Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7
Соляной Предел

Едем дотемна и ещё полночи, и я успеваю продрогнуть до костей, привалившись к чужой спине, прежде чем впереди, в разрыве между холмами, проступают огни. Редкие, будто кто поскупился даже на них. Дамиан молчал почти всю дорогу. Только раз, когда я задремала и начала сползать с седла, поймал меня за плечо и вернул на место – коротко, без единого слова. Замёрзшая и невыспавшаяся, я считаю плохо, а мне сейчас нельзя считать плохо.

Соляной Предел открывается не сразу. Сначала тянутся варницы – длинные приземистые сараи, где из подземного рассола выпаривают соль, и половина из них, я вижу даже в темноте, стоит тёмными: не дымят, не топятся, брошены. Потом склады, огромные, каменные, из тех, что строят на века и на достаток, только ворота у многих заколочены крест-накрест, и на досках наросла наледь. Заколочены давно. Обозного двора жду большого, шумного, а нахожу почти пустой: десяток подвод под навесом там, где впору стоять полусотне. Соль отсюда триста лет расходилась по всему королевству, отец рассказывал мне про Соляной Предел как про край, где деньги гребут лопатой. Гребли, видно. В прошедшем времени.

И вот что странно, Талия. Когда дело чахнет само, по глупости или невезению, оно чахнет неровно, вкривь и вкось. А тут всё оседает ровно, год за годом на одну и ту же долю. Так само не бывает. Так бывает, когда кто-то тянет с умыслом и не жадничает, чтобы не спугнуть.

Замок стоит на скале над варницами, тёмной громадой с башнями, и в этой громаде теплятся всего несколько окон. Дом, в котором давно не по средствам топить все комнаты сразу. Я эту породу домов знаю: так выглядит купеческая усадьба за год до того, как её пустят с молотка. Только тут не усадьба, тут родовое гнездо дракона, и оттого зрелище ещё тоскливее.

Встречают нас во дворе. Немолодой человек с фонарём, в добром, но поношенном платье, и с ним двое слуг. Кланяется он Дамиану ровно на положенную глубину, ни вершком ниже, и я сразу отмечаю: этот и себя знает, и место своё держит крепко. Управляющий.

– С возвращением, ваша милость. – Взгляд его скользит по мне, по моему облезлому сундуку, по тому, что я сижу в седле господина. – А это?..

– Это Талия Хартвуд. Она будет смотреть счётные книги. Все. – Дамиан спешивается и снимает меня следом, опять без всяких церемоний. – Кресс, мой управляющий. Даст тебе всё, что попросишь.

По лицу Кресса на короткий миг проходит нечто – даже не злость, а быстрый холодный расчёт, знакомый мне до оскомины: так смотрит человек, у которого только что из-под носа увели то, что он считал своим и надёжным. Потом лицо снова делается гладким и услужливым.

– Разумеется, ваша милость. Как будет угодно. – И мне, с поклоном, в котором ровно столько тепла, сколько в здешней ночи: – Добро пожаловать, госпожа Хартвуд.

Госпожа. Ещё утром я была «дитя» и «гостья» в смертной келье, а к ночи выросла в «госпожу». Только по глазам Кресса ясно, что госпожа я тут ровно до первого удобного случая, и случай этот он уже прикидывает.

Меня ведут в дом. Внутри теплее, чем снаружи, но ненамного, и та же печать бедности лежит на всём: где-то со стен сняли шпалеры и остались светлые прямоугольники, где-то горит одна свеча вместо десяти. Прежнее богатство просвечивает сквозь нынешнюю нужду, но держится на честном слове. Комнату мне отводят маленькую, зато сухую и с очагом, и после месяца в сырой келье она кажется мне едва ли не царскими покоями. Старая служанка, Ханна, приносит горячего и хлеба, смотрит на меня с любопытством и жалостью разом и, уходя, роняет: «Ты ешь, деточка, ешь, тут тебя травить некому», – отчего я чуть не давлюсь. Некому. Хорошее напутствие в новом доме.

