Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22
Королевский суд

Меня вводят в зал последней.

Королевский суд – не купеческая палата. Выше потолки, толще колонны, и на стене за судейским креслом вырезана в камне корона. Руки развязывают у самых дверей: здесь не любят, когда обвиняемых вносят, как мешки. Я оправляю платье – другого у меня нет – и иду через палату к барьеру, за которым положено стоять обвиняемому.

Скамьи полны. Народу больше, чем я ждала: слух о деле разошёлся по столице, и пришли смотреть, как воровку-падчерицу выведут на чистую воду. Дамиан стоит у дальней стены. Места на скамье ему не дали – в королевском суде дракон Соляного Предела не заступник, а такой же зритель, как лавочник с последнего ряда. Он ловит мой взгляд и коротко опускает голову.

Северина сидит на скамье истца, в новом вдовьем платье, платок наготове. Рядом Кейд, наклоняется к самому её уху. За их спинами стряпчие с папками.

А в стороне от всех, у колонны, сидит человек, которого я вижу впервые. Немолодой, сухопарый, в тёмном платье без единого украшения, кроме перстня. Руки сложены на трости. Он смотрит на меня с ровным вежливым любопытством, как смотрят на вещь, за которую заплатили и которую наконец привезли показать. Глаза светлые, зрачки узкие, вертикальные.

Валард Скейн. Я никогда его не видела. Узнаю сразу.

Судья немолодой, сухой, лицо гладкое, ничего не прочесть. Он читает дело ровным казённым голосом: подлог, хищение, присвоение имущества торгового дома «Хартвуд и дочь».

– Девица Хартвуд. Признаёте?

– Нет, ваша честь.

– Что намерены делать?

– Показать суду книги.

По залу проходит первый шумок. Обвиняемые в таких делах либо плачут, либо всё отрицают. Про книги никто не говорит.

Первой слово даётся истице.

Северина встаёт, промокает сухие глаза уголком платка и начинает. Голос дрожит ровно там, где надо, и падает там, где надо. Как взяла в дом осиротевшую падчерицу, полюбила как родную, а та отплатила чёрным. Как сидела ночами над отцовскими книгами, что-то шептала, что-то правила. Как из дома стал уходить товар, а следом деньги. Как честные поставщики один за другим отворачивались от опозоренного имени.

– Я долго не хотела верить, ваша честь, – говорит она, и голос пресекается очень к месту. – Она мне дочь. Но когда я разобрала руины, что она оставила, пришлось выбирать: молчать или спасти доброе имя Ансельма от вечного позора.

Стряпчий подаёт судье книги – те самые, переписанные, с моим будто бы почерком. По скамьям идёт сочувственный гул. Кто-то из купцов качает головой, глядя на меня. Вот она, обобранная вдова. А вот воровка у барьера, стоит, не плачет, и оттого только виноватее.

Я не отвечаю. Мне рано.

– Вам нечего сказать? – Судья смотрит на меня поверх переписанных книг.

– Скажу, ваша честь. После свидетеля.

Вводят Юста.

Старик идёт через весь зал, прямой, несмотря на годы, останавливается у барьера и кладёт на судейский стол две книги – не те, что подала Северина. Потёртые, с рыжими от времени корешками.

– Меня зовут Юст. Тридцать лет я был главным приказчиком дома Хартвудов и вёл его книги при жизни хозяина. – Голос тихий, но в тишине его слышно до последней скамьи. – Эти две настоящие. Те, что подала вдова, переписаны после смерти Ансельма. Я знаю точно, ваша честь. Переписать их первому велели мне.

Северина вскакивает.

– Он лжёт! Слуга, которого я выгнала за нерадивость и воровство!

– Выгнали, – соглашается Юст, не поворачивая головы. – В первую же зиму. За то, что я отказался приписать покойному хозяину долги, которых у него не было. – Он кладёт ладонь на её книги. – Это писал тот, кто согласился. – Переносит ладонь на свои. – Это писал я.

– Слово приказчика против слова вдовы. – Судья складывает пальцы домиком. – Чем докажете, что подлинные – ваши, а не подделаны вами из мести?

Вот теперь моё.

– Тем, ваша честь, что книги торгового дома по закону каждый год заверял гильдейский поверитель. Его подпись стоит внизу каждой годовой страницы. Книгу подделать можно. Подпись живого человека, что сидит в этом городе и в здравом уме, нельзя.

Вводят Бранда.

Он совсем стар, подслеповат, глуховат, идёт, опираясь на служителя. Ему подают сначала книги Юста. Он подносит страницу к самому носу, ведёт пальцем по нижней строке, шевелит губами и кивает.

– Моя, – говорит он. – Осенняя сессия. Дождь тогда лил, я помню.

Ему подают книги Северины. Он смотрит долго. Подносит ещё ближе, поворачивает к свету из высокого окна. Лицо у него медленно наливается краской.

– А это не моя, – говорит он на весь зал, и в старческом голосе прорезается настоящая обида. – Похожа, да не моя. Завиток у буквы чужой, и год я так сроду не выводил. Мою руку подделали, милорды. За сорок лет службы меня ещё никто так не оскорблял.

По скамьям проходит уже другое движение. Тот купец, что качал головой на меня, теперь смотрит на Северину.

