Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 37
Нижняя зала

За мной приходят, когда за дверью, наверху, начинает темнеть.

Ведут не грубо. Двое по бокам, третий впереди с фонарём, и никто меня не тащит и не толкает: со мной обращаются как с вещью, которую несут ставить на видное место. Мы идём коридором, потом лестницей вверх, и на площадке я успеваю посчитать три двери и одно окно, заколоченное досками. Считай, Талия. Что попадётся, то и считай, потом пригодится.

Нижняя зала большая и почти пустая. Каменный пол, высокий свод, ни ковров, ни утвари. Половину зала занимает старый дубовый стол, и на нём то, о чём говорил Фенн: короб, склянки в гнёздах, свёрнутые тряпицы, две железные плошки. Сам Фенн стоит у стола и что-то переливает, не поднимая головы, когда меня вводят.

По углам люди Скейна. Восемь, считаю сразу, и ещё двое у больших дверей в дальнем конце, и двое за моей спиной. Двенадцать. Не считая тех, что снаружи.

Меня усаживают на стул посреди залы. Не привязывают. Так и оставляют – одну, на виду, под самым сводом, лицом к дальним дверям.

Приманку кладут туда, где её видно.

Скейн выходит из бокового прохода и останавливается шагах в трёх от меня. Он снова с тростью, снова гладкий и вежливый.

– Ещё раз простите, госпожа Хартвуд. Стул неудобный, зала холодная. Долго ждать не придётся.

– Вы не боитесь? – спрашиваю я.

Он поднимает бровь.

– Чего же?

– Того, кто сейчас идёт сюда. Вы видели его только в зале суда, за столом, среди людей. Вы не видели его в деле. Я видела дважды. – Я гляжу ему в лицо. – Он входит сквозь стены, лорд Скейн. Не в дверь. Сквозь стену. Двенадцать ваших молодцов он положит быстрее, чем вы успеете поднять трость.

– Охотно верю. – Скейн кивает, ничуть не смутившись. – Оттого я и не поставил против него молодцов.

Он оборачивается к столу.

– Мэтр. Объясните госпоже Хартвуд. Ей это будет любопытно, она ценит хорошую работу.

Фенн наконец поднимает голову. Берёт со стола склянку с чем-то тёмным, вязким, показывает мне на просвет, будто торговец сукном.

– Драконья кровь не принимает ядов, госпожа, – говорит он скучным своим голосом. – Пробовали многие, и все зря: сжигает. Огонь у них внутри, он жжёт и заразу, и зелье. Долго считалось, что дракона взять нечем, кроме железа, а железа на него надо много.

– Но? – говорю я, потому что «но» у него на лице написано.

– Но огонь можно погасить. – Он ставит склянку обратно в гнездо. – Не убить. Погасить на время. Есть корень, что растёт на солёных болотах за Медными Трактами, и есть способ его варить. Я варил его двадцать лет и наконец сварил как надо. Оно не травит. Оно гасит. Дракон, в котором погас огонь, – это очень крупный, очень сильный человек. Не более. Человека же берут железом и числом, а числа у хозяина довольно.

Он говорит это ровно, буднично, и от этой будничности у меня сохнет во рту.

– И как вы намерены влить в него ваше зелье? – спрашиваю я. – Он не станет пить из ваших рук.

– А его не пьют, госпожа. – Фенн разворачивает тряпицу, и я вижу в ней с десяток коротких железных стрел с гранёными наконечниками, и наконечники эти тёмные, влажные, будто их только что вынули из смолы. – Его довольно ввести под кожу. Одной хватает на четверть часа, трёх – на всю ночь. Люди хозяина стоят по углам не с мечами. Они стоят с самострелами.

Я оборачиваюсь.

И вижу то, чего не разглядела, входя: у каждого из восьми в углах и вправду не меч, а короткий самострел, и все они уже взведены и опущены к полу, чтобы не бросалось в глаза. Восемь. И дальние двери, к которым меня посадили лицом. И я на стуле посреди залы, ровно между дверями и восемью самострелами.

Так вот отчего меня не привязали и не спрятали. Я сижу здесь, чтобы он увидел меня первой, едва войдёт. Чтобы шёл ко мне, а не смотрел по углам.

