчас перед ним со своими столбцами. Такое не укладывается в голове с первого раза. Я даю ему время, чтобы уложилось.

– Возьмёте Виго – возьмёте одно звено, – продолжаю я. – Он будет молчать, как молчал бы верный, или Скейн уберёт его раньше допроса, как убрал Кресса. И мы снова окажемся там, откуда начали, только без крота, за которым можно следить. Живой Виго на своём месте сейчас дороже мёртвого Виго под стражей. Через него мы видим Скейнову руку. Уберём его – ослепнем.

Он молчит долго. Я знаю, чего ему стоит оставить предателя за своим столом, зная, что тот предатель. Но он умён, и потому кивает.

– Хорошо. Пусть пока живёт и думает, что чист. Но, Талия… – Он подходит ближе. – Он ведь тоже считает. Не так, как ты, но считает. И рано или поздно сложит: пустую цену знала ты. Что ты будешь делать тогда?

Хороший вопрос. Я его себе уже задавала.

– Пока ничего, ваша милость. Пока он не сложил, он опасен, но предсказуем. По-настоящему опасно станет в тот день, когда он сложит две вещи разом: что пустую цену знала я – и кто я такая.

Дамиан смотрит вопросительно, и я объясняю то, о чём молчала со вчерашнего вечера, с той записки из столицы.

– Скейн уже спрашивает на юге, правда ли, что дочь Хартвуда умерла в Обители. Свой хвост подчищает. А теперь представьте, ваша милость, что он получит ответ: не умерла. Жива и сидит у соседа-дракона, читает его книги и водит за нос его человека.

Ему хватит одного вечера, чтобы понять: счётная девчонка в доме Вардиса и дочь купца, которого он отравил и чей дом прибрал, – одна и та же особа. И тогда я для него не просто чужой острый глаз. Я свидетель, который знает и про отца, и про Кальбеков, и про то, как чистые деньги у него делаются из грязных. Такого свидетеля не запугивают. Такого убирают наверняка.

В комнате делается тихо. Дамиан смотрит на меня, и в лице у него та самая холодная ярость, которую я так хорошо знаю по себе. Только раньше она была за дом. Сейчас – за меня.

– Я не дам ему до тебя добраться, – говорит он, и звучит это тяжелее, чем обещание вельможи слуге.

– Не давайте, ваша милость. – Я стараюсь, чтобы вышло легко, по-деловому, и не выходит. – Я, знаете, только начала привыкать быть живой.

Следующие дни мы живём в странном, натянутом мире. Виго ходит по замку как ни в чём не бывало, раздаёт ключи, меняет посты, а мы с Дамианом смотрим ему в спину и молчим, потому что знаем. Дважды в день я вижу предателя за общим столом и учусь есть, глядя ему в лицо, – этому, оказывается, тоже можно научиться, если очень надо. А по вечерам мы работаем. Я раскладываю перед Дамианом всё, что собрала: цепочку от казны до Виго, векселя Кальбеков, три черты и корону в конце.

Он приносит своё – старые тяжбы, забытые долги, имена людей Скейна в столице. Мы складываем это вместе, ночь за ночью, над одной свечой, и я замечаю, что дракон, оказывается, умеет слушать; что цифру он схватывает с полуслова; что, когда мы спорим, как подступиться к Скейну по закону, он спорит со мной как с равной. Я к такому не привыкла.

Так со мной говорил отец, и больше никто. И однажды ночью, когда мы оба тянемся за одним и тем же листом и руки наши встречаются над столом, ни он, ни я эту руку не убираем.

Он поднимается, обходит стол, и вот он совсем близко, и отступать мне некуда, да я и не хочу. От него тянет грозой и жаром, тем самым, к которому я непозволительно привыкла. Он поднимает руку – выше подбородка на этот раз – и отводит с моего лица прядь, выбившуюся из-под платка, и от этого простого движения у меня перехватывает дыхание вернее, чем от любого страха.

Мы стоим так близко, что я слышу, как меняется его дыхание. Между нами больше нет ни стола, ни бумаг, ни «вашей милости». Есть только он, я и то, чему я столько дней не давала имени и чему вот-вот придётся дать.

И в эту самую секунду в дверь колотят. Кулаком, торопливо, так не стучит вежливый гость. Мы отшатываемся друг от друга прежде, чем я успеваю подумать, и Дамиан оказывается у двери первым. На пороге Ханна, простоволосая, перепуганная, держится за косяк.

– Ваша милость… Виго. Виго уехал. Час назад, через большие ворота, и с ним четверо, все верхом, все при оружии. Никому ни слова, только конюху бросил, что к вечеру вернётся.