Едва успеваю согреться, за мной приходят снова. Дамиан ждёт в комнате, которую тут, наверное, зовут кабинетом, и там я наконец вижу их. Книги. Не одну и не две, что он привозил в Обитель для пробы, а все сразу: они громоздятся на длинном столе, на полках, на полу стопками, годы и годы записей, и в этих записях, я знаю, спрятана ложь. У меня ёкает под ложечкой. Только не от страха – от азарта. Дура ты, Талия, тебе бы бояться, а у тебя руки чешутся.

– Условия простые, – говорит Дамиан, не дав мне налюбоваться. – Ты живёшь здесь в тепле и ешь досыта. За это находишь мне того, кто режет мой дом. Не найдёшь или задумаешь сбежать – вспомни, откуда я тебя взял и за сколько. Вернуть тебя туда дешевле и проще, чем везти обратно.

Мягко стелет. И честно – такую честность я понимаю и даже ценю. Никакой он мне не благодетель и не спаситель. Наниматель, который заплатил и хочет получить своё. Что ж, разговор деловой, а деловые разговоры я вести умею.

– Условия приняты, ваша милость. Только и у меня будет одно. – Он приподнимает бровь: не привык, что купленные ставят условия. – Мне понадобятся все книги, какие есть в доме. Приходные, расходные, обозные, складские, откупные грамоты, что новые, что старые. Те, что вы возили в Обитель, – капля в море. И чтобы никто, – я скашиваю глаза к двери, за которой остался Кресс, – никто не решал за меня, что мне смотреть, а что не про мой ум. Иначе вора я вам не найду. Найду только то, что вор сам захочет мне показать.

Дамиан смотрит на меня долго. В полумраке кабинета его вертикальные зрачки кажутся совсем нечеловеческими, и я снова забываю, что передо мной не рассерженный купец. Дракон, который одним словом может отправить меня обратно в сырую келью, а одним движением – и вовсе никуда.

– Полный доступ, – роняет он наконец. – Кресс будет недоволен.

– Кресс уже недоволен, ваша милость. Я видела его лицо во дворе. – Молчу секунду и всё же добавляю, потому что за месяц отвыкла молчать, когда стоило бы: – Люди с таким лицом обычно недовольны не зря.

Что-то мелькает в его глазах, не то интерес, не то предостережение. Он подходит ближе, и от него снова тянет грозой и жаром, и мне приходится задрать голову, чтобы не отвести взгляд. Он выше меня на полторы головы и стоит слишком близко, нарочно близко, привык, что рядом с ним люди делаются меньше.

– Ты умна, Талия Хартвуд, – говорит он тихо. – Это хорошо. Только умные в моём доме умирают чаще глупых. Тот, кого ты ищешь, тоже умён. И он узнает о тебе прежде, чем ты о нём.

– Знаю, ваша милость. – Я не отступаю, хоть и очень хочется. – Уже прикинула. Оттого и прошу все книги сразу. Кто первый досчитает, тот и жив останется.

Он усмехается одним углом рта, как тогда, в седле, и уходит, оставив меня наедине с этими горами книг и единственной догорающей свечой. Я сажусь. Провожу ладонью по верхнему переплёту, по холодной коже, и впервые за этот бесконечно долгий день мне делается почти хорошо. Дом вокруг чужой и опасный, хозяин его дракон, а где-то в этих стенах ходит тот, кому выгодна моя смерть. Ну что ж. Зато при мне снова книги. А с книгами я как-нибудь да договорюсь.

Глава 8
Первый узел

К книгам я сажусь в ту же ночь и встаю из-за них, только когда свеча оплывает в медную лужицу, а в окне сереет.

Спать? Успеется. Я месяц спала в сырой келье, отоспалась на год вперёд. А тут книги, живые, полные, чужие, и в них спрятано то, что мне позарез надо найти прежде, чем найдут меня. Такой азарт ни сном не перебьёшь, ни страхом.