– Вы славно всё сосчитали, лорд Скейн, – говорю я, и голос у меня выходит ровным, хотя внутри всё оборвалось.

– Я двадцать лет считал, госпожа Хартвуд. – Он подходит и останавливается сбоку от моего стула, глядя на дальние двери. – Двадцать лет я забирал у него откуп за откупом и всякий раз спрашивал себя: отчего он не придёт и не сожжёт меня? Он ведь сильнее, он мог бы. И всякий раз отвечал: оттого что за это король снимет с него голову. Он не приходил, потому что считал. – Скейн опирается на трость обеими руками. – А сегодня он не считает. Впервые за двадцать лет. Вот отчего вы дороже любого свидетеля, госпожа Хартвуд. Вы отняли у дракона счёт.

Ждать приходится долго, и Скейн, как всякий человек, что ждёт и уверен в исходе, начинает говорить.

– Вас, я полагаю, занимает, что будет после, – роняет он, не отрывая глаз от дальних дверей. – Извольте. Дракон, в котором погашен огонь, проживёт ровно столько, сколько мне нужно, чтобы он подписал. Отречение от всех притязаний по откупам. Признание в набеге на мой дом с королевскими приставами – бумага у меня уже написана, останется рука. С такой бумагой король снимет с него голову без моего участия, и я даже похлопочу о снисхождении, чтобы всё выглядело пристойно.

– А я? – спрашиваю я.

– А вы, госпожа Хартвуд, будете сидеть вот на этом самом стуле и смотреть, как он подписывает. – Он говорит это ровно, без злобы, и оттого хуже. – Он подпишет всё. Он и не такое подпишет, зная, что вы в этой зале. Собственно, потому вас и не связали: связанная женщина злит, а сидящая смирно – торгуется. Мне нужно, чтобы он видел вас невредимой и понимал, что невредимость эта в моих руках.

Он поворачивает голову ко мне.

– А после, когда бумага будет подписана и он отправится к королю, вы поедете со мной на юг. Живой и в добром здравии. Я не убиваю то, что дорого стоит. Пока вы живы, у меня в руках поводок на дракона, а покойный дракон поводка не стоит. Мёртвый вы мне ни к чему.

– Вы забыли одно, лорд Скейн, – говорю я. – Живая я умею считать. И буду считать всю дорогу до юга.

– Разумеется. – Он усмехается краем рта. – На это я и рассчитываю. Такой счетовод в доме дороже иного откупа. Ваш прежний хозяин это понял, отчего бы не понять и мне.

Пока он говорит, я смотрю не на него. Я смотрю на Фенна.

Лекарь стоит над своим столом и слушает, не поднимая головы, и пальцы его перекладывают склянки в гнёздах – туда, обратно, туда, обратно, без всякой нужды. Человек, у которого работа кончена и ждать нечего, так не перебирает. Так перебирает тот, кто считает про себя и не может остановиться.

Считай, мэтр. Считай, я тебе всё выложила утром, тебе только сложить.

Скейн замечает мой взгляд и оборачивается к столу.

– Мэтр, всё ли у вас готово?

– Всё, хозяин, – говорит Фенн ровно.

– Стрелы?

– Двенадцать. По две на каждого стрелка.

– Хорошо. – Скейн отворачивается.

А я запоминаю: у восьмерых по две стрелы, и все двенадцать снаряжал человек, который вот уже час перекладывает склянки без всякой надобности.

Я сижу и слушаю, и струна под кожей на запястье дрожит всё чаще и горячее.

Думай, Талия. Думай, пока есть чем.

Кричать бесполезно: он всё равно войдёт, и войдёт быстрее, чем я успею объяснить. Метка не даст ему остановиться на пороге и осмотреться, она потащит его прямо ко мне, сквозь всё, что стоит между. Восемь самострелов ждут, чтобы он вошёл и сделал три шага. Одна стрела – четверть часа. Три – вся ночь.

Значит, надо, чтобы он не сделал этих трёх шагов. Значит, надо, чтобы он вошёл не туда, куда его тянет.

Я смотрю на стол с тряпицей, на Фенна, что стоит над своими склянками, на восьмерых по углам и на дальние двери. И считаю расстояния, как считала когда-то мешки на обозном дворе. От моего стула до стола – двенадцать шагов. От стола до ближнего окна, заколоченного досками, – четыре. Стрелки стоят по углам, лицом к дверям и ко мне. Все восемь развёрнуты в одну сторону.

