Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19
Крот

Ортвин собирает свою Гильдию через неделю – и, как положено человеку, уверенному в своей силе, зовёт меня прямо туда.

Приглашение приходит вежливое, на хорошей бумаге: старшина Гильдии желает выслушать обвиняемую Хартвуд до слушания, дабы «по-отечески уладить недоразумение в купеческом кругу». Дамиан читает приглашение и мрачнеет.

– Это ловушка.

– Разумеется. – Я откладываю бумагу. – Он хочет посмотреть мне в глаза и понять, что я знаю. И заодно показать: он тут хозяин. Я пойду.

– Одна ты не пойдёшь.

– Одна и не выйдет. Приглашение на купеческий сход. Вы там будете белой вороной, ваша милость, лорд среди лавочников. Пусть. Мне сейчас полезнее, чтобы все видели, чьё крыло надо мной.

Сход собирается в гильдейском доме, в большой палате с длинным столом. Купцы, старшины помельче, стряпчие. Ортвин во главе – грузный, гладкий, с той спокойной сытостью, что бывает у людей, давно переставших бояться. Он встречает меня с улыбкой, усаживает, велит подать вина. Играет доброго старшину, который жалеет запутавшуюся девочку.

А в углу, у окна, стоит человек, которого я не звала и не ждала. Молодой, дорого одетый, с ленивой красотой в лице. Он смотрит на меня так, как смотрят на товар, который решают, брать или нет.

– Барон Кейд, – представляет его Ортвин с удовольствием. – Друг Гильдии и, смею надеяться, скоро – друг госпожи Хартвуд.

Кейд отделяется от окна и подходит. Кланяется мне ниже, чем стоило бы кланяться обвиняемой, и берёт мою руку прежде, чем я успеваю её убрать.

– Наслышан, – говорит он. – Дочь Ансельма Хартвуда, живая и прекрасная, наперекор всем слухам. Вдова Северина только о вас и говорит. По-родственному беспокоится о вашей судьбе.

По-родственному. Вот, значит, откуда ветер. Северина не просто мстит через Гильдию. Северина сватает. Выдать меня за барона – и всё решается разом: у обвиняемой появляется знатный муж, который «по доброте» берёт на себя её дела, её долги, её лавку. Замужняя жена не ведёт тяжбу сама, за неё говорит муж. Меня хотят не повесить. Меня хотят надеть на палец Кейду, как перстень, и через этот перстень прибрать всё, что я отбила.

Я мягко тяну руку из его пальцев. Он держит на миг дольше, чем нужно, и отпускает с улыбкой.

– Барон, я под судом, – говорю ровно. – Дурная партия для знатного человека.

– Суд – недоразумение, которое уладится. – Он улыбается шире. – А хорошая жена под рукой мужа неуязвима для недоразумений. Подумайте, госпожа Хартвуд. Я умею быть щедрым к тем, кто мне дорог.

Он говорит это, глядя мне в лицо, и я слышу за красивыми словами всё то же, что слышала от Агнессы про тёплую комнату. Заботу, под которую хорошо не просыпаться.

И тут между нами встаёт Дамиан.

Он не говорит ни слова. Просто делает шаг и оказывается между мной и Кейдом, спиной ко мне, лицом к барону, и от него катится тот холод, от которого в жаркой палате разом стихают разговоры. Кейд, надо отдать ему должное, не отступает. Задирает голову, смотрит на дракона снизу вверх.

– Лорд Вардис. Не знал, что вы теперь опекаете купеческих дочерей.

– Госпожа Хартвуд – свидетельница по моему делу против дома Скейнов, – говорит Дамиан. Голос ровный, и оттого страшный. – До суда она под моей рукой. Всякий, кто тронет её, тронет меня. Передайте это тем, кто вас прислал, барон. Дословно.

В палате очень тихо. Ортвин перестаёт улыбаться. Кейд держит лицо, но я вижу, как у него дёргается кадык.

– Я всего лишь предложил руку и сердце, – говорит он с деланой лёгкостью. – Не знал, что на неё уже кто-то… наложил лапу.

– Теперь знаете.

Кейд отступает – красиво, будто сам так решил, – и уходит к окну. Ортвин быстро сворачивает сход, наговорив пустых слов про то, что «недоразумение уладится по-семейному». Меня отпускают.

За дверью гильдейского дома, на улице, Дамиан наконец оборачивается ко мне. И я вижу, что холод в нём никуда не делся, только теперь он направлен не на Кейда.