Работаю, как учил отец. Не хватаюсь за цифры сразу, сначала читаю дом целиком, как читают незнакомого человека: с чего живёт и где у него болит. А дом Вардиса болен тяжело, это я поняла ещё с порога, теперь только выясняю, чем именно.

Соль он добывает и продаёт, откупа держит по всему югу, обозы гоняет своими трактами. Оборот огромный, у меня, дочки лавочника, дух захватывает и пальцы подрагивают от одних этих чисел. И оборот этот год за годом тает, тихо и ровно, будто из бочки, где кто-то незаметно просверлил внизу дырочку. Найдёшь дырочку – спасёшь бочку. Не найдёшь – вытечет всё до капли, и никто даже не поймёт когда.

Кресс приносит мне книги сам, порциями – то одну стопку, то другую, всё с поклоном, всё с медовой готовностью. Только я быстро понимаю: носит он с разбором. Свежие обозные книги за последний год – вот они, пожалуйста.

А те, что за позапрошлый, всё как-то запамятовал, всё обещает поискать в кладовой. Человек, которому нечего прятать, так не носит. Я не спорю и не требую, только записываю себе, какие годы он «ищет» дольше прочих. Рукотворную дыру в бочке всегда сверлят в удобном месте – там, куда хозяин заглядывает реже всего.

На третий день я перестаю ждать Крессовых милостей и иду в кладовую сама. Ханна проводила и посветила, ворча, что не дело госпоже лазить по пыли. А

в пыли-то самое интересное и лежит. Старые обозные книги, за те самые годы, свалены в дальнем углу, и по корешкам сразу видно: их доставали, и не раз, совсем недавно – там, где на всём прочем пыль в палец.

И вот тут узел начинает распутываться. Кресс ворует, да. Ворует умно и давно: подписывает от имени дома закупки леса, соли-затравки, фуража по ценам чуть выше рыночных, а разницу кладёт в карман – где сам же и назначает поставщика.

По грошу, по два с каждой сделки, месяц за месяцем, годами. Набегает изрядно. Я подбиваю столбик и присвистываю про себя: на эти деньги Кресс давно откупил бы себе собственную варницу. Мелкий жадный воришка при большом доме – таких я за прилавком навидалась, отец гонял их пачками.

Только вот что выходит. Я кладу рядом два счёта – убыток от Крессова воровства и общий убыток дома. И они не сходятся. Крессова дырка есть, я её нашла, но она маленькая. А бочка течёт куда сильнее, чем на одного жадного управляющего. Есть в этом доме дыра и побольше Крессовой, просверленная искуснее, – такая, что я её пока только чувствую, а нащупать не могу.

Дамиан приходит на четвёртый вечер, без стука: драконы, видно, стучать не приучены. Встаёт над столом, смотрит на мои столбики, на исписанные клочки, на меня, не спавшую третьи сутки.

– Ну?

– Вас обкрадывает управляющий, ваша милость. Кресс. – Я выкладываю бумаги коротко, по-деловому, без торжества: торжествовать над чужой бедой в чужом доме мне пока не по чину. – Вот сколько, вот с каких сделок, вот за сколько лет. Хватит, чтобы повесить, если у вас за такое вешают.

Он берёт бумаги и читает быстро – не глуп, – и лицо у него делается страшным. Не на меня страшным, на Кресса, и я невольно радуюсь, что не на меня.

– Четыре дня, – произносит он тихо. – Кресс сидит при этих книгах пятнадцать лет. А ты за четыре дня.

– За четыре ночи, ваша милость. Дни у вас короткие. – И, поскольку он молчит и смотрит так, что впору поёжиться, добавляю: – Только Кресс – это ещё не вся ваша беда. Даже не половина. Кресс тащит по мелочи, себе в карман. А дом ваш режут по-крупному, и режущему пожива не нужна. Ему нужно, чтобы дом пал и достался кому-то другому. Дайте мне ещё несколько ночей, и я скажу, кому.