В одну сторону, Талия. Все восемь смотрят туда, куда, по расчёту хозяина, войдёт дракон.

А если он войдёт не оттуда?

– Лорд Скейн, – говорю я, и голос звучит громче, чем нужно, потому что я нарочно говорю громко. – Одного вы не учли.

– Чего же? – Он не отрывает глаз от дальних дверей.

– Той самой метки, которой вы так гордитесь, что вычитали её в старых хрониках. – Я поднимаю руку и разворачиваю запястье к свету, чтобы все в зале увидели тёмный след. – Она ведь не только его тянет ко мне. Она и меня тянет к нему. Она даёт мне знать, где он, лорд Скейн. Сейчас, в этот самый миг.

Скейн наконец поворачивается ко мне. Впервые за весь вечер в его лице проступает то, чего я ждала.

– Врёте, – говорит он.

– Проверьте. – Я гляжу ему в глаза и вру дальше, спокойно, как врала матушке Агнессе про долги в две сотни. – Он не идёт к вашим дверям. Он обошёл дом. Он сейчас с северной стороны, там, где стена тоньше, я чувствую это отсюда. Вы поставили восьмерых лицом к дверям, а он войдёт им в спину.

Тишина в зале длится один удар сердца.

Потом Скейн говорит короткое, и четверо от дальних дверей срываются с мест и бегут через залу к северной стене, разворачиваясь на ходу, и двое из углов поворачиваются за ними, и вся ровная, выстроенная за день картина ломается, потому что восемь человек в один миг перестают смотреть в одну сторону.

Восемь смотрят туда, где никого нет.

И в этот самый миг у меня на запястье метка вспыхивает так, что я вскрикиваю в голос и сгибаюсь на стуле, зажимая руку.

А дальние двери разлетаются внутрь, вместе с косяком и куском стены.

Глава 38
Погашенный огонь

То, что вламывается в дальние двери, слишком велико для этой залы: тёмная громада, крыло цепляет свод, и с потолка сыплется извёстка. Свечи гаснут разом, все, а зала всё равно светлеет – от него. Из пасти не идёт огня, огонь у него в глазах, и от жара воздух над полом дрожит, как над летней дорогой.

Он ревёт, и от этого рёва у меня внутри всё сжимается в комок.

Первого он сминает у самого порога, не глядя. Второго отбрасывает крылом к стене, и человек сползает по камню и больше не встаёт. Те четверо, что бежали к северной стене, разворачиваются на бегу, путаются, кто-то из них падает, кто-то кричит, и первые два болта уходят в никуда, в свод, в стену.

Я сползаю со стула на пол и ору ему одно и то же, срывая голос, потому что больше мне нечем: к столу, к столу, стол, склянки. Меня никто не держит – держать некому, всем не до меня. Один из стрелков, отступая, задевает меня плечом и сбивает с ног, и я падаю на четвереньки, и по каменному полу передо мной прокатывается стрела, выбитая у кого-то из рук. Короткая, гранёная, с тёмным влажным наконечником.

Я хватаю её и швыряю под стол, в темноту. Одной меньше. Одиннадцать.

Смешно, Талия. Ты считаешь стрелы, когда счёт уже не твой.

Он ищет меня. Я вижу это по тому, как поворачивается огромная голова, и вижу, как золото его глаз находит мой стул посреди залы.

– Не ко мне! – кричу я, вскакивая. – Дамиан, к столу! Стол! Не ко мне!

Он меня не слышит. Или слышит и не может. Он идёт ко мне, прямо, ломая всё, что стоит между, и метка на моём запястье горит так, что темнеет в глазах.

Три шага.

Первая стрела входит ему в шею сбоку. Он даже не замечает. Вторая, третья, четвёртая – в бок, под крыло, куда чешуя тоньше, и вот тут я вижу, как он спотыкается на ходу.

Свет в зале начинает меркнуть.

Не свечи, свечей нет. Он сам. Жар над полом опадает, будто кто-то прикрыл заслонку. Золото в глазах гаснет и делается тусклым, как остывающий уголь. Громада, что заполняла половину залы, оседает, съёживается, теряет крылья, и на каменный пол в двух шагах от моего стула падает на колени человек. Чёрные волосы, разорванная на плече рубаха, и в шее, и в боку, и под лопаткой торчат короткие железные стрелы.

