Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4
Полезнее живой

Женщина в тёплой комнате поёт, и мне становится не по себе прежде, чем я успеваю запретить себе это чувство. Сидит на застеленной кровати, сухой и настоящей, качается взад-вперёд и тянет что-то детское, без слов, по кругу. Волосы чистые, расчёсанные, платье доброе, за ней ухаживают и кормят досыта. Мамаша Сольвейг, та самая, чей голос доходил ко мне через отдушину, пока за неё уже всё решили.

Она поворачивает ко мне лицо, и я вижу глаза – пустые, дома никого. Кто-то очень терпеливо, комната за комнатой, вынес оттуда всю мебель, а голые стены оставил стоять. Вот, значит, что такое «подумать на свежую голову». Вот куда меня привели «отдыхать».

А привели утром, и пришла я сама: от матушкиной ласки не отказываются, а тянуть я умею только до поры. Серая сестра Бенеда отперла дверь, впустила и заперла снова, с той стороны. Тёплая комната запирается так же, как холодная келья. Вся разница в том, что здесь не мёрзнешь, пока ждёшь конца.

Комнату я осматриваю сразу, по привычке всё раскладывать по местам. Печь топлена, дрова у стены – кто-то их носит, значит, кто-то сюда ходит. Дверь дубовая, засов снаружи, окно за решёткой. На столике гребень, миска с недоеденной кашей, чистая тряпица. За Сольвейг ухаживают даже лучше, чем за иной госпожой: причёсывают, кормят с ложки, наводят красоту на то, что от неё осталось. Чтобы было что показать родне, когда та приедет проститься и оставить последнюю, самую щедрую жертву. Меня привезли сюда доходить так же, как доходит она.

Ждать в тепле, оказывается, хуже, чем в холоде. На холоде тело всё время занято тем, чтобы не замёрзнуть, а в тепле остаётся одна голова, и голове немедленно нужно дело. Я нахожу его у окна. Оно широкое, за решёткой, но настоящее, и выходит прямо во двор, на склад и на ворота. Весь двор передо мной как на ладони. Хорошо: со двора всегда найдётся что посчитать.

К полудню приходит тот самый обоз, три подводы. Сестра Бенеда выходит принимать, при ней книга и безмен, а я смотрю сверху и считаю всё дважды. Один раз так, как считает она: подводы, мешки, палочки в книгу. Другой раз по-своему: сколько мешков и вправду легло на землю, сколько человек их таскает и с какой натугой, полон мешок или наполовину пуст. Два счёта должны сойтись, а они не сходятся.

Подвод три, а мешков снимают на две с половиной. Последняя телега наполовину пустая, сверху прикрыта рогожей для виду, и Бенеда её даже не думает проверять – машет рукой, ссыпайте, мол, знаю. А в книге у неё, надо полагать, все три значатся полными. Разницу, эти полподводы доброго припаса, возчик увезёт назад и продаст ещё раз, где-нибудь в другом тихом месте, а Бенеде за слепоту отсыплет её долю. Вон, отсыпает уже – что-то мелкое, из ладони в ладонь, у самой стены, где, по её расчёту, сверху не разглядеть. Только сверху всё видно отлично, дура ты серая.

Значит, матушку Агнессу обкрадывают в её собственном дворе – помесячно, аккуратно, по полподводы за обоз. И обкрадывает не чужой, а своя же ключница, та самая, кому доверены и ключи, и безмен, и книга. Так, Талия. Вот она и нашлась, цена, за которую меня оставят жить.

Придержать бы это при себе – то, что держишь про запас, всегда стоит дороже сказанного вслух. Но придерживать некогда: у меня день, самое большее полтора, а мёртвой знать что-либо уже ни к чему. Значит, продавать надо сейчас. И продать так, чтобы матушка поняла: я вижу её двор насквозь, а такой глаз в хозяйстве полезнее покорной падчерицы под доверенностью.