– Ты позволила ему держать твою руку.

– Я не позволяла, ваша милость. Он взял. – Я останавливаюсь. – И вы напрасно. «Наложил лапу» – теперь это разнесут по всему городу. Что дракон Вардис не свидетельницу бережёт, а женщину стережёт. Скейну только того и надо: увидеть, что вы за меня держитесь не по делу.

Он молчит. Потом произносит глухо:

– Я знаю. Не сдержался.

И это простое, тяжёлое «не сдержался» стоит между нами дольше, чем стоял бы любой другой ответ.

Ночью я возвращаюсь к тому, ради чего вообще держусь за жизнь, – к книгам Дамиана. Пожар сжёг почти всё, что я собрала, но не мою память, а я, садясь за чужой счёт, запоминаю его лучше, чем своё лицо в зеркале.

Я свожу заново утечку по дому Вардиса. Виго мёртв, крот, которого я вычислила, лежит в земле, – но дом всё равно течёт. Скейн по-прежнему знает цены Дамиана раньше казны. Значит, Виго был не один. Значит, в Соляном Пределе остался ещё кто-то, кто и сейчас пишет Скейну под руку.

Я раскладываю то немногое, что уцелело, и то, что помню наизусть, и ищу не вора – вор нашёлся бы легко. Ищу человека, который знал всё то, что знал Виго, и знает до сих пор. Кто был при Дамиане в те же годы. Кто имел доступ к откупным грамотам, к дорожным книгам, к печати. Кого дракон подпускает к себе близко и сейчас, после Кресса, после Виго, – так близко, что и не проверяет.

Столбец получается короткий. Совсем короткий. И в самом низу его стоит имя, от которого я долго сижу неподвижно.

Наутро я иду к Дамиану и кладу перед ним этот столбец.

– Ваша милость. Крот в доме не умер вместе с Виго. Он жив и пишет Скейну до сих пор. – Я гляжу ему в лицо, потому что то, что скажу, надо говорить в лицо. – И это тот, кому вы верите больше всех оставшихся. Тот, кто был при вас всю жизнь. Кто открыл мне первые книги в первый день, помните? Кто носит ключи от всего дома после Кресса.

Дамиан смотрит на имя в самом низу столбца. Лицо у него не меняется, и от этой неподвижности мне холоднее, чем от крика.

Ханна.

– Нет, – говорит он наконец. Тихо. – Ханна нянчила меня. Ханна осталась, когда сбежали все. Ты ошиблась, Талия.

– Может быть. – Я не отвожу глаз. – Я и про Виго так говорила: может быть. Помните, чем кончилось? Я не прошу верить. Я прошу проверить. Тем же способом. Дать ей солгать – и посмотреть, куда пойдёт ложь.

Он долго молчит. Я вижу, чего ему стоит не смахнуть мой столбец со стола вместе со мной. Двадцать лет он терял всех: родителей, слуг, Кресса, Виго. Осталась одна старуха, что зовёт его деточкой и носит ему горячее. И вот я кладу ему на стол и её.

– Если ты ошиблась, – говорит он наконец, и голос садится, – я тебе этого не прощу.

– Если я ошиблась, ваша милость, я первая буду рада. – Голос у меня тоже не тот. – Ханна ко мне добра. Она единственная в том доме сказала мне доброе слово. Думаете, мне легко писать её имя?

Он поднимает на меня глаза, и что-то в них меняется – не смягчается, а будто трескается лёд.

– Как проверить.

Я объясняю. Мы пустим слух – только для Ханны, для неё одной. Что настоящие книги дома Хартвудов, те, за которыми охотится Скейн, спрятаны в столице у надёжного человека и будут предъявлены на суде. Место назовём ложное. Если Ханна чиста – ничего не случится. Если нет – Скейн пришлёт людей туда, где книг нет. И тогда мы возьмём его руку на пустом месте, не потеряв ни книг, ни Юста.

– Ты используешь мои же книги как приманку, – говорит Дамиан.

– Ложное место, ваша милость. Настоящие книги знает только Юст, и он молчит. Я рискую не книгами. Я рискую тем, что вы возненавидите меня, если Ханна пойдёт к Скейну. – Я собираю бумаги. – Но это дешевле, чем если она и дальше будет писать ему под руку, а вы будете думать, что в доме уже чисто.

