Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 28
Медные Тракты

Земли Скейна начинаются с дороги, по которой не стыдно ехать и королю.

Мы въезжаем на Медные Тракты на третий день, и разница видна сразу, безо всяких книг. Дорога широкая, укатанная, с каменными столбами через версту, мосты крепкие, при каждом сторожка и мытник. Обозы идут густо, встречные и попутные, и на каждом груз под рогожей, а поверх рогожи знак: три волнистые черты и корона. Всё здесь дышит тем достатком, что двадцать лет утекал с Соляного Предела, и я гляжу на него и вижу не богатство, а то, откуда оно взято.

Дамиан молчит всю дорогу, едет прямо, глядит поверх голов, и желваки у него ходят под скулами. Я понимаю его без слов: он въезжает на землю, которая по праву наполовину его. По каждому мосту, что мы минуем, когда-то шла соль Вардисов, и каждый мытник, что кланяется нам, кланялся бы его деду.

– Не смотрите так, ваша милость, – говорю я тихо, поравнявшись с ним. – Он этого и хочет, чтобы вы ехали и злились. Злой человек считает плохо.

– А ты не злишься? – Он не поворачивает головы.

– Злюсь. Просто держу злость там же, где страх, – в отдельном столбце. – Я киваю на очередной обоз под короной с чертами. – А пока смотрю и считаю. Вон тот шёл гружёным туда и порожняком обратно, я приметила его ещё утром, значит, соль он возит в одну сторону. А ведь это соляной откуп, который два года назад был вашим. Гронны. Мы едем мимо украденного у вас куска, и я запоминаю каждый камень. Пригодится в суде.

Дамиан наконец смотрит на меня, и что-то в его лице отпускает.

– Ты и здесь считаешь.

– Я всегда считаю. Иначе давно бы уже выла в голос, как выл бы всякий на моём месте.

Замок Скейна встаёт над трактом к вечеру, и он не чета Соляному Пределу. Тот – старая громада с потухшими окнами, дом, где давно не по средствам топить все комнаты. А этот светится весь, снизу доверху, при знамёнах, при страже на стенах, при новой кладке, что белеет свежими заплатами на старом камне. Дом на подъёме, дом, что жрёт соседей и оттого толстеет. Ворота открывают прежде, чем мы подъезжаем: нас ждали, конечно, ждали, всю дорогу за нами шли его разъезды, я их считала тоже.

Во дворе нас встречает не Скейн – он не выходит к гостям во двор, он ждёт, когда гостей приведут к нему. Встречает управитель, гладкий, вежливый, с той же улыбкой, что была у Кресса в первый вечер, только одетый дороже.

– Лорд Вардис. Госпожа Хартвуд. – Он кланяется ровно, без насмешки, но и без тепла. – Мой господин ждал вас. Он рад, что вы приняли приглашение.

– Мы приняли не приглашение. – Я подаю ему королевское предписание, развёрнутым, чтобы печать была видна всем во дворе. – Мы прибыли по воле его величества, забрать похищенного свидетеля Юста и похищенные улики. Проводите нас к вашему господину, и пусть при разговоре будут королевские приставы. Так по форме.

Управитель смотрит на печать, и улыбка на миг застывает у него на лице – ровно на тот миг, что застыла когда-то у Кресса. Он не ждал бумаги, никто здесь не ждал бумаги. Ждали двоих, ослепших от метки и страха, что примчались за стариком.

– Разумеется, – говорит он, справившись с собой. – Прошу за мной. Оружие, с вашего позволения, придётся оставить во дворе.

– Оружие оставим. – Дамиан говорит это впервые за весь день, и голос у него ровный, тяжёлый. – Только знай, любезный: моё оружие во дворе не остаётся. Оно всегда при мне.

Управитель смотрит на него снизу вверх – на дракона, у которого всё оружие в нём самом, – и не находит, что ответить. Просто кланяется ещё раз и ведёт нас в дом.

Скейн принимает нас в большой зале, за длинным столом, один. Ни стражи по стенам, ни советников за спиной – только он, свечи да вино в двух кубках, налитое заранее, будто он и вправду ждал доброго разговора. Вблизи, у себя дома, он ещё спокойнее, чем был в суде: человек, у которого всё под рукой и всё сочтено.