Агнесса приходит вечером, одна и без бумаги, и это само по себе кое-что говорит – решила пока по-хорошему. Спрашивает, тепло ли мне, покойно ли, не надумала ли я чего насчёт «того листа». Я отвечаю смиренно: насчёт листа думаю, а пока думаю, хочу отплатить ей за доброту. Она меня в тепло определила – я ей за это отплачу правдой. Хочет правду?

Она щурится. Видно, правду в этом доме предлагают нечасто.

– Ну, порадуй.

– А обкрадывают вас, матушка. Сегодня, при мне, средь бела дня.

И я рассказываю. Про три подводы и две с половиной, про рогожу на пустой телеге, про то, что переходит из ладони в ладонь у восточной стены, где всё видно из этого окна, если знать час. Называю, сколько это выходит за месяц и сколько за год. За год складывается прилично – для возчика с Бенедой прилично, для матушки прямой убыток. Пока я говорю, приторность сходит с её лица, как краска под дождём, и под ней открывается тот же считающий холод, что и у меня. Одной мы породы, матушка и я. Только счёт ведём в разные стороны.

– Давно? – спрашивает она наконец.

– Год, самое малое. А судя по вашим обозам, и дольше.

Агнесса умолкает, и в этом молчании я почти слышу, как у неё в голове щёлкают счёты. Год краденого припаса. Ключница, которой доверяли. И вдруг новенькая, что за одно утро разглядела то, чего сама матушка не замечала годами. Она не глупа и понимает, что я ей сейчас не услугу оказала. Я показала свою цену. Она долго смотрит на меня молча, и что-то в её лице меняется: ещё утром я была делом решённым – уплачено, оставалось исполнить, – а теперь она прикидывает заново. Живая да считающая, я вдруг понадобилась ей больше, чем мёртвая.

– Ступай спать, – роняет она. – С Бенедой я разберусь сама, а с тобой, дитя, потолкуем после. Завтра ко мне гость, важный, не до тебя будет. Проводим гостя – тогда всё честь по чести и обсудим. И лист, и прочее.

Это «прочее» она произносит так мягко, что понятнее некуда. Гостя проводят – и займутся мной. Выиграла я не помилование, а всего лишь отсрочку: день, может, полтора, ровно пока гостит важный гость. Что ж, за отсрочку и то спасибо. Отсрочка – это время, а во времени я кое-что понимаю.

Спать я не ложусь. Сижу у окна, в тепле, что мне выдали напоследок, и считаю всё подряд – подводы, мешки, двери, оставшиеся дни. Караулю рассвет, потому что рассвет приведёт гостя, а гость – единственное новое лицо в этом отлаженном, обкраденном хозяйстве, где все прочие числа давно сложились против меня.

* * *

Ворота открывают на сером рассвете. Я слышу их прежде, чем вижу, – тот же тяжёлый скрип несмазанных петель, под который меня сюда и ввезли, – и прижимаюсь лбом к холодной решётке.

Во двор въезжает всадник, один, без обоза и без свиты. И по тому, как перед ним расступаются, как сестра Бенеда сгибается пополам, а сама матушка Агнесса торопится навстречу, подхватив полы рясы, я понимаю: вот он, важный гость. Он спрыгивает с седла легко, слишком легко для такого роста, – высокий, весь в чёрном, тёмные волосы падают до плеч. На миг поднимает голову, то ли к стенам, то ли просто так, и я успеваю разглядеть его лицо. А в лице – глаза с узкими вертикальными зрачками, каких людям не достаётся. Дракон, самый настоящий, из тех, о ком у нас в лавке говорили только вполголоса.

Во дворе делается тихо, как не было с самого моего приезда. Даже кони прядают ушами и жмутся, чуя того, кто спешился, а матушка Агнесса, что торгует чужими жизнями и не морщится, семенит перед ним и кланяется. Голос её долетает даже сюда, наверх, – сладкий, подобострастный, точь-в-точь такой, каким она улещивала меня в первый день. Значит, есть на свете сила и над самой матушкой. Тем лучше: силу я уважаю, а с силой всегда можно поторговаться.

