Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 34
Приглашение на ужин

Скейн зовёт нас на ужин на четвёртый день дознания, и зовёт по всем правилам.

Приглашение приходит на дорогой бумаге, с его печатью: три черты и корона. Лорд Валард Скейн просит лорда Вардиса и госпожу Хартвуд оказать ему честь. Повод указан любезно – примирение сторон перед лицом короны, дабы дознание шло мирно и по чести. Внизу приписка: будут люди мессира Атрела, всё открыто, всё при свидетелях.

Дамиан читает и бросает бумагу на стол.

– Не пойдём.

– Пойдём, – говорю я.

– Талия. – Он смотрит на меня так, будто я тронулась умом. – Он держит нас за глотку дознанием и вдруг зовёт мириться за стол. Это яд в кубке. Или нож за портьерой. Ты сама говорила: у него отняли тихий путь, значит, он ищет короткий.

– Всё так. Оттого и пойдём. – Я разглаживаю приглашение. – Он у нас на глазах, заперт в столице, под дознанием. Убить меня открыто, за собственным столом, при людях Атрела – глупость, а Скейн не глуп. Значит, ужин ему нужен не для этого. Ему нужно посмотреть на меня вблизи и что-то проверить. А мне нужно посмотреть на него. Проверок у нас с ним поровну.

– И что ты хочешь проверить?

– Насколько он близко подобрался к тому, что нельзя, чтобы он знал. – Я не говорю «метка» вслух, но Дамиан понимает. – Атрел сказал: Скейн смотрит на меня не как на угрозу, а как на находку. Я хочу понять, докопался он уже или пока только чует. За столом это видно. Человек, что знает твою слабость, ест иначе, чем тот, что только её ищет.

Дамиан долго молчит.

– Я буду рядом.

– Будете. Оттого и рискну.

Скейн принимает нас в снятом доме, каких в столице держат для приезжих лордов. Не замок, но богато: серебро, свечи в три ряда, вино, до которого никто из нас не дотронется, и он это знает и не обижается. Люди Атрела стоят по стенам, двое, как и обещано. Всё открыто. Всё вежливо.

За столом нас трое. Скейн во главе, мы с Дамианом по правую руку, рядом. Он сам разливает вино, сам пробует первым из каждого кувшина, показывая, что не отравит, и в этой показной честности больше угрозы, чем в любом ноже.

Первую половину ужина говорит он один, и говорит хорошо. О торговле, о трактах, о том, как дорожает соль. Ни слова о дознании, ни слова о суде, будто мы и вправду соседи, что случайно сошлись за столом. Дамиан молчит и не ест. Я ем понемногу, из того, что он попробовал первым, и слушаю, и жду, потому что такие люди подводят к главному не сразу.

– А знаете, госпожа Хартвуд, – говорит он наконец, отставляя кубок, – что меня в вас занимает больше всего? Не ум. Ум я встречал. Другое. – Он смотрит на меня в упор, и светлые глаза с вертикальным зрачком не мигают. – Вы приехали ко мне домой, в самое сердце моей силы, зная, что я оплатил вашу смерть. Всякий человек на вашем месте трясся бы. А вы стояли и торговались, ровно, будто за прилавком. Так стоят двое. Те, кому нечего терять. И те, за спиной у кого есть кто-то, кто не даст им упасть.

Он переводит взгляд на Дамиана. Всего на миг. И снова на меня.

– Вам, госпожа Хартвуд, терять есть что. Я навёл справки. Оставшуюся лавку, отбитых поставщиков, доброе имя, которое вы себе вернули. Человек, которому есть что терять, так не рискует собой. Если, конечно, – он делает паузу, короткую, – за его спиной не стоит тот, кто дороже всего, что можно потерять.

Вот оно. Он не ищет больше. Он проверяет догадку, вслух, глядя мне в лицо и в лицо Дамиану разом, чтобы поймать, у кого дрогнет.

Я держу лицо. Этому я училась год: над отцовской постелью, в келье, над каждым столом, где торговали моей жизнью. Я беру кусок, кладу в рот, жую и отвечаю ровно, как о ценах на воск:

– За моей спиной стоит корона, лорд Скейн. Мессир Атрел. Дознание, которое вы навлекли на себя сами. Оттого и не трясусь. Мёртвая я обрушу вас вернее, чем живая, и вы это знаете. Оттого и не трогаете. Вот и весь мой расчёт, никакой тайны.