– Госпожа Хартвуд. – Он поднимается ровно настолько, насколько встают перед гостьей ниже себя, и указывает на кубки. – Лорд Вардис. Прошу. Дорога длинная, а разговор у нас, я думаю, выйдет недолгий.

Мы не садимся и кубков не трогаем.

– Где Юст, – говорю я.

– В тепле и сохранности. – Скейн отпивает из своего кубка, показывая, что вино не отравлено, и это тоже расчёт, у него всё расчёт. – Старик стар и напуган, но цел. Как и его любопытные книги. Я, признаться, прочёл их с интересом: у покойного Ансельма был толковый приказчик. – Он ставит кубок. – Но перейдём к делу. Вы приехали за стариком и книгами, и я готов отдать вам и то, и другое. Хоть сейчас.

Я жду. Такие даром не отдают.

– В обмен на что, – говорю я.

– На малость. – Скейн улыбается, и улыбка у него почти добрая. – На бумагу, что лежит у вас в подкладке. На письмо со знаком, на расписку из Обители, на показания покойной вдовы – на всё, что вы намерены предъявить королевскому суду через семь дней. Отдайте мне это и забирайте старика, книги, езжайте с миром. Никто вас не тронет, слово Скейна.

Вот он, торг, ради которого всё и затевалось. Не капкан на ножах, а обмен. Он умён, я всегда это знала, но только теперь вижу насколько: он не собирался резать меня в подвале, он собирался меня купить, как купил всех прочих. Дать то, что мне дорого, за то, что опасно ему.

– А если не отдам, – говорю я.

– Тогда, боюсь, старик не доживёт до утра. – Он произносит это тем же ровным, вежливым тоном, каким предлагал вино. – И книги сгорят. И вы уедете с вашей королевской бумагой да половиной доказательств навстречу суду, который без второй половины рассыплется. Я предлагаю вам честную сделку, госпожа Хартвуд, и вы, купеческая дочь, должны бы её оценить. Синица в руке – живой старик и целые книги – против призрачной надежды свалить меня в суде, где у меня, поверьте, ещё остались друзья.

Я стою, гляжу на два нетронутых кубка и складываю – быстро, так быстро, как не складывала ещё никогда. Потому что он прав в одном, и это опасно: старик и книги здесь, живые и целые, у него в руке, а суд за семь дней и за сотню вёрст, и вправду может рассыпаться. Но одного он не знает. Он торгуется со мной так, будто у меня на руках только то, что зашито в подкладку, а у меня на руках весь его дом, полный непрочитанных книг, и королевская бумага, что дала мне право эти книги требовать.

– Хорошая сделка, лорд Скейн, – говорю я наконец. – Только неполная. Вы предлагаете мне обменять доказательства на старика, а я приехала не менять. Я приехала забрать. И то, и другое. По этой вот бумаге.

Улыбка сходит с его лица. Впервые.

– Вы не поняли, госпожа Хартвуд, – говорит он тихо. – Здесь моя земля. Ваша бумага стоит ровно столько, сколько я решу ей отмерить.

– Здесь ваша земля, – соглашаюсь я. – А в семи днях пути королевский суд, где вас ждёт его величество. И вопрос у вас, лорд Скейн, простой, купеческий: что дешевле. Отдать мне старика и книги по закону, оставшись перед короной чистым хотя бы с виду, – или убить нас всех вместе с королевскими приставами на своей земле и явиться на суд уже не соседом, что перебивал откупа, а мятежником, что поднял руку на волю короля. Считайте, лорд Скейн. Вы это умеете. На это я и рассчитываю.

Глава 29
Чужие книги

Скейн считает долго.

Я вижу это по его лицу, гладкому и спокойному, за которым идёт та же работа, что всегда идёт у меня. Он взвешивает: старика и книги против короны и мятежа, синицу в руке против журавля на плахе. В этом счёте он не привык проигрывать, но дураком никогда не был, а только дурак сейчас и мог бы приказать зарезать нас при королевских приставах.