Так, Талия. В твою задачу только что вписали новое число, крупное и пока незнакомое. Осталось выяснить самое важное – пойдёт оно тебе в прибыль или в сплошной убыток.

Глава 5
Гость

За мной приходят ближе к полудню и на этот раз обходятся без бумаги. Серая сестра Бенеда – я теперь знаю, как её звать, и знаю про неё кое-что похуже имени – велит умыться, оправить платье и не позорить келью перед гостем. Голос у неё севший, а под правым глазом свежая краснота, которой вчера ещё не было. Матушка, стало быть, уже с ней «разобралась». Я умываюсь молча и запоминаю: услуга оказана, значит, за Агнессой теперь долг. В этом доме всё числится, я уже поняла, и рано или поздно всё предъявляют к оплате.

Ведут меня не вниз и не в тёплую комнату, а в ту самую трапезную, где я была в первый день. Только накрыто теперь совсем иначе – белая скатерть, серебро, вино, каких в кельях и в глаза не видели. Во главе стола сидит он.

Вблизи дракон ещё крупнее, чем казался со двора. Тёмные волосы убраны назад, лицо резкое, будто вырубленное в один заход, и от него тянет чем-то холодным и грозовым разом – так пахнет воздух перед молнией. На меня он не смотрит, пока Агнесса стелется рядом и перечисляет, какая я тихая и усердная гостья, как истово молюсь о душе покойного отца. Врёт складно, я бы и сама лучше не сложила, и от этого делается совсем тоскливо: складно врать здесь умеют все, кроме, похоже, меня.

– Довольно, – роняет он, не дослушав, и голос у него такой низкий, что по спине проходит холодок раньше, чем я успеваю себе это запретить. – Ты обещала мне того, кто разберёт счета. Это она?

– Она, ваша милость, она самая. Купеческого рода, к цифрам приучена с пелёнок. – Агнесса подталкивает меня к столу, и в спину мне впивается её сухой острый палец. – Услужи господину, дитя. Услужи хорошенько.

На столе перед драконом разложены книги – толстые, в потёртой коже, и я узнаю их сразу, всем нутром: приходно-расходные книги торгового дела, и дело не из мелких. Он раскрывает одну наугад, разворачивает ко мне и говорит буднично, будто спрашивает, который час:

– Управляющие клянутся, что дом в прибытке, а казна пустеет. Где-то тут ложь, купеческая дочь. Найди мне её – и, может быть, доживёшь до вечера.

Может быть, доживёшь до вечера. Он даже не грозит, просто называет цену вопроса, спокойно, так же, как я вчера называла Агнессе цену краденого припаса. Что ж, будем торговаться на его языке.

Я сажусь. Руки на мгновение делаются чужими, ватными – и не от страха, врать себе не стану, страх тут рядом и никуда не делся, – а оттого, что за месяц в сырой яме я успела забыть, каково это, когда под пальцами настоящая книга, а не холодный камень. Открываю с середины, где обычно и прячут самое интересное, и веду глазами по столбцам. Первую страницу просто читаю, привыкаю к чужому почерку, к тому, как этот писарь ставит цифры, где жмётся, а где размашист. Со второй уже начинаю видеть, к третьей знаю, что искать. Дом огромный: соляные тракты, обозы, склады в трёх городах, откупа. Денег через эти книги проходит столько, что у меня, дочери лавочника, на миг захватывает дух. И этих денег кое-где недостаёт.

– Вот здесь, ваша милость. – Голос звучит ровнее, чем я ждала, и от этого мне самой легче. – Соль вы возите своими обозами: свои возчики, свой фураж. А в этой книге фураж на обоз списан дважды – раз при выходе со склада и другой раз будто бы на обратном пути. Мелочь, по грошу с версты. Только вёрст у вас тысячи, а обозов сотни, и за год из этих грошей набегает вот столько.