Что-то делает его лицо, когда я это говорю. Он придвигается ближе, и снова эта гроза и жар, и пальцы его вдруг оказываются у меня под подбородком, приподнимают, поворачивают лицо к свече, будто он хочет прочесть по нему, лгу я или нет. Я не лгу и взгляда не отвожу, хотя сердце колотится дурно, сама не пойму с чего.

– Если лжёшь, – говорит он совсем тихо, – если тебя подослали и ты ведёшь меня по ложному следу, как вели до тебя другие…

– Меня подослали в Обитель умирать, ваша милость, а не к вам. – Я обрываю его, и злость в голосе выходит настоящая, не наигранная. – Некому меня к вам подсылать. У меня, кроме собственной головы, ничего на свете не осталось. Даже дома. Его как раз сейчас, пока мы тут беседуем, моя дорогая мачеха пускает по ветру – лавку за лавкой, склад за складом. Так что чужие дома я вам считаю исправно, а свой уберечь не сумела. Такая мне цена. Верьте или гоните.

Он смотрит на меня ещё долго, так долго, что я успеваю пожалеть о сказанном. Потом отпускает подбородок, отступает.

– Несколько ночей у тебя есть, – роняет он. – Больше не обещаю. Ищи.

И уходит. А я остаюсь со своей злостью, со своим глупым стыдом за сказанное про мачеху и со своими книгами. Злость и стыд – потом. Сейчас ищи, Талия.

И я ищу. Иду туда, где у дома главные деньги, – в откупные грамоты. Соляной откуп – это право торговать солью на чужих землях за долю в казну, и триста лет Вардисы держали таких откупов больше всех на юге.

А за последние три года откупа один за другим уходят из рук: где не продлили вовремя, где перебил кто-то, посуливший казне больше. И перебивал, я вижу, не десяток разных купцов, как бывает, когда просто конкуренты жмут со всех сторон.

Перебивал один и тот же. Одна рука. За каждым потерянным откупом, стоит копнуть глубже, встаёт один и тот же торговый знак – три волнистые черты и над ними корона.

Знак мне незнаком, и я срисовываю его на клочок, чтобы расспросить потом Ханну или самого Дамиана. Но одно понимаю уже сейчас, тем самым купеческим нутром, что вернее любой грамоты: Кресс со своим фуражом – это блоха, досадная, но блоха.

А тот, под короной с тремя чертами, методично, откуп за откупом, выедает дом Вардиса. И делает это не первый год, и не остановится, пока не сожрёт всё. И он для меня куда опаснее жадного управляющего.

Управляющий, если припрёт, просто пырнёт ножом в тёмном переходе. А этот сначала захочет выяснить, что именно я успела разглядеть в его чистой работе. И только потом уберёт.

Клочок со знаком я показываю Ханне утром, когда она приносит завтрак. Думала, разболтается, она до разговоров охоча. А Ханна вдруг бледнеет, суёт мне миску в руки и отступает к двери. 'Убери, деточка. И меня не спрашивай, и никого в доме не спрашивай. Кто носит этот знак, того тут вслух не называют.

С тех пор как господ Вардисов при нём сильно поубавилось'. Больше я из неё в то утро не вытянула ни слова. Что ж, и это ответ. Когда честная старуха боится назвать имя вслух, имя это стоит дороже, чем мне казалось с вечера.

Так, Талия. Кажется, ты нашла, кому продать свою следующую ночь. И, кажется, сильно продешевила с ценой на собственную голову.

Глава 9
Три черты и корона

Кресса берут утром, после того как я показываю Дамиану бумаги, и берут без шума – драконы, я уже заметила, вообще не любят шуметь, им это ни к чему. Двое стражников входят в счётную комнату, где Кресс как раз с постной миной раскладывает передо мной очередную порцию «случайно найденных» книг, и просто встают у него по бокам. Кресс белеет, но держится, ещё держится.

– Ваша милость, это какое-то недоразумение…

– Пятнадцать лет, Кресс. – Дамиан не повышает голоса, и оттого выходит куда страшнее любого крика. – Пятнадцать лет ты ел с моего стола и запускал руку в мой карман. А это недоразумение нашла девчонка за четыре ночи. Уведите.