– Забавно, – говорит он наконец, и голос ровный, будто ничего не сдвинулось. – Я оплатил вашу смерть, а вы явились ко мне домой читать мне мораль о выгоде. Ваш отец гордился бы. – Он поднимается. – Хорошо. По вашей бумаге. Забирайте старика, забирайте книги. Я не стану марать имя мятежом за неделю до суда, вы верно рассчитали, это слишком дорого. Но не думайте, госпожа Хартвуд, что вы выиграли. Вы лишь перенесли свой проигрыш на семь дней вперёд, в зал, где я сильнее.

Он кивает управителю, и Юста приводят. Старик держится, хоть и бледен, хоть и трясутся руки сильнее прежнего; увидев меня, он вскидывается, хочет что-то сказать, но я коротко качаю головой – молчи. Рядом кладут на стол его книги, те самые, потёртые, с рыжими корешками. Целые. Приставы описывают их по форме, лист за листом, а Скейн смотрит на это с лёгкой усмешкой человека, что отдаёт мелочь, лишь бы сохранить главное.

Он думает, что отдаёт мелочь. В этом его ошибка.

– Благодарю, лорд Скейн, – говорю я, когда опись закончена. – И раз уж мы действуем по бумаге, а бумага велит изъять улики по делу, – я разворачиваю предписание на той строке, что вписала не зря, – я обязана осмотреть и прочие книги вашего дома. На предмет тех самых откупов, что значатся в деле. Приставы подтвердят: предписание короны даёт мне это право на землях ответчика.

Тишина в зале делается другой.

– Что, – очень тихо говорит Скейн.

– Ваши счётные книги, лорд Скейн. Приходные, расходные, откупные. – Я не повышаю голоса, говорю так же ровно, как он сам говорил мне про вино. – Дело о трёх смертях тянет за собой дело о деньгах: чем платили Северине, чем платили доносчику, откуда шли деньги через контору Кальбеков. Корона велит проследить эти деньги до истока, а исток здесь, в ваших книгах. Я приехала не только за стариком, лорд Скейн. Я приехала прочесть ваш дом.

Скейн смотрит на меня, и я впервые вижу в его светлых глазах не вежливое любопытство, а ярость – холодную, безмолвную, ту самую, что я знаю по себе и по Дамиану. Он понял. Понял, что старика и книги я вырвала у него не как добычу, а как ключ, и что дверь, которую он сам открыл, заманивая меня в дом, я теперь не дам ему закрыть.

– Вон отсюда, – говорит он. Голос не дрогнул, но костяшки на трости побелели. – Старика и книги я отдал, больше вы в моём доме не получите ничего, бумага там или не бумага. Пробуйте – и я, так и быть, заплачу за мятеж. Возможно, оно того стоит.

И вот тут вступает Дамиан.

Он молчал всё это время, стоял у меня за плечом тенью, и Скейн, увлечённый торгом со мной, почти забыл о нём. Напрасно забыл. Дамиан делает шаг вперёд, и в зале разом холодает, свечи припадают к фитилям, а по краю кубков затягивается тонкая ледяная корка.

– Заплатишь за мятеж, – повторяет Дамиан негромко. – Что ж. Тогда и я перестану платить за мир. Двадцать лет ты валил мой дом пером, зная, что я не отвечу когтем, потому что за коготь король снимет с меня голову. Ты прятался за это, как за щит. – Он делает ещё шаг. – А теперь послушай, Валард. Тронешь королевских приставов – король снимет голову и с тебя. И тогда между нами не останется разницы: двое мятежных драконов, и всё старое, откупа, грамоты, суды, разом станет неважным. Останется только одно – кто из нас двоих встанет с земли, когда всё догорит. Хочешь проверить, кто? Я хочу. Двадцать лет хочу.

Двое драконов стоят друг против друга через длинный стол, и воздух между ними такой, что приставы жмутся к стенам, а управитель пятится к двери. Я стою между ними, у самой кромки этого холода и этого жара, и не двигаюсь, потому что теперь мой черёд считать за всех троих.