Я макаю чужое перо и вывожу на краю листа число. Крупное. Дракон смотрит сначала на него, потом на меня, и в лице у него что-то смещается: так купец в ряду вдруг понимает, что перед ним не пустая девка, а тот, с кем придётся считаться всерьёз.

– Дальше, – говорит он.

– А дальше хуже. – Я переворачиваю страницы, складывая на ходу. – Двойной фураж – это ваш обозный писарь приворовывает по мелочи, из жадности, тут ничего сложного. А вот здесь ворует уже не он. Смотрите: соль отпущена по книге на сорок возов, а откупщик в городе принял тридцать восемь. Два воза растаяли между складом и заставой. И так каждый месяц, ровно по два воза. Кто-то наверху уводит их в сторону и продаёт мимо вашей казны. И знает при этом и ваши обозы, и ваши заставы, и ваши книги. Человек это непростой. Из тех, кому вы доверяете.

В трапезной делается очень тихо. Агнесса у стены перестаёт стелиться и настораживается – почуяла, что разговор свернул не туда, куда она рассчитывала. А дракон медленно откидывается на спинку кресла и глядит на меня не мигая, и вертикальные зрачки сужаются в две злые чёрточки.

– За месяц никто из моих людей этого не разглядел, – произносит он тихо. – А ты разглядела за четверть часа.

– Ваши люди в этих книгах живут годами, ваша милость, глаз замылился. А я гляжу впервые, мне и видно свежо. – Я откладываю перо и складываю руки на коленях, смиренно, как здесь положено. И всё же не могу удержаться, договариваю, хотя, может, и зря: – Только вот беда. Тот, кто крадёт у вас по-крупному, теперь узнает, что в вашем доме завёлся кто-то, кто умеет читать эти книги правильно. И жить такому человеку он вам не позволит.

Договорила – и сама холодею, потому что не о нём я сейчас, а о себе. Дому Агнессы я нужна мёртвой к приезду лекаря. А если этот дракон встанет, поблагодарит за услугу и уедет один, то к вечеру обоих заказчиков разом уважат одной бумагой: умерла, мол, гостья своей смертью, слаба была и телом, и духом. И спорить с той бумагой будет уже некому.

Дракон молчит долго, и молчание тянется, как плохой долг. Потом переводит взгляд на Агнессу, и та под этим взглядом словно делается ниже ростом.

– Настоятельница. Гостья едет со мной.

– Ваша милость! – Вся приторность слетает с Агнессы разом, голос делается визгливым. – Да как же можно, за неё уплачено, у неё скорбь великая, ей молиться надо, душу отца спасать…

– За неё уплачено, – повторяет он, и я слышу, как в этих двух словах он понимает всё разом: и за что в таких тихих местах платят вперёд, и что за скорбь тут врачуют. – Кем и за что, допытываться не стану, некогда мне. Одно скажу: мне она нужнее, чем твоим святым стенам. Назови цену – во сколько тебе встанет забыть, что эта девка вообще у тебя гостила.

Вот оно, Талия. Тебя не спасают – тебя перекупают, прямо здесь, поверх головы у взбешённой настоятельницы, как перекупают спорный воз соли на глазах у прежнего хозяина. И, если честно, впервые за весь этот месяц я не против, чтобы меня купили. Лишь бы увезли за эти ворота. А там уж я сама разберусь, во что обошлась и во что ещё обойдусь.

Глава 6
Цена вопроса

Торгуются они долго и, надо отдать должное, всерьёз. Агнесса заламывает несусветное: тут и пансион за месяц вперёд, и «понесённые труды», и особо, вполголоса, за «беспокойство перед благодетелями», под которыми она имеет в виду Северину, хоть имени и не называет. Дракон слушает вполуха, будто она не цену набивает, а отгоняет мух, а потом роняет своё число – вдвое меньше, и таким тоном, что ясно: третьего слова не будет. Агнесса кривится, охает, поминает святых, но я вижу по её быстрым сухим глазам, что она давно согласна и просто по привычке дожимает последний грош. Торговаться она умеет, этого не отнять. Одна порода, до последней жилки.