Он соглашается. Молча, одним кивком, как соглашаются на операцию, которая либо вылечит, либо убьёт.

Слух я роняю на другой день – при Ханне, будто в разговоре с Дамианом, вполголоса, так, чтобы она услышала, разливая нам горячее. Что книги в столице, у стряпчего, на такой-то улице, и предъявим мы их на суде, и тогда вдове с её печатью конец. Ханна не вздрагивает, не меняется в лице. Ставит миски, подливает, желает доброй ночи и уходит, шаркая, – старая, согнутая, добрая.

Я почти надеюсь, что ошиблась.

На третью ночь человек Дамиана, посаженный караулить у той ложной улицы, приносит весть. К дому стряпчего, где нет и не было никаких книг, приходили. Двое, тихо, под утро. Осмотрели, попробовали замок, ушли ни с чем. А послал их – караульный проследил до самой конторы – торговый дом Кальбеков.

Кальбеки. Скейн.

Я стою с этой вестью в руках и не чувствую никакого торжества. Только тяжесть. Где-то в комнате рядом Дамиан сейчас узнаёт то же, что и я: старуха, что вынесла его ребёнком не из огня, так из пустого дома, что кормила его горячим, когда сбежали все, – все эти годы держала руку Скейна на его горле. И скармливала этой руке каждый его шаг.

Дверь открывается. Дамиан стоит на пороге, и лицо у него такое, какого я ещё не видела. Не ярость. Не лёд. Что-то куда хуже.

– Она сейчас понесла это дальше, – говорит он глухо. – Мой человек её ведёт. Пойдём. Ты была права. И, Талия… – Он смотрит на меня, и в глазах у него стоит то, что он не умеет сказать словами. – Я обещал не простить, если ты ошиблась. Про то, что делать, если ты права, я не подумал.

Я иду за ним в темноту, и на душе у меня пусто и холодно.

Так падают последние стены. Сначала Виго, что вынес его из огня. Теперь Ханна, что вынянчила. Скейн отнимал у Дамиана не только дом и деньги. Он двадцать лет по одному отбирал у него всех, кому тот мог верить, – чтобы в нужный день дракон остался совсем один и его можно было взять голыми руками.

Одного Скейн не досчитал. Рядом с драконом теперь стою я. А меня в его книгах давно уже нет.

Глава 20
Предательство

Ханну берут в переулке за красильнями, когда она передаёт письмо.

Мы идём за ней в темноте, отстав на полсотни шагов, – Дамиан, я и двое его людей. Старуха шаркает медленно, часто останавливается, будто у неё болят ноги, и всякий раз оглядывается, но нас не видит: смотрит она не так и не туда, как смотрел бы человек, которому нечего скрывать. У глухой стены её ждёт мальчишка-посыльный. Ханна суёт ему что-то в руку, мальчишка суёт что-то ей, и в этот миг люди Дамиана выходят из темноты с двух сторон.

Мальчишка бросается бежать, его ловят за шиворот. Ханна не бежит. Стоит, прижав к груди узелок, и смотрит на нас – на меня, на Дамиана, – и лицо у неё делается не испуганным, а усталым, будто она давно ждала этой минуты и теперь даже рада, что дождалась.

Дамиан забирает у мальчишки то, что тот получил от Ханны. Письмо, ещё не запечатанное. При свете фонаря я читаю через его плечо. Почерк ровный, старушечий, и в письме – всё. Что книги якобы у стряпчего на такой-то улице. Что дракон готовит их к суду. Что «девчонка-счетовод» ведёт дом Вардиса за нос и её пора убрать вернее, чем в прошлый раз. Внизу – не подпись. Значок. Три волнистые черты и корона.

– Двадцать лет, – говорит Дамиан. Тихо, ей одной. – Ты писала ему двадцать лет?

– Двадцать три, деточка. – Ханна не отпирается. Голос у неё спокойный, почти ласковый, тот самый, каким она подливала мне горячее. – С той ночи, как сгорели твои отец с матерью.

– Ты была там. – Он говорит это не как вопрос.

– Я их и заперла. – Старуха произносит это ровно, глядя ему в лицо, и я чувствую, как каменеет рядом со мной Дамиан. – Не по своей воле, деточка, если тебе легче. Мне велели. У меня был свой сын, и его держали за это горло. Скажешь – сын умрёт. Запрёшь дверь – сын будет жить. Я заперла. А тебя потом вынесла – потому что про тебя приказа не было. Про тебя приказ пришёл позже.