Он поднимает голову. Глаза человеческие. Совсем.

– Талия, – говорит он, и в голосе его такое, что лучше бы он ревел.

Люди Скейна наваливаются сверху, все, кто уцелел. Он стряхивает двоих, третьего отбрасывает так, что тот катится по полу, – очень сильный человек, Фенн не соврал, – но их шестеро, потом восемь, и на четвёртой стреле он перестаёт стряхивать. Ему заламывают руки. На запястьях щёлкает железо, и я вижу, что кандалы у них приготовлены заранее, толстые, с двойным замком, из тех, что куют не на человека.

Скейн выходит из-за колонны, куда отступил, когда рухнули двери. Отряхивает извёстку с рукава, оглядывает залу – двое его лежат неподвижно, ещё трое стонут у стены, – и подходит к тому, кто стоит на коленях посреди своей погасшей силы.

– Двадцать лет, Дамиан, – говорит он почти ласково. – Двадцать лет я ждал, когда ты придёшь ко мне не считая. И вот ты пришёл.

Дамиан поднимает на него глаза. Молчит.

– А знаешь, что самое славное? – Скейн опирается на трость. – Тебя привёл сюда не мой умысел. Тебя привело твоё же собственное сердце. Я лишь поставил в зале стул и посадил на него то, за чем ты придёшь.

Он оборачивается ко мне, и я стою у своего стула, вцепившись в спинку, потому что ноги держат плохо.

– Госпожа Хартвуд, я даже не сержусь на вашу выдумку про северную стену. Ловко. Вы выиграли четыре шага и двух моих людей. – Он кивает на тех, что лежат у порога. – Дорогая вышла ложь. Но, как видите, бесполезная.

Он отходит к столу, берёт свёрнутую бумагу и разворачивает её перед Дамианом, сидящим на коленях в кандалах.

– Перо, – говорит Скейн. – Мэтр, дайте перо и чернильницу, они на столе.

Фенн подаёт. Молча, не глядя ни на меня, ни на кандалы.

– Здесь два листа, – говорит Скейн Дамиану. – Первый: ты отрекаешься от всех притязаний по соляным откупам, за себя и за наследников, навсегда. Второй: ты признаёшь, что явился на мои земли с королевскими приставами силой, самовольно, и что старика у меня отняли разбоем. С этим листом король снимет с тебя голову сам, и мне не придётся марать рук. – Он кладёт бумаги на пол перед ним. – Подписывай.

Дамиан смотрит на листы. Потом на меня. Кровь у него идёт из-под ключицы, из-под лопатки, и рубаха уже тёмная, а лицо серое.

– Отпусти её, – говорит он.

– Разумеется, отпущу. – Скейн улыбается. – После юга. Она поедет со мной, поживёт у меня в тепле и сохранности, и я обещаю, что ни один волос с её головы не упадёт, покуда ты жив и покуда исполняешь. Так и держат таких, как ты. Не цепью. Чужой жизнью.

– И много ли стоит слово человека, что держит женщину в подвале? – говорит Дамиан. Голос у него сел, но слова выходят ровно. – Ты обещал королю мир до суда. Обещал приставам, что не поднимешь руки. Твоё слово, Валард, стоит ровно столько, сколько стоит бумага, на которой оно писано, а бумаге я знаю цену.

– Моё слово, – соглашается Скейн, – стоит недорого. Зато оно единственное, что у тебя сегодня есть. – Он присаживается на корточки, чтобы глядеть ему в лицо. – Считай, как считает она. Не подпишешь – я велю поднять её на этот стол и работать с ней при тебе, пока ты не передумаешь. Мэтр умеет не только варить, он и обратное умеет. Подпишешь – она едет со мной живая и невредимая, а ты идёшь к королю и объясняешься. Из двух исходов один даёт ей утро. Выбирай, дракон. Ты ведь всю жизнь считал.

Я стою у стула, и мне надо молчать, и я не могу.

– Он врёт, ваша милость. Он не поднимет меня на стол, потому что мёртвая или порченая я ему не поводок. Ему нужна я целая. Он торгует пустым. Не берите пера.