– Разумеется, – говорит Скейн и улыбается, и я не могу прочесть, поверил или нет. – Корона. Конечно.

Дамиан рядом сидит каменный. Он не дрогнул, я вижу боковым зрением, но и Скейн видит другое: как дракон не притронулся ни к еде, ни к вину, как он всё время держит меня в поле зрения, как чуть развернут корпусом ко мне, будто прикрывает. Мелочи. Человек, которому нет дела до купеческой дочери, сидит иначе.

Скейн видит эти мелочи. Я вижу, что он их видит.

– Позвольте пример, – говорит он, и голос его делается мягче, доверительнее, тем самым, каким матушка Агнесса когда-то звала меня в тёплую комнату. – Вдова, ваша мачеха. Женщина неглупая, по-своему цепкая. Её держали за долг, за сына, за прошлое – за то, что ей было дорого. И покуда держали за дорогое, она делала всё, что велено. Так устроен всякий человек, госпожа Хартвуд. У каждого есть то, за что его можно взять. У скупца – деньги. У матери – дитя. У честного – доброе имя. Найди это – и человек твой, весь, до потрохов, и никакой ум его не спасёт. – Он отпивает вина. – Я всю жизнь ищу у людей это место. И, поверьте, нахожу.

– И какое же место вы ищете у меня, лорд Скейн? – спрашиваю я ровно, потому что уйти от вопроса нельзя, а встретить его в лоб иногда безопаснее.

– Вот это меня и занимает. – Он ставит кубок и складывает сухие пальцы. – С вами не сходится, госпожа Хартвуд. Деньги вам не дороги: вы рискуете ими легко. Доброе имя? Вы сами вываляли его в грязи, выйдя обвиняемой на люди. Жизнь? Вы клали её на стол трижды на моей памяти и ни разу не дрогнули. – Он подаётся вперёд. – Человек, у которого нет уязвимого места, невозможен. Такого не бывает. Значит, оно у вас есть, и оно так велико, что рядом с ним и деньги, и имя, и собственная шкура – мелочь, которой не жаль. Я редко чего-то не вижу, госпожа Хартвуд. А вашего места пока не вижу. И это, признаться, не даёт мне покоя.

Он не сводит с меня глаз, произнося это. И я знаю: он лжёт. Он уже видит. Он произносит «не вижу» ровно затем, чтобы я расслабилась и выдала себя облегчением. Старый приём. Я сама так торговалась сотню раз.

– Что ж. – Он поднимается, показывая, что ужин окончен. – Благодарю, что пришли. Признаться, я рад, что мы поговорили по-соседски, прежде чем корона нас рассудит. Кто знает, госпожа Хартвуд, как оно ещё обернётся. Дознание – вещь долгая. А жизнь коротка и полна случайностей, вы сами мне это так красиво доказали. Четырьмя, если не ошибаюсь.

Мы выходим в ночь. Люди Атрела смыкаются вокруг, факелы, лошади. Всё прошло гладко. Ни яда, ни ножа, вежливый ужин и вежливое прощание.

И оттого мне страшнее, чем было бы от ножа.

– Он понял, – говорю я тихо, когда дом Скейна остаётся позади. – Не наверняка. Но понял. Он весь ужин смотрел не на меня одну. Он смотрел, как вы на меня смотрите, ваша милость. И увидел достаточно.

Дамиан молчит, глядя в темноту тракта.

– Значит, ужин был не проверкой, – говорит он наконец, и голос глухой. – Проверку он прошёл в первую минуту, как мы вошли и сели рядом. Всё остальное – чтобы мы успокоились. Чтобы поверили, что он только щупает.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах, в темноте, стоит золото.

– Он уже всё решил, Талия. Ужин был прощанием.

Так, Талия. Считай быстро. Он звал не мириться и не проверять. Он звал посмотреть на тебя в последний раз перед тем, как забрать. Тихий путь у него отняли. Короткий – с ножом – он для тебя уже не выбирает, ты видела его глаза, в них не было смерти. В них было другое.

Он выбрал третий. Тот, где тебя не убивают.

Спи вполглаза, Талия. Если вообще заснёшь.

Глава 35
Третий путь

Они приходят не ночью.

Я всю ночь жду ночи – сижу одетая, при свече, с ножом для бечёвки под рукой, и метка на запястье молчит, и оттого только страшнее. Дамиан за стеной не спит тоже. Люди Атрела во дворе, люди Дамиана на лестнице. Ночь проходит пустой. Светает. Я почти смеюсь над собой: перепугалась вежливого ужина.