И тут Кресс делает то, чего я не жду: поворачивается ко мне, а не к дракону, и в глазах у него уже нет прежнего холодного превосходства. Там теперь что-то похуже – торжество пополам со страхом.

– Считаешь, значит, – цедит он мне в лицо. – Считай, считай, купеческая дочь. Только смотри, досчитаешься. Не я один в этом доме кормлюсь со стороны. И не я самый голодный. Ты ещё не то раскопаешь, и в тот день пожалеешь, что вообще выучилась цифрам.

– Уведите, – повторяет Дамиан, и в голосе у него на этот раз лязгает железо.

Кресса уводят. А слова его остаются висеть в комнате, и я, вместо того чтобы испугаться, начинаю их считать. «Не я один. Не я самый голодный». Значит, знал. Мелкий вор при большом доме всегда знает, кто ворует крупно, – воры чуют друг друга. Кресс знал про того, под короной. И, может быть, знал имя.

Знал, да теперь уже не скажет. Из-под стражи, по доброй воле, того, кто страшнее самого хозяина, не выдают. Ну и ладно, мне его признание и не нужно. Мне нужно, чтобы проговорились его книги. Люди врать умеют, а книги – нет. У книги враньё всегда наружу лезет: там подтёрли, тут переправили, а где-то и вовсе забыли спрятать концы.

Когда стражники уходят и я остаюсь с Дамианом одна, я достаю тот самый клочок. Со знаком, что срисовала из откупных грамот и от которого Ханна утром побелела и замолчала. Кладу перед драконом на стол.

– Ваша милость. Мелкого вора вы поймали, точнее, я вам его поймала. Теперь давайте про крупного. Вот этот знак стоит за каждым откупом, что ушёл у вас за последние три года. Три черты, над ними корона. Ханна при виде его онемела от страха. Кресс только что намекнул, что этот опаснее его. Кто он?

Дамиан долго молчит, глядя на клочок, и лицо у него делается таким, что я на миг жалею, что спросила.

– Валард Скейн, – роняет он наконец, будто выговаривает через силу. – Лорд Валард Скейн, Дракон Медных Трактов. Мой сосед и мой… – он усмехается недобро, – давний враг.

Дальше он рассказывает, но так, будто из него всё приходится тащить клещами.

Скейн такой же дракон, из такого же старого рода, и земли их граничат по Медным Трактам – большой торговой дороге, что связывает юг со столицей. Испокон веку два дома делили эти края: Вардисы держали соль, Скейны – медь и перевозы.

Делили и не трогали друг друга, пока пять лет назад старый Скейн не умер, а его место не занял этот, Валард. Молодой, умный и расчётливый.

Валард не пошёл на Вардисов войной. Драконы давно не воюют открыто, король такого не спустит, а королю оба дома платят и оба нужны. Валард решил действовать хитрее. Принялся выкупать чужие долги и перебивать откупа.

По закону всё чисто, комар носа не подточит. Но год за годом он отщипывает от дома Вардиса по куску, тихо и незаметно, и предъявить ему нечего – он ведь просто удачливый сосед, что дал казне больше и оттого получил откуп. А Дамиан не может ни зарезать его в честном бою, ни засудить. Засудить особенно: по бумагам всё гладко.

Он придвигает к себе одну из книг, листает, находит нужное. Вот откуп на соляной торг в Гроннах, лучший на всём юге, триста лет был наш.

Два года назад срок подходил к концу, и человек Дамиана повёз в казну прошение о продлении. А в казне ему улыбнулись и показали другое прошение, поданное днём раньше.

Скейново.

С надбавкой ровно такой, чтобы перебить, и ни грошом больше. Будто кто-то шепнул Скейну и цену Дамиана, и самый день, когда его человек выедет.

Кто-то и шепнул. И так не один раз:

Скейн всякий раз оказывается в казне на день раньше и знает чужую цену наперёд. Без своего человека в доме Вардиса такого не сделаешь, это и мне ясно. Кресс ли нашёптывал, другой ли кто, а только Скейн смотрит в эти книги моими же, домашними глазами.