Стою у стены, куда меня задвинули, молчу, как велено, но считать не перестаю – этого не отнять даже здесь. И счёт выходит невесёлый. За меня живую сейчас платят меньше, чем Северина отдала за меня мёртвую. Занятная арифметика: мёртвая я освобождала мачехе весь дом сразу, чисто и без хлопот, а живую надо ещё увезти, спрятать, с кем-то сторговать – сплошная морока. Знала бы раньше, что вся моя цена упирается не в меня, а в чужое удобство, может, и не так убивалась бы ночами над отцовскими книгами. Хотя нет, кого я обманываю. Убивалась бы точно так же. Книги-то были отцовские.

Наконец Агнесса называет последнее число, дракон коротко кивает, и по этому кивку я понимаю, что сговорились. Настоятельница тут же оборачивается ко мне, и на сухое лицо снова наползает та приторная материнская ласка, от которой у меня всякий раз сводит зубы.

– Вот и славно, вот и слава богам, – воркует она, будто и не она полчаса назад рядила меня в покойницы и торговалась за мои поминки. – Господин о тебе позаботится, дитя. Ты уж служи ему верой и правдой, слушайся во всём, а нас, грешных, не поминай лихом. Мы тебе только добра желали.

– Как же вас не поминать, матушка. – Отвечаю тихо и ровно, и она чуть настораживается, не сразу поняв, к чему я клоню. – Всю жизнь теперь буду поминать. Такое не забывается.

Она предпочитает счесть это за благодарность и кивает, довольная. Ну и пусть. Я и правда её не забуду – ни тёплой комнаты наверху, ни лекаря, что пишет живым смертные бумаги. И цифру, что она хладнокровно вывела на моей голове, тоже не забуду. Всё это уложено внутри отдельной строкой, и по этой строке я с ней однажды сочтусь. Не сегодня, само собой. Сегодня мне бы малого – выйти за эти ворота живой и не спугнуть удачу раньше времени.

Меня выводят во двор. Сундук, тот самый, что месяц назад роняли в грязь у моих ног, выносят следом – и, к моему удивлению, целым и даже не развязанным. Видно, копаться в жалких пожитках нищей гостьи Агнессе было неинтересно, не та пожива. Дракон уже в седле, вороной конь под ним нетерпеливо переступает и косит лиловым глазом, и я запоздало соображаю, что ехать мне предстоит не в карете. Кареты нет. Есть он, конь и я. И весь мой прежний уклад, где благородные ездят в возках, а купеческие дочери в крытых санях, кончился, похоже, ровно в эту минуту.

И всё-таки я оглядываюсь на дом – на окна, по которым вожу глазами, пока не нахожу то, что искала. В дальнем, забранном решёткой, мелькает серое платьице. Мила. Прижалась к прутьям, смотрит вниз, во двор, и лицо у неё такое, будто провожает единственного человека, что за всю её жизнь взял и спросил, как её звать. Я поднимаю руку – не машу, махать нельзя, Бенеда рядом, – просто раскрываю ладонь, коротко, ей одной. Держись. Я запомнила. Лицо в окне дёргается, и Мила прячется, а у меня внутри что-то нехорошо тянет, сильнее, чем я готова себе позволить. Бросать её здесь – не по себе, и это «не по себе» острее, чем я согласна признать. Ну ничего. Живая уеду – живая и вернусь. За ней в том числе.

– Верхом умеешь? – спрашивает дракон, не оборачиваясь.

– Нет, ваша милость. Я из-за прилавка. У нас лошадей держали для обоза, а не для баловства.

Он молчит секунду-другую, будто прикидывает, не бросить ли эту обузу прямо здесь, и внутри у меня всё обрывается: вот сейчас передумает, и вся моя ловкая арифметика гроша не стоит. Но он лишь склоняется с седла, протягивает руку в чёрной перчатке и коротко роняет:

– Тогда держись крепче и не ёрзай.