– Умная какая, – роняет Скейн, не оборачиваясь. – Всё верно, госпожа Хартвуд. Пустым торгую. – Он снова смотрит на Дамиана. – Только ты ведь всё равно возьмёшь перо. Оттого что она права наполовину: я не трону её, покуда ты жив и покладист. А что будет, когда ты станешь мёртв и непокладист, – это уже другой счёт, и считать его тебе не придётся.

– Не подписывайте! – говорю я, и голос у меня срывается впервые за весь год. – Ваша милость, не смейте. Он врёт. Подпишете второй лист – вас казнят через неделю, а я останусь у него навсегда, потому что мёртвый вы ему уже не поводок, а я живая – свидетель, которого он придушит на второй день. Он выигрывает всё разом. Не подписывайте.

Дамиан молчит. Долго.

Потом берёт перо.

– Ваша милость. – Я делаю шаг к нему, и меня перехватывают за плечи. – Дамиан!

Он поднимает на меня глаза, и в них нет ни золота, ни льда. Одно то, что он прятал от меня целый год.

– Я двадцать лет держал этот дом, – говорит он тихо, мне одной. – Я его удержу и без откупов. А без тебя не удержу ничего.

И подписывает первый лист.

Скейн наклоняется, поднимает бумагу, проглядывает, кивает. Кладёт перед ним второй.

– Теперь этот.

Перо замирает над листом. И вот тут в зале раздаётся голос – тихий, скучный, тот самый, каким мне рассказывали, как варят зелье.

– Хозяин, – говорит Фенн от стола. – Не даст он второй подписи.

Скейн оборачивается.

– Отчего же?

– Оттого, что четверти часа уже нет. – Фенн смотрит на свои склянки, потом на Дамиана. – Я считал по кромке метки. Кромка горячая, связь крепкая. На такой связи зелье держит вдвое хуже. У него огонь вернётся раньше, чем вы дочитаете лист.

Скейн смотрит на него, и в лице у него впервые за весь вечер проступает то, чего я ждала весь этот год.

– Ты сказал: три стрелы – вся ночь.

– Сказал, – соглашается Фенн ровно. – Ошибся.

Он произносит это, глядя хозяину прямо в глаза, и никакой ошибки в его блёклом лице нет и в помине.

Глава 39
Счет лекаря

Скейн не кричит. Такие не кричат.

Он делает три шага к столу, к Фенну, и трость в его руке уже не опора.

– Сколько ты взял, – говорит он. – И у кого.

– Нисколько, хозяин. – Фенн стоит смирно, руки по швам, и от этой смирности мне делается не по себе. – Мне не платили. Я сам посчитал.

– Что ты посчитал, мразь?

– Себя. – Фенн чуть поводит плечом. – Госпожа Хартвуд утром в подвале разложила мне мой счёт, и он сошёлся. Чиновник из казённой аптеки под дознанием. Три выписки сверх счёта, и все на моё имя. Вдова, что знала лишнее, померла в понедельник. Кресс, что знал лишнее, помер до дознания. Я знаю больше их обоих. – Он поднимает на Скейна блёклые глаза. – Мне полсотни лет, хозяин. Я варю двадцать лет и умею считать, во сколько мне встанет чужая тайна. В ваших книгах я мёртвый уже месяца два. Просто дата не проставлена.

– И ты решил, что живым ты у них дороже.

– Живым я у них свидетель, – говорит Фенн. – Мёртвым я у вас строчка расхода.

Скейн бьёт его тростью в лицо. Фенн падает, и склянки летят со стола, и стеклянный звон катится по всей зале.

И в этот самый миг тот, кто стоит на коленях в кандалах, поднимает голову.

Я вижу, как это возвращается. Сначала жар – воздух над полом снова начинает дрожать. Потом свет: тусклый уголь в его глазах медленно наливается золотом, изнутри, будто кто-то поднял заслонку. Кандалы, толстые, с двойным замком, начинают темнеть и краснеть у него на запястьях.

Один из тех, кто держит его за плечи, вскрикивает и отдёргивает руки.

– Стреляйте! – говорит Скейн, и голос у него наконец срывается. – Все, кто с самострелами, стреляйте!