– Лорд Скейн, – говорю я в эту звенящую тишину, и оба дракона слышат меня, хоть я и не повышаю голоса. – Не доводите до того, чего он хочет. Ему нужен ваш коготь. Дайте коготь – и вы оба на плахе, а я на этом ничего не выиграю, кроме двух мёртвых драконов, а они мне ни к чему. Мне нужны ваши книги, а книги когтем не берут. – Я поворачиваюсь к нему всем телом. – Вот мой встречный торг, последний. Я не стану сегодня читать ваш дом, уберу бумагу, уеду со стариком и с тем, что мне отдано по описи. А вы за это отпустите нас с миром и все семь дней до суда не поднимете ни руки, ни пера. И встретимся в зале. Вы там сильны, вы сами сказали. Вот и проверим, чья сила крепче, ваша в зале или моя в книгах. По-честному, без когтя и без яда.

Скейн смотрит на меня долго. Он понимает, что я предлагаю ему выход, единственный, при котором он не теряет голову сегодня, и понимает, что предлагаю я его не из милости, а потому, что мне и вправду не нужны два мёртвых дракона. Мне нужен один живой – засуженный по закону, с отнятыми откупами, которые вернутся Вардису. Я не мщу ему. Я его разоряю. Ровно так, как он разорял других.

– Вы страшный человек, госпожа Хартвуд, – говорит он наконец, и в голосе его впервые слышится что-то похожее на уважение. – Страшнее любого дракона. Дракон убьёт и уйдёт, а вы сначала всё сосчитаете.

– Я купеческая дочь, лорд Скейн. Мы не убиваем. Мы взыскиваем.

Он опускается в кресло, долго выдыхает – и снова гладкое лицо, снова хозяин, что проиграл малое, лишь бы сберечь возможность отыграть большое.

– По рукам, – говорит он. – Семь дней. Забирайте старика и уезжайте. Встретимся в зале. – Он поднимает кубок, что простоял нетронутым весь разговор, и салютует мне одной. – За достойного противника. Давно у меня такого не было.

Мы уезжаем на рассвете. Юст едет между мной и Дамианом, кутаясь в чужой плащ, живой, а его настоящие книги, описанные приставами, лежат в седельной суме под королевской печатью. Замок Скейна оседает за спиной, светлый, богатый, полный непрочитанных книг, до которых я не добралась в этот раз.

– Ты могла его дожать, – говорит Дамиан тихо, когда тракт уводит нас в лес. – Там, с бумагой. Он ведь был готов заплатить за мятеж. Ещё немного – и он бы сорвался, и я бы…

– И вы бы сцепились когтями, и один из вас не встал бы, – заканчиваю я. – А второго казнил бы король. Я приехала не за этим, ваша милость. Мёртвый Скейн не вернёт мне ничего: ни отца, ни лавку, ни ваши откупа. А живой Скейн, засуженный в королевском зале, вернёт вам всё, что отнял. По грамоте, по закону, с процентами. – Я поправляю суму с книгами. – Убить его – это его способ. А я всю дорогу твержу вам одно: мы не бьём его коготь на коготь. Мы бьём его тем, чего у него нет. Терпением.

Дамиан долго молчит. Потом протягивает руку через седло и накрывает мою, ту, что лежит на суме с книгами.

– Семь дней, – говорит он.

– Семь дней, – соглашаюсь я. – А потом я прочту его вслух, при короле, от первой строки до последней.

Так, Талия. Ты въехала в самое сердце его силы, забрала своё и вышла живой, не пролив ни капли крови. Осталась малость: дожить до зала и не дать ему за эти семь дней придумать восьмой путь. Он ведь тоже сейчас едет и считает. И считает он хорошо.

Глава 30
Восьмой путь

Юст умирает на четвёртый день пути, за три дня до суда.

Не от яда. От сердца. Старику много лет, он трясся в седле неделю, пережил плен, ночь у Скейна, страх, и сердце не выдержало. Мы разбили лагерь на ночь у брошенной риги, он лёг к костру, пожаловался, что грудь давит, и к утру не проснулся. Я нахожу его на рассвете, уже холодного, с покойным лицом, какого при жизни у него не было ни разу за все эти недели.