Они приходят днём. При свете. Открыто.

Во двор въезжают всадники в цветах – не Скейна, королевских. С бумагой, с печатью, всё по форме. Старший спрашивает госпожу Хартвуд. Люди Атрела выходят навстречу, читают бумагу, и я вижу с крыльца, как старший над охраной хмурится, но отступает. Бумага в порядке. Бумага королевская.

– Госпожа Хартвуд. – Всадник кланяется мне с седла. – По воле его величества вам надлежит немедля явиться в канцелярию дознания. Мессир Атрел вызывает вас для дачи новых показаний по делу Скейна. Извольте следовать за нами.

Я гляжу на бумагу. Печать королевская, настоящая, не отличить. Почерк канцелярский. Всё как положено.

И всё во мне холодеет, потому что это слишком гладко.

– Где мессир Атрел, – спрашиваю я. – Отчего он не прислал своего человека, которого я знаю в лицо?

– Мессир в канцелярии, госпожа. Он и объяснит. Наше дело доставить.

Дамиан выходит на крыльцо рядом со мной. Он тоже смотрит на бумагу, и я вижу по его лицу: он чует то же, что и я.

– Я еду с ней, – говорит он.

– Вызвана госпожа Хартвуд, ваша милость, – вежливо отвечает всадник. – Про вас в предписании ни слова. А в канцелярию дознания без вызова не пускают даже лордов. Вы это знаете.

Знаем. Оба знаем, что это правда. Свидетеля вызывают одного, лорду в канцелярии делать нечего, всё по закону, комар носа не подточит. Ровно как всё у Скейна.

– Тогда мои люди, – говорит Дамиан.

– Двое, не больше. Канцелярия не постоялый двор.

Всё гладко. Всё в рамках. И оттого я уже знаю.

– Ваша милость, – говорю я тихо, так, чтобы слышал только он. – Это он. Не знаю как, но это он. Бумага поддельная или чиновник куплен, неважно. Атрел меня не вызывал. Если я сяду в это седло, меня не довезут до канцелярии.

– Тогда не садись.

– А если не сяду – я ослушалась королевского предписания. Свидетель обвинения бежит от вызова короны. Он и этого ждёт: либо я еду в его руки, либо порчу себе всё дело неповиновением. Он не оставил мне чистого хода, ваша милость. Оба плохи.

Дамиан молчит. Потом говорит, очень тихо:

– Есть третий. Я сейчас перекину эту бумагу через колено вместе с тем, кто её привёз, и мы узнаем, чья она.

– И вы поднимете руку на королевских людей при всём дворе, а Скейн получит то, чего добивался год: мятежного дракона. Нет. – Я кладу ладонь ему на руку, на миг. – Я поеду. Но не одна. Пошлите к Атрелу – настоящему – самого быстрого человека, прямо сейчас, задворками. Пусть скачет и проверяет: вызывал он меня или нет. Если нет, Атрел поднимет по тревоге весь город, а я тем временем буду тянуть время в дороге, как умею. А вы держитесь позади. Не рядом, чтобы их не спугнуть. Позади. И если метка загорится – вы поймёте раньше, чем я закричу.

Он смотрит на меня, и я вижу, чего ему стоит согласиться.

– Мне это не нравится, – говорит он.

– Мне тоже, ваша милость. Но это лучший из плохих ходов. А из хороших он мне ни одного не оставил. Умеет.

Я сажусь в седло. Двое людей Дамиана со мной, как дозволено. Всадники в королевских цветах смыкаются вокруг, вежливо, и мы трогаем со двора. Я оглядываюсь один раз. Дамиан стоит на крыльце и смотрит вслед, и лицо у него страшное той неподвижностью, какой я ещё у него не видела.

Едем через город. Всё правильно, всё по улицам, что ведут к канцелярии. Я считаю повороты, как считала когда-то по дороге в Обитель, – мосты, площади, храм с зелёной кровлей. Пока всё сходится. Пока мы едем туда, куда сказано.

Пока мы едем правильно, я тяну время, как тянут просроченный вексель: разговором.

– Долго ли добираться до канцелярии? – спрашиваю старшего. Он отвечает вежливо, коротко. – А мессир Атрел один нынче или с королевским лекарем? – Тот на миг запинается: настоящий человек Атрела знал бы, кто сегодня в канцелярии, а этот не знает. Ещё строка в мой столбец. – А новые показания по какому делу, не по аптечному ли чиновнику? – Он отвечает наугад, «по нему самому», а никакого «его самого» я не называла. Врёт. Всё врёт.