Час назад. Я быстро складываю: час назад – это сразу после того, как в замок с утренним обозом пришла почта. Та же почта, что могла принести Виго весточку с юга. От Скейна.

Так, Талия. Считать больше нечего, всё уже сосчитано, только не тобой. Скейн получил ответ на свой вопрос. Виго получил приказ. А ты весь этот час стояла тут, у окна, забыв и про страх, и про счёт, потому что дракон отвёл прядь с твоего лица. Дорого тебе обойдётся этот час. Дай бог, чтобы не жизнью.

Глава 15
Истинная

Виго возвращается к вечеру, как и обещал конюху, – и я знаю, зачем он вернулся, ещё прежде, чем слышу его шаги в переходе.

Весь день Дамиан не отпускает меня от себя, к моему тихому раздражению и тайному облегчению. Он удвоил стражу у моего крыла, поставил своих людей у всех дверей, послал вдогонку Виго троих.

Но Виго знает дракона не хуже, чем дракон его, и уходить от погони умеет: к сумеркам все трое возвращаются ни с чем. А в самые сумерки, когда меняется стража, – в тот самый час, что он выбрал в прошлый раз, уезжая, – Виго проваливается обратно. Только теперь внутрь.

Меня подводит собственная привычка. Я иду из кабинета к себе коротким переходом, которым хожу каждый вечер, и охранник за спиной отстаёт на десяток шагов – я сама махнула ему не идти по пятам, за день надоело ходить с провожатым, как арестованная. Десять шагов. Виго хватает и меньшего.

Он выступает из ниши у поворота, там, где темно, где я проходила сотню раз и не думала об опасности.

Я не успеваю ни закричать, ни отскочить. Успеваю только увидеть нож – короткий, для тихой работы, не для боя – и понять с той спокойной ясностью, что приходит ко мне вместо страха: вот оно. Тот самый тёмный переход, тот самый удар.

Я сама напророчила его Дамиану в первый вечер, только думала, что успею просчитать наперёд. Не успела. Я стояла у окна, а он ехал сюда.

– Ничего личного, госпожа счетовод, – говорит Виго тихо, почти виновато, и это хуже всякой злобы. – Ты хорошо считаешь. Слишком хорошо.

Он бьёт быстро, без замаха, как бьют умелые. Я всё же успеваю дёрнуться в сторону, и нож, метивший под рёбра, вспарывает рукав и обжигает предплечье длинной полосой. Боли почти нет, только жар. Я падаю спиной на стену, Виго шагает следом, чтобы поправить промах, и вот теперь мне некуда деться.

А потом переход заливает светом, живым и золотым, тем самым, что я видела в глазах Дамиана в ночь пожара. Факелы так не горят.

Он появляется в конце перехода, и от него катится волна такого жара, что стынет собственная кровь, и рёв, от которого отзываются кости. Виго оборачивается, вскидывает нож – поздно. Дамиан оказывается рядом быстрее, чем это возможно для человека, и человеческого в нём в этот миг почти не остаётся. Одно движение. Хруст. Виго оседает на пол и больше не двигается, а нож звенит по камню и откатывается к моим ногам.

И в этот самый миг, когда Дамиан подхватывает меня, оседающую по стене, когда его ладонь ложится на мою рассечённую руку, между нами вспыхивает.

Я не знаю, как это назвать. По коже под его пальцами, там, где течёт кровь, разбегается жар – не боль, другое – и сворачивается на запястье тугим тёмным узором, будто кто-то выжигает по мне тонкое клеймо раскалённой нитью. Я вскрикиваю, и Дамиан вздрагивает так же, как я, будто его прошило тем же самым.

Мы смотрим друг на друга, и в его золотых, ещё не остывших глазах я вижу не торжество спасителя. Чистый, незамутнённый ужас.

– Нет, – говорит он, и это первое его слово. Не мне – себе, в пустоту, будто отказываясь верить. – Нет. Только не ты.

– Что это? – Я держусь за запястье, где под ладонью ещё пульсирует жаром новый след, тонкий и тёмный, будто всегда там был. – Дамиан. Что со мной?

Он не отвечает сразу. Отстраняется, поднимается, и золото в его глазах гаснет, уступая тому льду, что был между нами в первый день и которого я не видела уже давно. Он смотрит на мой след, потом на свою руку – и я вижу: на его запястье проступает тот же узор, зеркальный, будто нас обоих прошили одной иглой.

– Истинная, – говорит он наконец, и слово падает тяжело, как приговор. – Ты моя истинная. Драконья пара, одна на всю жизнь, одна на весь род. То, что случается с драконом раз в сто лет, если случается вообще.

Я слышала эти сказки, все их слышали. Про то, как драконы находят одну-единственную, свою, и ради неё сворачивают горы. В сказках это звучало красиво.