Я стою и слушаю, и мне холодно так, как не было даже в кладовой, полной дыма. Не крот перед нами. Не купленная за деньги душа. Женщина, которую сломали ровно тем же способом, каким Обитель ломала своих гостий: взяли за самое дорогое и держали, пока не перестанет сопротивляться. Двадцать три года она носила Дамиану горячее и писала Скейну под руку, и всё это время внутри у неё, наверное, было так же пусто, как у Сольвейг наверху.

– Где твой сын сейчас, – спрашиваю я. Дамиан вздрагивает: он про сына не подумал, ему не до того.

Ханна поворачивает ко мне голову, и впервые в её глазах что-то живое.

– Умер. Десять лет как. – Она усмехается, страшно. – Только мне сказали об этом два года назад. Восемь лет я писала за мёртвого. Берегла того, кого уже давно закопали.

В переулке тихо. Мальчишка-посыльный перестал вырываться. Люди Дамиана смотрят в землю.

– Тогда почему, – говорит Дамиан, и голос у него ломается, – почему ты не пришла ко мне два года назад? Когда узнала, что беречь больше некого? Я бы… – Он не договаривает.

– А что бы ты, деточка? – Ханна смотрит на него почти с жалостью. – Простил бы? За мать с отцом? Я не прощения искала. Мне уже всё равно было. Куда идти старухе, у которой ни сына, ни совести? Я просто ждала, когда меня возьмут за руку. Вот, взяли. Спасибо ей. – Она кивает на меня. – Долго же ты искала, девочка. Я боялась, помру раньше, так и не отмучившись.

Я не знаю, что на это ответить, и не отвечаю.

Дамиан молчит долго. Потом отдаёт своим людям короткий приказ: увести, запереть, глаз не спускать, к ней никого. Ханну уводят, и она идёт покорно, всё так же прижимая к груди пустой узелок, и не оглядывается.

Когда её шаги стихают, Дамиан остаётся стоять посреди переулка, будто из него вынули какой-то стержень.

– Она меня вынесла из огня, – говорит он, ни к кому. – Все эти годы я думал, что обязан ей жизнью. А она этот огонь и разожгла.

– Она спасла вас, когда приказа на вас не было, – говорю я тихо. – И не убила потом, когда приказ пришёл. Восемь лет писала за мёртвого сына, лишь бы не делать хуже. Она чудовище, ваша милость. И она несчастнее всех, кого я встречала. Это, оказывается, бывает вместе.

Он смотрит на меня.

– Ты её жалеешь.

– Я её понимаю. Это не то же самое. – Я запахиваю плащ, его плащ, который всё ношу. – Меня тоже взяли за самое дорогое и держали, пока я не сказала «хорошо» и не села в ту карету. Разница в том, что у меня отняли только дом. А у неё – сына. Дом я отбиваю. Сына не отбить.

Мы идём назад в молчании. Письмо с тремя чертами и короной лежит у Дамиана за пазухой – первое письмо, пойманное с поличным, на живой руке. Доказательство, которого мне не хватало: не косвенный след, не подтёртая дата, а прямая записка Скейну, перехваченная при передаче. Этим можно бить.

Только радости во мне нет. Я выиграла этот ход ценой того, что у Дамиана рухнула последняя стена, за которой он прятал веру в то, что хоть кто-то из старого дома был при нём по любви, а не по чужому приказу.

Ответ приходит быстрее, чем я думала.

Мы возвращаемся на подворье под утро, и ещё от ворот я вижу: что-то не так. Слишком много людей, слишком рано, и запах. Тот самый, дымный, который я узнаю теперь из тысячи.

Лавка. Не наёмные комнаты – лавка на Мучном ряду, та, что я отбивала по кускам, куда свозила отбитых поставщиков, где уже стоял мой товар и висела вычищенная отцовская вывеска, которую я вернула на место три дня назад. Горит.

Мы успеваем к концу. Тушить поздно: крыша уже провалилась, внутри всё чёрное, товар – воск, канат, бумага, соль – сгорел или залит водой пополам с гарью. Люди Лемке и мои носят вёдра больше по привычке, чем с толком. Над пепелищем стоит сизый пар.

Я стою и смотрю, как догорает то, что я собирала три недели по крупицам, лавку за лавкой, поставщика за поставщиком. Ровно как в кладовой. Тот же почерк. Только теперь жгут не бумаги. Жгут дело.