Каждый его промах я складываю и держу при себе, ровно, не меняясь в лице. Пусть думает, что везёт покорную свидетельницу, что спешит исполнить волю короны. Покорная свидетельница живёт дольше испуганной. Этому меня научили ещё в келье.

А сама считаю другое: сколько уже отмахал задворками человек, посланный к настоящему Атрелу. Мосты. Повороты. Храм с зелёной кровлей проплывает справа, и я запоминаю его, как запоминала когда-то ворота Обители: чтобы знать, откуда меня увезли и куда возвращаться.

А потом, на развилке у реки, где надо бы взять вправо, к канцелярии, старший берёт влево. К воротам. Из города.

– Канцелярия правее, – говорю я ровно.

– Короткая дорога, госпожа. Через набережную.

Набережная не короче. Я это знаю, я выросла в таком городе. И вот теперь всё сходится окончательно, и внутри у меня делается холодно и ясно, как всегда в самом страшном.

Один из людей Дамиана рядом со мной тоже понимает. Тянется к оружию.

Поздно.

Двое моих не сдаются молча.

Тот, что помоложе, успевает выхватить меч и достать одного из чужих прежде, чем на него наваливаются трое. Он кричит мне: «Госпожа, назад!» – и это последнее, что он говорит: его стаскивают с седла и делают тихой работой то, что делают с лишними свидетелями. Второй, постарше, бьётся спина к спине с моей лошадью, отмахивается, ранит ещё одного, и я слышу, как он хрипит: «Мессиру… скажите мессиру…» – а потом и он оседает в грязь у самой воды.

Двое против дюжины. Счёт был ясен с первой секунды. Они это знали и всё равно дрались, чтобы дать мне те несколько мгновений, что дают. Я разворачиваю лошадь, бью пятками, рвусь назад, к городу, но чужой уже перехватил повод у самой узды, и моя лошадь встаёт свечкой, а меня едва не выбрасывает из седла.

Их не восемь, как я считала во дворе. Их вдвое больше – остальные ждали здесь, за поворотом, у реки, где нет ни людей Атрела, ни лишних глаз. Двоих моих сбивают с сёдел прежде, чем они успевают крикнуть, тихо, умело, теми самыми руками, что делают тихую работу. Кто-то перехватывает мой повод. Кто-то набрасывает мне на голову плотное, тёмное, пахнущее чем-то сладким, дурманным, и я успеваю только рвануться раз, бесполезно, и вскрикнуть.

И в этот самый миг метка на запястье вспыхивает.

Не теплом. Огнём. Она горит так, как не горела ни разу, дерёт кожу раскалённой нитью до самого плеча, до сердца, и сквозь дурман, сквозь тёмную ткань я чувствую, как этот огонь уходит от меня прочь, по невидимой нити, туда, назад, к тому, кто держится позади.

Зови его, Талия. Гори и зови. Это всё, что тебе осталось.

Последнее, что я слышу, проваливаясь в сладкую дурманную темноту, – далёкий, нечеловеческий рёв над городом. И треск, будто рвётся сам воздух.

Он услышал.

Так, Талия. Ты просчитала всё, кроме одного. Кроме того, что человек, у которого отняли тихий путь и который побрезговал коротким, выберет твой третий не для того, чтобы тебя спрятать от дракона.

А для того, чтобы дракона на тебя приманить.

Ты не приманка на крючке, Талия. Ты крючок. И рыба, которую тобой ловят, только что взревела над городом и летит прямо в сеть.

Глава 36
Чем берут дракона

Я прихожу в себя от холода в затылке.

Каменный пол, каменная стена, и запах: сырость, старая известь, а поверх всего – сладковатый след того, чем меня усыпили. Руки свободны. Ног никто не связывал. В углу горит масляная лампа, и по её свету я понимаю, что окна нет вовсе, значит, подвал. За дверью ровно, ни на миг не смолкая, ходят двое: шаг, поворот, шаг, поворот. Стерегут не как пленницу. Стерегут как товар, за который спросят.

Голова тяжёлая, во рту сухо. Я сажусь и первым делом смотрю на запястье.

Метка на месте. Тёмная, тонкая, и под ней, глубоко, будто под кожей натянута струна, что дрожит от чужого движения. Он жив. Он рядом. Он ищет.