Стреляют трое. Один болт уходит в свод. Два входят Дамиану в спину, и он от этого дёргается, но не гаснет. Остальные щёлкают вхолостую, и я слышу, как кто-то у стены отчаянно кричит: «Пустые! Наконечники пустые!»

Двенадцать стрел снаряжал человек, что весь вечер перекладывал склянки без надобности.

Дальше всё делается очень быстро.

Кандалы лопаются с треском, будто рвётся цепь на колодезном вороте. Дамиан встаёт с колен, и я вижу, что он снова начинает расти, но растёт не до конца, не до крыльев – на это в нём не хватает силы, из него натекла лужа на каменный пол. Он остаётся человеком, только очень большим, очень быстрым и очень злым, и от рук его идёт такой жар, что тот, за кого он берётся первым, кричит недолго.

Люди Скейна не выдерживают. Двое бросают самострелы и бегут к дальним дверям. Кто-то лезет в окно, срывая доски. Кто-то падает на колени и закрывает голову руками.

А Скейн стоит.

Он стоит посреди своей рассыпавшейся залы, прямой, сухой, с тростью, и смотрит, как к нему идёт то, что он двадцать лет обходил стороной. И вот теперь, впервые с того дня, как я увидела его у колонны в королевском суде, я вижу на его лице страх.

– Вардис, – говорит он. – Подумай. Убьёшь меня – и король…

– Король, – повторяет Дамиан.

Он берёт Скейна за горло одной рукой и поднимает над полом, легко, как поднимают кошку. Трость падает и катится по камню.

Я знаю, что будет дальше. Я вижу это по его лицу – по тому, что от лица осталось.

– Дамиан. – Я иду к нему через залу, между лежащими, между битым стеклом, и голос у меня ровный, потому что сейчас ему нужен ровный. – Дамиан, посмотрите на меня.

Он не оборачивается. Пальцы на горле Скейна сжимаются, и тот уже не говорит, только хрипит и скребёт ногтями по его руке.

– Двадцать лет, – говорю я, подходя вплотную. – Двадцать лет он ждал именно этого. Не откупов, не бумаг. Этого. Чтобы вы взяли его за глотку при свидетелях. Оглянитесь, ваша милость. Тут восемь живых. Все они завтра пойдут к королю и скажут одно: дракон Соляного Предела ворвался в дом и задушил лорда голыми руками. И тогда он выиграет, мёртвый. С того света, вашей же рукой. Он всю жизнь платил чужими смертями. Не давайте ему заплатить своей.

Хрип делается тише.

– Он убил моего отца, – говорю я, и голос всё-таки садится. – Он оплатил мою смерть. Он сжёг мой дом. Мне хочется этого сильнее, чем вам, ваша милость, слышите? Мне. Хочется. Сильнее. – Я кладу ладонь ему на предплечье, на голое, обожжённое, и оно раскалено так, что я едва терплю. – И всё-таки я говорю: поставьте его на пол. Живой он вернёт вам откупа. Живой он ответит перед королём за четыре смерти, а не отделается одной. Пожалуйста. Мы взыскиваем, а не убиваем. Вы сами это слышали от меня в его доме. Так пусть будет по-моему хоть раз до конца.

Он стоит целую вечность.

Потом пальцы разжимаются, и Скейн падает на камень, и его выворачивает, и он хватает воздух, лёжа на боку.

Дамиан оборачивается ко мне. Золото в его глазах гаснет медленно, неохотно, и он покачивается, и я успеваю подставить плечо прежде, чем он оседает. Он тяжёлый, я почти не удерживаю, и мы вместе опускаемся на пол.

– Ваша милость. Дамиан. – Я разрываю на нём рубаху там, где торчат стрелы, и рук у меня две, а дыр больше. – Не смейте. Слышите? Только не теперь.

– Не смею, – говорит он, и на губах у него пузырится тёмное.

За окном, там, где заколочены доски, вдруг делается светло от факелов, и по двору катится топот многих ног, и чей-то голос кричит, чтобы открывали именем короля.

Первым в разбитые двери входит мессир Атрел.

Он останавливается на пороге и оглядывает залу: битое стекло, тела у стен, восьмерых своих, что вяжут уцелевших, лорда Скейна на полу с багровым горлом, дракона, что истекает кровью у меня на коленях, и лекаря с разбитым лицом, который поднимается на четвереньки среди осколков.