Ладонь у него твёрдая, а хватка такая, что поднимает меня с земли одним движением, будто пустой мешок, и усаживает боком впереди себя. Вблизи от него тянет тем же грозовым холодом – и вместе с ним живым, звериным жаром, и это так странно, холод и жар от одного человека, что я на короткий миг забываю бояться. Пальцы его на секунду ложатся мне под подбородок, приподнимают лицо, и ледяные глаза с узкими зрачками разглядывают меня в упор, будто ставят клеймо: моё, куплено, не вздумай сбежать. Я не отвожу взгляда, хотя это стоит мне усилия. Он усмехается одним углом рта и отпускает.

Ворота начинают расходиться. Тот самый скрип несмазанных петель, под который меня сюда ввезли, только теперь он ползёт в обратную сторону, и я слушаю его жадно, до последней ноты.

За воротами дорога сразу забирает вниз, к лесу. Серые глухие стены оседают за спиной, без креста, без колокольни, и я велю себе не думать пока ни о Миле, ни о певунье наверху, ни о лекаре, что уже, наверное, трясётся сюда по этой дороге со своими смертными бумагами. Всех сочту потом. Всех до единой. А сейчас у меня новая забота, и сидит она прямо за моей спиной, тёплая и страшная разом.

– Не оборачивайся больше, – говорит он над самым ухом. – Позади не осталось ничего твоего.

– Осталось, ваша милость. Долги. И те, что мне должны, и те, что должна я.

Он хмыкает – коротко, и я не разберу, одобрительно или нет. Какое-то время едем молча, я осваиваюсь и с седлом, и с тем чудом, что жива, и принимаюсь наконец за главное – прикидывать, во что же я вляпалась на этот раз и чем это мне грозит.

– Как звать тебя, купеческая дочь? – спрашивает он погодя.

– Талия. Талия Хартвуд, из торгового дома «Хартвуд и дочь». Пока ещё дочь.

– Дамиан Вардис. – Имя падает тяжело, привычное к тому, что перед ним умолкают. – Дракон Соляного Предела. И раз уж ты, Талия Хартвуд, за одно утро высмотрела в моих книгах то, чего целый штат моих людей не углядел за годы, у меня к тебе разговор посерьёзнее пары краденых возов. Дом мой не просто обкрадывают. Его убивают – медленно, с умыслом. Соляные откупа, что триста лет кормили мой род, уходят из рук. Обозы редеют, поставщики отпадают один за другим, будто кто-то заранее шепнул им бежать. А в книгах всё гладко, и управляющие в один голос клянутся, что дом процветает. Так гладко лгать может лишь тот, кто сидит внутри. И мне до зарезу нужен кто-то, кто умеет читать эти цифры правильно. И кого при этом ещё не купили с потрохами.

Вот оно что. Вот и открылась настоящая цена вопроса, а я минуту назад обольщалась, будто во мне разглядели человека. Никто меня не пожалел и не выкупил по доброте. Меня наняли – прямо здесь, в седле, не дав толком отдышаться после ворот. Что ж, наняли так наняли, дело знакомое. Наниматель, у которого дом медленно режут, а довериться некому, – это, если рассудить холодно, далеко не худшая доля для той, кому нечего терять и очень надо уцелеть. Я снова при книгах, снова нужна, а нужный человек живёт дольше ненужного. Это, пожалуй, первое, что я твёрдо усвоила в этом гостеприимном краю.

Осталась, правда, одна досадная мелочь. Тот, кто заносит нож над домом Вардиса, вот-вот узнает, что дракон привёз откуда-то девчонку, читающую его книги как раскрытую ладонь. И невелика радость – сменить сырую келью на место под чужим, куда более умелым ножом. Но об этом, Талия, будем горевать после. Сначала доедем, а там сочтём и это.