– Это ответ, – говорю я, и голос выходит ровным, ровнее, чем внутри. – За Ханну. За Лемке. За то, что я отбиваю быстрее, чем он рушит. Скейн показывает: строишь месяц – я жгу за ночь. Смирись.

Дамиан стоит рядом, и от него идёт такой жар, что ближние отступают, думая на пожар.

– Я его сожгу самого, – говорит он глухо. – Хватит по закону. Я прилечу на его Медные Тракты и оставлю там пепел.

– И проиграете. – Я поворачиваюсь к нему. – Прилетите драконом на земли соседа, спалите его дом – и король объявит вас мятежником, а Скейна пострадавшим. Он этого и ждёт: чтобы вы сорвались первым. Одна выходка когтями – и всё, что я собрала пером, идёт прахом, а вы идёте на плаху. Он валит вас годами по грамотам именно потому, что сам когтей не показывает. Не показывайте и вы.

Он молчит, тяжело дыша, и золото медленно, через силу, уходит из его глаз.

– Тогда что, – говорит он. – Он жжёт мой дом, твою лавку, убивает твоего отца – а мы всё пишем бумажки?

– Мы пишем ту бумажку, которая его повесит. – Я достаю из-за его пазухи письмо Ханны, с тремя чертами и короной, и держу так, чтобы он видел. – Он сжёг лавку, но лавка – дерево и соль, я отстрою. А это не сгорело. Это у меня в руках. Прямое письмо Скейну, пойманное на живой руке, про то, как он через свою Гильдию и свою вдову топит невиновную. Он жёг, чтобы я испугалась и бросила. – Я убираю письмо обратно, ему за пазуху, к сердцу. – Он ошибся домом. Хартвуды не бросают дело из-за одного пожара. Мы просто заносим убыток в книгу и работаем дальше.

Дамиан смотрит на меня поверх дымящихся руин моей лавки, и в его лице медленно проступает не ярость даже – что-то похожее на веру.

– Ты правда собираешься его засудить, – говорит он. – После всего. Пером.

– Пером, ваша милость. – Я гляжу на пепелище и уже считаю, во что обойдётся отстроить. – У него длинная рука, но эта рука только что оставила отпечаток на бумаге. А бумагу, ваша милость, я читаю лучше всех в этом королевстве.

За спиной у нас догорает лавка. Впереди – суд, где судья куплен, свидетели наняты, а зал заранее продан. И одно письмо у Дамиана за пазухой, которым всё это можно перевернуть.

Осталось дожить до слушания. И сделать так, чтобы дожило письмо.

Глава 21
Сгоревшая вывеска

Отцовскую вывеску я нахожу к вечеру, разгребая ещё тёплую золу.

Она уцелела наполовину. «Хартвуд и», – а «дочь» отгорела, ушла в уголь. Я держу обугленную доску на коленях, соскребаю с неё сажу ногтем и не сразу замечаю, что рядом стоит Дамиан и смотрит, как я это делаю.

– Брось, – говорит он тихо. – Новую вырежут за день.

– Новую вырежут. – Я не бросаю. – А эту вешал отец своими руками. И приписал «и дочь», когда мне было шесть, и все смеялись, что купец сажает на вывеску девчонку. Он не смеялся. – Я счищаю ещё сажи. – Ничего. Половина осталась. С половиной уже можно работать.

Он не отвечает, но и не уходит. Стоит рядом, пока я не поднимаюсь с земли с доской под мышкой.

Ту ночь я не сплю – не от страха, от счёта. Раскладываю на столе то, что у меня есть, и то, чего нет. Лавки нет: пепелище, которое отстраивать месяц, а месяца до суда у меня нет. Товара нет: сгорел. Зато есть пять поставщиков, которые везут теперь мне и никуда не денутся, потому что им платят вперёд. Есть откуп Лемке, который в пепле не горит: он на бумаге, а бумага у меня в подкладке. Есть Юст с настоящими книгами, живой, спрятанный, молчащий. И есть письмо Ханны – три черты и корона на живой руке.

Считаю дальше и понимаю простую вещь. Скейн сжёг лавку, думая, что жжёт моё дело. А моё дело давно уже не в стенах. Он спалил вывеску и пустой сарай. Всё, что стоит денег и решает суд, – у меня в подкладке и в памяти. Он ударил по тому месту, где меня уже нет.

Утром я иду не отстраивать лавку. Иду к Лемке.