– Опоздал, – роняет Атрел. – На четверть часа.

– Вовремя, мессир, – говорю я. – Ровно вовремя. Тут восемь живых свидетелей, лорд Скейн у ваших ног, и вот этот человек. – Я киваю на Фенна. – Мэтр Фенн. Тот самый, что поил отваром моего отца, что варил зелье для королевской тюрьмы и что сегодня снарядил хозяину двенадцать пустых стрел. Он будет говорить, мессир. Он уже посчитал, что живым он вам дороже.

Фенн садится на полу среди осколков, вытирает кровь рукавом и кивает – коротко, деловито, будто мы условились о цене.

Атрел смотрит на меня долго.

– Вы и здесь торговались, госпожа Хартвуд.

– Всю ночь, мессир. Больше мне было нечем.

Скейна поднимают с пола и вяжут ему руки за спиной, при всех, как вяжут в этом королевстве любого. Он не сопротивляется. Только когда его ведут мимо нас, он останавливается на миг и смотрит сверху вниз – на дракона у меня на коленях, на мои красные по локоть руки.

– Госпожа Хартвуд. – Горло у него разбито, голос сипит. – Вы всё-таки сочли лучше меня. Я поставил на то, что дракон придёт не думая. А вы поставили на то, что мой лекарь однажды посчитает своё. – Он усмехается разбитыми губами. – Люди, госпожа. Всегда подводят люди.

– Уводите, – коротко говорит Атрел, и Скейна уводят.

Дальше делается то, что делают всегда после: считают живых, вяжут уцелевших, выносят мёртвых. Люди Атрела снимают со стола короб со склянками и опечатывают его при свидетелях. Фенна сажают в углу, дают тряпицу к лицу и ставят над ним двоих – не как пленного, как товар, который теперь дорог.

А я сижу на каменном полу посреди этой залы и держу голову Дамиана у себя на коленях.

Стрел в нём девять. Я вынимаю те, что вышли неглубоко, и зажимаю ладонями то, что течёт, и рук у меня по-прежнему две. Он то приходит в себя, то уходит. Когда приходит, находит меня глазами и молчит, потому что говорить ему уже нечем.

– Лекаря, – говорю я в залу. – Мессир, у вас есть при людях лекарь?

– Есть. – Атрел кивает одному из своих, и человек с сумкой опускается рядом со мной на колени.

Он работает молча и быстро, и я вижу по его рукам, что дело он знает. Потом поднимает голову.

– Мессир. Тут не по моей части. Кровь у него не сворачивается как надо, и жар не тот, что у людей. Я не знаю, сколько ему класть маку и сколько он вынесет. Такого я не лечил ни разу.

– А кто лечил, – говорит Атрел.

Я оборачиваюсь и смотрю в угол, где сидит с тряпицей у лица человек, что двадцать лет варил зелья на драконью кровь.

– Мэтр Фенн, – говорю я.

Все в зале смотрят на него. Он опускает тряпицу, глядит на меня своими блёклыми глазами, и я не знаю, что у него сейчас в голове, и знать не хочу, мне некогда.

– Мэтр. Вы гасили в нём огонь. Значит, знаете, как его вернуть.

– Знаю, – говорит Фенн ровно.

– Тогда идите сюда и работайте. – Я гляжу ему в лицо. – Вы сегодня посчитали правильно один раз. Считайте и второй: живой дракон, которого вы вытащили при королевском дознавателе, стоит вам головы, а мёртвый – петли.

Фенн поднимается, отряхивает колени и подходит, и люди Атрела расступаются.

Он опускается рядом, берёт запястье Дамиана, слушает, приподнимает ему веко. Потом смотрит на меня.

– Кромка вашей метки, госпожа, – говорит он. – Покажите.

Так, Талия. Считай.

Скейн жив, но взят при короне, в собственном доме, с похищенным свидетелем и с зельем на драконью кровь. Живой лекарь есть. Восемь живых свидетелей есть. Дракон жив – пока.

А больше ты нынче ничего не сосчитаешь, потому что руки у тебя в чужой крови и ходят ходуном, и та тонкая струна под кожей, что весь этот год дрожала и звала, вдруг сделалась очень слабой.