– И почему же, – говорю я медленно, глядя на его окаменевшее лицо, – вы смотрите на меня так, будто вам только что вынесли смертный приговор?

– Потому что вынесли, – отвечает он. – Не мне. Тебе.

И он объясняет – коротко и жёстко. Истинная для дракона это не только сила. Это его единственное слабое место. Пока Дамиан один, у Скейна нет на него управы: дом можно разорить, откупа отнять, но самого дракона ни купить, ни сломать.

А теперь у дракона есть я. Теперь достаточно добраться до меня – и Скейн получит Дамиана целиком, со всеми когтями и всей силой, потому что дракон, потерявший истинную, не воюет. Он умирает следом или сходит с ума, и в королевстве это знает каждый, кто хоть раз держал в руках старые хроники. Скейн держал.

– Ты и так была ему нужна мёртвой, – говорит Дамиан, и голос у него ровный, страшный своей ровностью. – Как свидетель, как наследница. Это я ещё мог отвести. Но если он узнает, что ты моя истинная, он не остановится на одном Виго с ножом. Он бросит на тебя всё, что у него есть. Потому что мёртвая истинная – это не просто убитая девчонка. Это убитый дракон Соляного Предела, даром и без боя. За такое Скейн заплатит любые деньги. И заплатит быстро.

Я стою, держусь за след на запястье и считаю. Впервые за долгое время цифры складываются не в мою пользу, как ни крути. Мало того что я свидетель, которого надо убрать. Теперь я ещё и оружие против Дамиана, заряженное и наведённое на него же.

Дамиан отходит к окну и долго стоит спиной ко мне, и я вижу, как напряжены под рубашкой его плечи. Когда он оборачивается, лицо у него снова то, драконье, с которым он вошёл в трапезную Обители в первый день. Закрытое наглухо.

– Метку не спрятать и не снять, – говорит он ровно, чужим голосом. – Но о ней не должен знать никто. Ни в доме, ни за его стенами. Для всех ты по-прежнему счётная девчонка, которую я купил у настоятельницы. И для меня тоже. Так надо.

– Понимаю, – говорю я, хотя внутри что-то нехорошо сжимается. – Так безопаснее. Для нас обоих.

– Не только поэтому. – Он смотрит на меня, и на одно мгновение лёд даёт трещину, и в трещине я вижу то, что он прячет. – Я держал этот дом один. Один похоронил родителей, один считал убытки, один ждал, когда Скейн доведёт своё дело до конца. Я умею терять, Талия. Я разучился бояться потерять. А теперь у меня снова есть что. И это, – он кивает на след у меня на руке, – худшее, что могло со мной случиться. Прости. Скверный тебе достался истинный.

И, не дав мне ответить, он выходит, оставив меня в тёмном переходе – с мёртвым Виго у ног, с чужой кровью на руках и с меткой, которая только что превратила меня из свидетеля в мишень куда крупнее прежней.

Я не успеваю ничего осмыслить. Не успеваю перевязать руку, не успеваю оплакать тот час, что мы почти прожили у окна, прежде чем рухнул мир. Потому что не проходит и получаса, как в ворота Соляного Предела въезжает гонец. И это хуже, чем гонец от Скейна: гонец королевский.

Он в цветах короны, при печати и грамоте, и грамоту вручает не хозяину дома. Мне. Лично, сверившись с именем дважды.

«Талии, дочери Ансельма Хартвуда, купеческого сословия, надлежит незамедлительно явиться в столицу, в Торговую палату, дабы держать ответ по обвинению в подлоге, хищении и присвоении имущества торгового дома „Хартвуд и дочь“, каковые деяния совершены ею до пострижения в обитель…»

Дальше я не читаю. Дальше можно не читать.

Так вот как он играет теперь. Ножом меня не достать, пока я под крылом дракона, – зато можно достать законом. Вытащить «мёртвую» дочь Хартвуда на свет, в столицу, в палату, где у Скейна всюду свои уши и свои судьи, и там уже спокойно, по всем правилам, повесить на меня то, что вытворяла с моим домом Северина. Меня зовут держать ответ за ограбление, которое ограбило меня.

Гонец ждёт ответа. Дамиан стоит рядом, снова холодный, снова чужой, и по лицу его не прочесть ничего. А я держу в одной руке королевскую грамоту, другой, рассечённой, зажимаю метку, о которой никто не должен знать, и понимаю очень ясно одну вещь.

Меня только что выманили из единственной норы, где я была жива. И идти туда придётся. За грамотой стоит суд, а суд – это тоже счёт, только чужой рукой. А чужой счёт, Талия, ты всегда умела переписать на свой лад.

Осталось дожить до столицы.