Я сижу рядом на корточках и не могу встать. Не плачу – плакать я разучилась ещё в келье. Просто сижу и смотрю на старика, который тридцать лет честно вёл отцовские книги, спрятал их, сберёг, пронёс через плен и умер за три дня до того, как они бы сработали.

Дамиан опускается рядом. Молчит. Он уже понял, что это значит.

– Он был моим свидетелем, – говорю я наконец. Голос чужой. – Единственным, кто мог встать в зале и сказать: это книги дома Хартвудов, я вёл их своей рукой при Ансельме. Книги без него – просто бумага. Мёртвые чернила. Защита Скейна спросит: чьи это книги? кто подтвердит? А подтвердить некому. Юст унёс это с собой.

– У тебя есть Бранд. Поверитель.

– Бранд заверит подпись. Что печать на страницах его. Но он не скажет, что записи внутри – настоящие, а не выдуманные мной, потому что он их не вёл. Вёл Юст. – Я закрываю старику глаза, ладонью, как закрывала когда-то отцу. – Скейн не убивал его, ваша милость. Даже руки марать не пришлось. Дорога убила. А выходит так, будто по заказу.

Мы хороним Юста у риги, в мёрзлой земле, наскоро, потому что времени нет и остановиться нельзя. Я стою над свежим холмиком и складываю, потому что складывать – единственное, что удерживает меня стоять.

Считай, Талия. Что у тебя осталось на руках за три дня до суда. Письмо Ханны со знаком – есть. Расписка из Обители – есть. Показания Северины – есть, но она мертва. Настоящие книги – есть, но тот, кто их вёл, лежит в этой земле. Свидетелей у тебя было двое живых. Не осталось ни одного. Все, кто мог сказать «я видел, я вёл, мне платили», – под землёй. Осталась одна ты. Одно твоё слово против имени Скейна.

Вот он, восьмой путь. Тот, что я велела ему не искать, а он и искать не стал. Ему хватило подождать. Он не тронул нас на своей земле – ему незачем. Он знал: дорога длинна, свидетели стары и хрупки, а до суда семь дней. Он отпустил нас с миром, потому что мир был ему выгоднее ножа. Пусть едут. Пусть везут своих мёртвых свидетелей и мёртвые чернила. Кто-нибудь да не доедет.

Скейн не строил восьмой путь. Он просто сел и стал ждать, когда остальные семь сработают сами.

Старший над королевскими приставами, немолодой служака по имени Орм, помогает мне забросать могилу и долго стоит потом, сняв шапку.

– Плохо дело, госпожа, – говорит он наконец, прямо, как говорят люди, которым платят не за красивые слова. – Я в приставах двадцать лет. Возил свидетелей на суды всякие. И вот что скажу: когда свидетель по большому делу помирает в дороге сам, своей смертью, – это хуже, чем если бы его зарезали. Зарезанного видно, за него спросят. А этого никто не резал. Дорога, сердце, старость. Не подкопаешься.

– Знаю, Орм.

– То-то и оно, что знаете. – Он мнёт шапку. – Тот, кто нас отпустил, не дурак был. Он нас с миром отпустил не по доброте. Он поглядел на старика и посчитал: не довезут. И вышло по его. Мы вроде как сами виноваты – загнали деда. А он чист, руки не марал, сидит у себя да ждёт. – Орм надевает шапку. – Хитрый враг вам достался, госпожа. Такого пером не проймёшь. Такого только силой.

– Силой он и ждёт, Орм. – Я гляжу на свежий холм. – Дай я или мой спутник силу – он выиграет вчистую. Нет. Пером. Только пером.

Оставшиеся три дня мы гоним лошадей.

Дамиан молчит и правит лицо в камень, но я вижу, как в нём закипает то, что он держал взаперти весь этот год. Он тоже считает, по-своему, и счёт у него простой: суд рассыплется, Скейн уйдёт, всё было зря. А когда у дракона счёт сходится к «зря», дракон вспоминает про когти.

– Есть другой путь, – говорит он мне на последнем ночлеге, в ста верстах от столицы. Тихо, ровно, и от этой ровности мне делается холодно. – Суд тебе больше не выиграть, ты сама сказала. Свидетелей нет. Значит, и закон больше не нужен. Я прилечу на Медные Тракты и сожгу его дом вместе с ним. Пусть меня после казнят. Дом Вардис всё равно умирает, а так хоть умрёт, забрав врага.