Старый оптовик встречает меня хмуро: слух о пожаре обошёл ряды за ночь, и я вижу, как он колеблется – не отступить ли, пока связь со мной не спалила и его.

– Дочка, – говорит он, – я тебе рад, но у тебя нет лавки. Куда я повезу соль? В золу?

– В вашу же лавку, мастер Лемке. – Я сажусь напротив. – Мне не нужны стены, чтобы держать откуп. Мне нужна ваша соль и мой счёт. Товар пусть идёт прямо к покупателям, минуя прилавок, – я свожу вас с ними напрямую, беру свою долю с оборота, а не с прилавка. Меньше стен – меньше того, что можно сжечь. Пусть Скейн палит склады. Оборот не подожжёшь.

Лемке смотрит на меня долго. Потом трёт лоб.

– Твой отец так не торговал.

– Мой отец не воевал с драконом. – Я выдерживаю его взгляд. – Времена другие, мастер Лемке. Кто держит товар в стенах – тот заложник своих стен. Кто держит его в обороте – того не поджечь. Я предлагаю вам торговлю, которую нельзя спалить. Соглашайтесь, пока я предлагаю только вам.

Он соглашается. К полудню у меня снова есть дело – без вывески, без прилавка, зато и без того, что горит. Северина теряет последнее: пока её лавка ещё стоит и торгует разбавленной солью, мой оборот идёт мимо всех прилавков, к покупателям напрямую, и растёт с каждым днём.

Дамиан находит меня во дворе подворья под вечер. Он не в духе с самого пожара – ходит, как ходит зверь по тесной клетке, и я вижу, чего ему стоит держать когти при себе, когда весь он рвётся туда, на восток, к Медным Трактам.

– Ортвин назначил слушание, – говорит он. – Через три дня.

Три дня. Я это чувствовала: Скейн торопится. Пожар не испугал меня, значит, надо кончать по закону, пока я не собрала слишком много. Три дня – это чтобы я не успела достать книги Юста, не успела развернуть письмо Ханны, не успела ничего.

– Хорошо, – говорю я.

– Что же тут хорошего.

– То, что он спешит. – Я сажусь на край колодца. – Спешат, ваша милость, когда боятся. Пока он думал, что я мелкая обвиняемая, суд был назначен через месяц, не спеша. Теперь через три дня. Значит, он понял, что я успеваю больше, чем он рассчитывал, и хочет захлопнуть крышку, пока я не встала в полный рост. Спешка – это его страх, выписанный числом. Я такое читать умею.

Дамиан садится рядом. Близко. От него всё то же – гроза и жар, – и метка на моём запястье теплеет, и я больше не делаю вида, что не замечаю.

– Три дня, – говорит он. – Мы не успеем всё.

– Всё и не надо. Надо ровно то, что перевернёт зал. – Я загибаю пальцы. – Книги Юста – они докажут, что крала Северина, не я. Письмо Ханны – оно свяжет Скейна с Гильдией и с судом. И надо выбить у них из-под ног Ортвина, иначе он не даст ни книги показать, ни письмо прочесть: он в этом зале и судья, и человек Скейна разом. Начинать надо с Ортвина.

– Как ты выбьешь старшину Гильдии за три дня.

– Не я. – Я поворачиваюсь к нему. – Купцы. Ортвин силён, пока Гильдия за ним. А Гильдия – это те самые купцы, которых он заставил подписать против меня кляузу. Им он не друг, ваша милость. Он два года торгует их судом оптом, чужому дому, и берёт с них же мзду за то, чтобы их тяжбы решались не по правде. Дай им это увидеть – и они сами снесут его со старшинства, раньше всякого суда. Купец простит взятку. Не простит, что его самого продали.

Дамиан слушает, и в лице у него медленно проступает то, чего не было весь этот чёрный день.

– И как ты дашь им это увидеть.

– Тем же письмом. – Я касаюсь его груди там, где за пазухой лежит записка Ханны, и он не отстраняется. – Только показать его надо не судьям. Судьям Ортвин рот заткнёт. Показать надо ряду. Всему купеческому ряду сразу, на сходе, при свидетелях, которых Скейн не успеет купить за три дня. Один раз громко – и назад уже не спрятать.

Он смотрит на мою руку у себя на груди. Потом накрывает её своей.

– Ты понимаешь, что если это не сработает, тебя повесят послезавтра.