Так, Талия. Считай, чем богата. Дурмана в тебе на палец, руки-ноги целы, дверь дубовая, стража за ней. Ни ножа, ни свечи, ни бумаги. Одна голова и струна на запястье, которая тебя же и выдаст.

Дверь открывают, когда я успеваю обойти каморку дважды.

Входит Скейн. Он один, если не считать двух молодцов, что остаются в проёме. Он в дорожном, без трости – впервые вижу его без трости, – и оттого кажется моложе и суше. Осматривается, качает головой, будто извиняясь за скудость обстановки.

– Простите за место, госпожа Хартвуд. Времени было немного, а мои столичные погреба не приспособлены под гостей. – Он ставит на пол корзину. Хлеб, вода, тряпица. – Ешьте. Вы мне нужны здоровой.

Я не трогаю корзину.

– Вам за это снимут голову, лорд Скейн. Похитить свидетеля короны в разгар королевского дознания. Атрел поднимет город.

– Уже поднял. – Скейн говорит это спокойно, будто соглашается с погодой. – К вечеру перевернёт все дома, что за мной числятся. Этот, к слову, за мной не числится. – Он присаживается на единственный табурет, складывает сухие руки на коленях. – И потом, госпожа Хартвуд, вы всё ещё мыслите старыми ставками. Дознание, суд, головы. Дознание кончится само собой, когда кончится то, ради чего оно затеяно. То есть вы.

– Тогда зачем я вам живая?

Он молчит, глядя на меня, и в его молчании я слышу то, что боялась услышать целый год.

– Покажите руку, – говорит он.

Внутри у меня падает. Но лицо я держу, потому что за этот год выучилась держать его над чем угодно.

– Какую руку, лорд Скейн?

– Правую. С тем следом, что появился у вас в один день с таким же следом у лорда Вардиса. – Он произносит это буднично, ровно, как читал бы опись. – Мой человек, что ушёл тогда через крышу, рассказал занятное. Вы вскрикнули за миг до того, как его люди себя выдали. А дракон вышел сквозь стену, не зная ни звука. Тогда я счёл это байкой перепуганного дурака. Потом был мой дом, и вы стояли у него за плечом. Потом был ужин, где вы соврали мне про корону. – Скейн чуть склоняет голову. – Я стар, госпожа Хартвуд, и всю жизнь ищу у людей уязвимое место. У вас его не было. Значит, оно не в вас. Оно ходит рядом с вами и дышит вам в затылок.

Я молчу, потому что любое слово сейчас – подтверждение.

– Истинная, – говорит он. – Одна на дракона, одна на весь род. Старые хроники я читал ещё мальчишкой, у отца была хорошая библиотека. Там сказано просто: дракон, потерявший истинную, не воюет. Он умирает следом. – Скейн поднимается. – Вот отчего вы мне нужны живой, госпожа Хартвуд. Мёртвая вы стоите одного сорванного дознания. Живая вы стоите дракона Соляного Предела, целиком, со всеми его когтями и всеми его землями. Я не убийца, что бы вы там ни насчитали королю. Я купец. Я не выбрасываю товар, что подорожал у меня в руках.

– И что вы намерены делать с этим товаром? – спрашиваю я ровно.

– Я намерен на нём заработать. – Он идёт к двери, потом оборачивается. – Он придёт за вами. Метка его приведёт, ему и искать не надо, ему довольно идти на боль. Придёт один или почти один, потому что ждать он не сможет: истинная в чужих руках – это как рука в огне, всякий час нестерпим. И он придёт не думая. А в дом, куда входят не думая, входят один раз.

Он стучит в дверь, и её открывают снаружи.

– Ешьте, госпожа Хартвуд. Вечером я вас позову. Вы мне понадобитесь на виду.

За едой я не притрагиваюсь к воде – беру только хлеб, отламываю от середины. Дурманить меня больше незачем, но привычка сильнее.

Дверь открывается снова через час, и на этот раз входит не Скейн.

Человек немолодой, сутулый, в тёмном платье, и с ним кожаная сумка, какие носят лекари. Он ставит сумку на пол, вынимает склянку, разглядывает её на свет лампы и только потом смотрит на меня. Глаза у него блёклые, ничего не выражающие, и от этой пустоты мне делается хуже, чем от Скейна.

– Руку, – говорит он. – Правую.

– Кто вы?

– Мэтр Фенн.

Он произносит это, не меняясь в лице, будто назвал улицу. А у меня перед глазами разом встаёт отцовская постель, чашка, отвар, и Северина, что держит его за руку.