– Нет, – говорю я.

– Талия…

– Нет, ваша милость. – Я поднимаю на него глаза. – Вы двадцать лет не давали ему повода. Не давайте и теперь, за три дня до конца. Он всю игру строил на том, чтобы вы сорвались и подставили голову. Юст умер – и вы готовы дать Скейну то, чего он не смог у вас отнять за двадцать лет. Не смейте. Слышите? Я не для того вас вытаскивала из-под его пера, чтобы вы сами легли под топор.

Он смотрит на меня в отсветах костра, и в глазах у него золото, близко, у самой поверхности.

– Тогда скажи мне, счетовод. – Голос глухой. – Скажи, как выиграть суд без свидетелей. С одними мёртвыми чернилами и твоим словом против его имени. Скажи – и я не полечу.

Я молчу. Потому что честного ответа у меня нет.

И тут, глядя в огонь, я вдруг понимаю одну вещь. Простую. Ту, что была у меня перед глазами всю дорогу и которую я не видела за горем по Юсту.

Мёртвые свидетели.

У меня их не двое. У меня их трое, если считать отца. Четверо, если Кресс. И все они умерли одинаково. Все умерли удобно. Отец – перед тем, как я выросла и стала считать. Кресс – перед дознанием. Северина – после показаний. Юст – перед судом. Всякий раз, стоило человеку стать опасным для Скейна, он умирал. Кто от яда, кто от сердца, кто в запертой камере, кто в дороге. По отдельности – несчастья. Вместе – почерк.

– Ваша милость, – говорю я медленно, всё ещё глядя в огонь. – Я весь день оплакивала свидетеля, которого потеряла. А надо было считать. У меня нет живых свидетелей. Зато у меня есть мёртвые. И их слишком много.

Дамиан смотрит на меня, не понимая.

– Отец. Кресс. Северина. Теперь Юст. – Я загибаю пальцы. – Четверо. И каждый умер ровно тогда, когда его смерть была нужна одному человеку. Я не смогу доказать в суде, что мои книги настоящие, – некому подтвердить. Зато я смогу доказать другое. Что всякий, кто становился поперёк дороги Скейну, умирал. Мне не нужно защищать книги, ваша милость. Мне нужно предъявить трупы. Их у меня достаточно, чтобы завалить ими любого судью.

Он молчит долго.

– Ты хочешь судить его не за подлог, – говорит он наконец. – А за смерти.

– Я хочу судить его за то, в чём он мастер. – Я подбрасываю ветку в огонь. – Он всю жизнь убирал людей чисто, тихо, чужими руками, так, что каждая смерть по отдельности сходила за случай. Он и не думал, что кто-то станет складывать случаи в столбец. А я сложу. Юст умер в дороге сам, по-настоящему, я это знаю. Но Скейн отпустил нас, зная, что старик может не доехать. Он сделал ставку на нашу смерть в пути – и на этот раз проиграл только наполовину: доехали мы, не доехал Юст. Вот эту его ставку я и положу перед королём. Рядом с отцом, Крессом и Севериной.

Дамиан долго смотрит на меня через костёр. Золото в его глазах медленно гаснет, уступая чему-то другому.

– Ты страшнее его, – говорит он тихо, и это почти те же слова, что сказал Скейн. – Он хоть трупы прячет. А ты их собираешь.

– Я не собираю, ваша милость. – Я гляжу в огонь, где чернеет и рассыпается ветка. – Я просто считаю тех, кого он не досчитал. Все думают, что мёртвые молчат. А мёртвые, если их правильно выстроить, кричат громче живых. Юст не смог заговорить в суде живым. Заговорит мёртвым.

Так, Талия. У тебя отняли последнего живого свидетеля. Осталось два дня и город впереди, где тебя ждёт король, Скейн и зал, в котором нечем крыть.

Нечем, кроме твоих мертвецов. Так подними их всех. Отца, Кресса, Северину, старика Юста. Выстрой в ряд и веди в зал, за собой. Пусть Скейн поглядит, скольких он не досчитал.