– Понимаю. – Я не убираю руки. – Поэтому надо, чтобы сработало.

Мы сидим так дольше, чем нужно, на краю колодца, в чужом дворе, над которым ещё висит запах гари с Мучного ряда. Его ладонь тёплая поверх моей, и метка под ней гудит, и я думаю не о суде, не о Скейне, не о цифрах – впервые за долгое время ни о чём не думаю вообще. Просто сижу.

Дамиан наклоняется ближе. Я не отстраняюсь. Между нами остаётся ладонь, полторы, и его дыхание уже сбивается с ровного, и моё тоже.

– Талия, – говорит он. Не «госпожа Хартвуд». Не «счетовод». Талия.

И в этот самый миг во двор въезжает всадник – не тайком, не под утро, а открыто, при цветах, с факелом. Королевский. Второй за это время.

Он спешивается, спрашивает лорда Вардиса и вручает ему грамоту. Дамиан ломает печать, читает, и лицо у него застывает.

– Что там, – спрашиваю я.

Он поднимает на меня глаза, и в них снова тот лёд, что был в первый день.

– Слушание перенесли, – говорит он. – Не через три дня. Завтра. И место сменили. Не Торговая палата. Королевский суд. – Он опускает грамоту. – Скейн понял, что Ортвин и Гильдия для тебя слабы. Он забирает дело выше. Туда, где судит не старшина, а королевский судья. И где я тебе уже не заступник – там драконов не боятся.

Завтра. Не послезавтра, не через три дня. Завтра.

Я встаю с края колодца, и там, где только что была его тёплая ладонь, делается холодно.

Времени до утра – половина ночи, и половину этой половины я трачу на дорогу к Тмарику.

Иду не одна: двое людей Дамиана впереди и позади, и сам он тенью держится через улицу, не приближаясь, чтобы нас не связали глазом. Так надёжнее. Если за мной идут – пусть думают, что я иду к воскобою за товаром, а не за тем, что решит суд.

Юст не спит. Сидит у Тмарика на кухне при одной свече, будто ждал, и по лицу видно – ждал.

– Завтра, Юст, – говорю с порога. – Не через три дня. Слушание завтра, и в королевском суде. Книги нужны утром.

Старик белеет, но не суетится. Тридцать лет честного счёта приучили его к тому, что срок есть срок.

– Достану, – говорит он. – Только вот что, Талия Ансельмовна. Одни книги в том суде не сыграют. – Он придвигает свечу. – Я тут думал, пока прятался. Книги докажут, что дом был в прибытке и что вдова крала. Но кто поверит бумаге приказчика, которого вдова же и выгнала? Скажут: обиженный старик подделал в отместку. Нужен второй, кто подтвердит, что книги мои – настоящие. Тот, кто видел их при жизни хозяина.

– И такой есть?

– Есть. – Юст усмехается в бороду. – Гильдейский поверитель, что заверял наши книги при твоём отце каждый год, по закону. Старик Бранд. Его подпись стоит на каждой странице, на моих – настоящая, на переписанных вдовой – поддельная. Он ещё жив и на Скейна не куплен: слишком мелок, про него забыли. Приведи Бранда – и мои книги из мести обиженного старика станут заверенным документом. С этим уже не поспоришь.

Я смотрю на Юста и впервые за эту чёрную ночь чувствую под ногами твёрдое.

– Где живёт твой Бранд?

Юст говорит адрес. Я запоминаю, кладу в тот же ряд, где лежат книги, письмо и откуп Лемке. Ещё одно звено, последнее, и цепь замкнута.

– Достанешь книги к рассвету и приведёшь Бранда в суд, – говорю, поднимаясь. – Сам не суйся раньше времени, дойди тихо. Ты дожил до этого дня, Юст. Осталось дожить до полудня.

– Доживу, Талия Ансельмовна. – Старик встаёт, и голос у него твёрдый. – Ради этого дня я три года берёг то, что мог сжечь и спать спокойно. Не для того берёг, чтоб не дожить.

Так, Талия. У тебя была одна ночь на то, чтобы достать книги, развернуть письмо и снести Ортвина. Осталась половина. Считай быстро. Считай так быстро, как не считала ещё никогда. Потому что завтра ты войдёшь в зал, где судья тебе незнаком, крыло дракона над тобой не в счёт, а по ту сторону сидит человек с тремя чертами и короной, уверенный, что купил и этот зал тоже.

Значит, будем проверять, весь ли.