Я не двигаюсь.

– Вы поили моего отца.

– Поил, – соглашается Фенн, и голос у него скучный. – Ансельм Хартвуд, торговый дом, соль и воск. Полгода, малыми долями, чтобы шло на хворь. Вы, помнится, сидели тогда в углу и всё считали что-то на пальцах. – Он снова смотрит на склянку. – Руку, госпожа. Мне велено осмотреть след, а не спорить с вами.

– Зачем вам след?

– Затем, что по нему видно, крепка ли связь. – Он говорит это как о лошадиных зубах. – Чем ярче кромка, тем сильнее тянет. По нему же считают, как скоро он придёт. Хозяину нужно знать час.

Он берёт мою руку сам, потому что я не подаю, и стража стоит в двери, и спорить бессмысленно. Пальцы у него сухие, холодные. Он поворачивает моё запястье к лампе, смотрит на метку долго, кивает своим мыслям и отпускает.

– Сегодня к ночи, – роняет он в сторону двери. – Скажи хозяину: к ночи, не позже. Кромка горячая.

И вот тут я делаю то единственное, что мне осталось. Я начинаю говорить.

– Мэтр Фенн. Сколько вам платят?

Он поворачивается медленно.

– Довольно.

– Довольно – это сколько? – Я сажусь на тюфяк и говорю спокойно, будто мы за прилавком. – Я спрашиваю не из любопытства. Я спрашиваю как купец. Ваш хозяин под королевским дознанием. Мессир Атрел ведёт его лично и уже поднял записи казённой аптеки. Там, мэтр, стоят три выписки сверх счёта за последний год, и всякий раз их заверял один и тот же чиновник. Как думаете, долго ли этот чиновник продержится на допросе у Атрела? И чьё имя он назовёт первым: имя лорда или имя лекаря, что приходил за склянками?

Фенн молчит. Лицо у него всё то же, блёклое, но пальцы на застёжке сумки замирают.

– Я вам скажу как есть, – продолжаю я. – Ваш хозяин чист, у него имя и земли, и корона будет год ломать себе зубы, прежде чем доберётся до его горла. А вы, мэтр, не чисты и не знатны. Вы тот, кого кладут в основание, когда надо кого-то положить. Северина знала слишком много и умерла в запертой камере. Кресс знал слишком много и умер в запертой каморке. Вы знаете больше их обоих вместе взятых. Посчитайте сами, где вы в этом ряду. Я сосчитала за вас: вы следующий.

– У меня уговор с хозяином, – говорит он наконец.

– У Северины тоже был. – Я не повышаю голоса. – Она подписала показания в понедельник, а во вторник её нашли синей, с белой коркой на губах. Вашим зельем, мэтр. Тем самым, которым вы травили моего отца, только скорым. Вас не спросят, хотите вы или нет. Вам просто нальют.

Он стоит и смотрит на меня, и в блёклых глазах впервые что-то шевелится. Не совесть. Совести там нет и не было. Расчёт.

– Чего вы хотите? – спрашивает он тихо.

– Пока ничего. Мне нечем платить, я в вашем подвале. – Я гляжу ему в лицо. – Я хочу, чтобы вы посчитали. Вы человек цифр, вы взвешиваете зелья до грана. Взвесьте и это. У вас на руках один хозяин, что вас закопает, и одна корона, что заплатит за живого свидетеля больше, чем за мёртвого лекаря. Вот и всё, что я хотела сказать. Ступайте, мэтр. Считайте.

Фенн подбирает сумку. У двери он останавливается, не оборачиваясь.

– Кромка горячая, госпожа, – роняет он. – Хозяин говорит, дракон придёт к ночи. Вам бы не о моих счетах думать. – Он берётся за скобу. – В нижней зале, куда вас поведут, второй час стоит стол, а на столе то, что я нынче варил. Не для вас. Хозяин велел варить крепко.

Он выходит, и дверь запирают.

Я сижу на тюфяке в чужом подвале, и струна под кожей на запястье дрожит всё сильнее, и от этой дрожи мне впервые за весь год по-настоящему страшно. Не за себя.

Так, Талия. Считай быстро. Он придёт к ночи, он придёт один, и он придёт не думая, потому что метка не даст ему думать. А внизу его ждут: стол, склянки и человек, что полгода варил отраву на моего отца и умеет варить крепко.

Дракона не берут мечом. Дракона берут тем, за чем он придёт сам.

Тобой.