– Вот почему мне и нужна была ты, – говорит он, и голос у него делается глуше. – Мечом тут ничего не решишь. Землю мою режут пером, по грамотам, и оборонять её я должен тем же пером. А своим людям я больше не верю. Пятнадцать лет грел за пазухой Кресса. Мне нужен был чужой глаз. Голодный и злой. Такой, как твой.

Он умолкает, и в тишине слышно, как потрескивает единственная свеча. Замок вокруг огромный, тёмный, пустой, и хозяин в нём один. Ни жены, ни детей, ни братьев, о ком бы говорили в доме, – только он и триста лет за спиной, которые надо удержать в одиночку.

И я вдруг понимаю, зачем он привёз к себе чужую, ненадёжную девчонку прямо из смертной кельи. От хорошей жизни на такое не идут.

Значит, дела его совсем плохи, хуже, чем он показывает, – раз последняя надежда дома Вардис это я, безымянная счётная дочь, купленная у настоятельницы за полцены.

Я слушаю и, к собственному удивлению, ничего не считаю. Просто смотрю на него. На дракона, что сидит в холодном кабинете полупустого замка, последний в роду, которому триста лет не было равных, и смотрит, как чужой человек по ниточке растаскивает всё, что строили его деды, а он ничего не может поделать.

Мне ли не знать это чувство. Я его целый месяц носила в себе, глядя, как Северина растаскивает отцовскую лавку. Только у меня была одна лавка, а у него целый край. Большая беда виднее на большом. Но и болит так же.

– Я найду вам, за что его засудить, ваша милость, – говорю тихо, и это уже не сделка, что-то другое. – Раз он режет пером, значит, где-то оставил чернильный след. Идеально чистых книг не бывает. Бывают только те, что плохо искали. А я поищу хорошо.

Он поднимает на меня глаза, и в них что-то дрогнуло – не лёд, на один короткий миг совсем не лёд. Потом снова закрывается, как ставень.

– Ищи, – только и говорит. Но перед тем как выйти, задерживается в дверях. – И, Талия. Ешь и спи. Мёртвый счетовод мне не нужен.

Забота, драконьим манером. Я почти улыбаюсь ему вслед.

Утром Кресса находят в запертой каморке, где держали до дознания. Мёртвым. Стражник божится, что дверь всю ночь простояла на засове, а ключ висел у него на поясе, и всё же Кресс лежит на полу, синий, с закушенным языком, и на губах у него белая корка. Не своей смертью он умер, это и я, не лекарь, вижу с порога.

Я осматриваю каморку, пока меня не гонят. Дверь целая, засов снаружи, оконце узкое, за решёткой, кошке не пролезть. Ни следов борьбы, ни склянки, ни соринки. Чисто. И оттого страшнее всего: у того, кто это сделал, был либо ключ, либо своя рука в доме, что откроет и промолчит.

Свой это был. Тот, кому под этой крышей доверяют настолько, что и стражник посторонится, и вопросов не задаст. А таких, после того как Кресса взяли, при хозяине осталось наперечёт. Кто-то из них ночью и поработал. Значит, враг не за Медными Трактами. Он здесь, в доме, ест со мной за одним столом и кланяется дракону ниже всех.

Дознание над Крессом должно было начаться утром. Он бы рассказал, кто в доме ещё «кормится со стороны» и кто «самый голодный».

Не рассказал. Кто-то вошёл ночью в запертую комнату мимо стражника с ключом и навсегда заткнул Крессу рот. Тихо, чисто, без единой капли крови – тем же аккуратным почерком, каким режут весь этот дом.

Так, Талия. Ты думала, враг сидит далеко, за Медными Трактами, и плетёт свою сеть издали. А он, выходит, уже в доме. Ходит теми же переходами, что и ты, ест за тем же столом. И теперь он знает наверняка, что кто-то под этой крышей умеет читать его чистые книги.

Считай быстро, Талия. И спи вполглаза.