Дальше говорят цифры, и я даю им говорить. Раскрываю настоящие книги перед судьёй и веду его по ним пальцем, страница за страницей, почти без слов, потому что здесь слова лишние.

Вот дом при отце. Прибыль год за годом, до последнего месяца его жизни. Вот первая зима после похорон. Появляются долги – сразу, крупные, каких при отце не значилось ни гроша, – и гасятся один за другим, быстро, чужими деньгами. Вот большой склад у реки уходит по купчей за половину цены. Вот второй. Подпись под обеими одна. Не моя. Её.

– Ваша честь, – говорю я, и это едва ли не первые мои слова за всё слушание. – Я не прошу верить мне на слово. Я прошу сложить два числа. Вот на сколько обеднел дом за ту зиму. – Я кладу палец на строку. – А вот на сколько в ту же зиму пополнилась касса конторы Кальбеков, куда эти деньги ушли. Числа сходятся до гроша. Считать умеет всякий, милорды. Я лишь показываю, где смотреть.

Судья считает. Я вижу, как он ведёт глазами от строки к строке.

Северина больше не плачет. Сидит белая, и платок висит у неё в руке забытой тряпкой. Кейд рядом отодвинулся на полскамьи и смотрит уже не на неё, а в сторону, на человека у колонны, – коротко, вопросительно. Тот не отвечает.

– Госпожа Хартвуд, – говорит судья Северине, и голос у него меняется. – Вам есть что ответить?

Ей нечего. Подделку взяли за руку. Поверитель опознал чужую подпись. Купчие подписаны ею. Числа сошлись. Гул по скамьям идёт теперь низкий, ровный, и он не в её сторону.

Я стою у барьера и молчу. Говорить, что я выиграла, не нужно: это уже сказано лицами в зале. Судья тянется к молотку.

И тут у колонны, в тишине, поднимается человек.

Он не спешит. Опирается на трость, встаёт неторопливо, и весь зал поворачивается к нему – все, кроме меня, знают это лицо. Судья чуть склоняет голову. Не мне. Не Северине. Ему.

– Ваша честь. Дозволите слово? – Голос негромкий, ровный, приятный. – Я не сторона в деле, оказался здесь по случаю. Но случай велит вмешаться, иначе высокий суд потратит день впустую.

Судья кивает.

Скейн поворачивается ко мне. Всё то же вежливое любопытство.

– Всё, что эта женщина здесь так убедительно доказала, – говорит он, – не имеет никакого значения. Потому что этой женщины не существует. Талия Хартвуд мертва. И мертва уже полгода.

Глава 23
Мертвая истица

В зале делается очень тихо.

– Поясните, лорд Скейн, – говорит судья.

Значит, лорд Скейн. Даже судья зовёт его по имени, хоть тот и «оказался здесь по случаю».

– Охотно. – Он кивает своему стряпчему, и тот подаёт судье бумаги. – Полгода назад девицу Хартвуд её опекунша, вдова Северина, поместила в Обитель Скорбной Девы. Для попечения о душе, как это делают со многими неспокойными девицами. Там она и скончалась, тихо, от простудной горячки. Вот запись о смерти, за подписью настоятельницы и приезжего лекаря. Вот запись о поминальном вкладе за упокой её души, что внесла та же опекунша. Всё по форме. Всё под печатью святой Обители.

По скамьям проходит новый гул – растерянный. Люди переглядываются. Только что всё было ясно: вдова подделала книги, воровка оказалась не воровкой. А теперь у колонны стоит первый человек юга и говорит, что этой воровки попросту нет на свете.

Судья читает бумаги долго. Я вижу отсюда чёрную глухую печать Обители на них – ту самую, что закрылась за мной полгода назад.

– Таким образом, ваша честь, – продолжает Скейн ровно, – женщина у барьера либо самозванка, присвоившая имя покойной, либо беглянка, самовольно оставившая святую Обитель. И в том, и в другом случае её здесь как бы нет. Мёртвая не подаёт исков. Мёртвая не свидетельствует. Мёртвую нельзя обокрасть – стало быть, и вдову не в чем винить. Всё это разбирательство, при всём моём почтении, тяжба призрака. Я лишь избавляю суд от дальнейшего конфуза.

Умно. Он не спорит с книгами. Он не защищает Северину – отодвинул её от себя одним движением, как отодвигают отыгравшую фигуру, и она это увидела: смотрит на него снизу вверх, и в глазах у неё, впервые за день, не прежний расчёт. Страх. Он бьёт ниже всех книг. Если меня нет – нет и дела. И вычёркивает он не мои доводы. Он вычёркивает меня. Той самой бумагой, которой полгода назад меня уже раз похоронили заживо.

Судья смотрит на бумаги, потом на меня, потом снова на бумаги. По его лицу я вижу: они в порядке. Печать настоящая, подписи на месте, форма соблюдена. По закону я мертва, и закон сейчас на стороне человека у колонны.

– Вы Талия Хартвуд? – спрашивает судья.

– Я Талия Хартвуд, ваша честь. И я жива – это видит весь зал. – Голос держу ровным. – Лорд Скейн прав в одном. Полгода назад меня похоронили. На бумаге. Вот на этой самой. И я прошу суд взглянуть на неё не как на запись о смерти.

– А как?

– Как на счёт.

Я подхожу к барьеру ближе, насколько пускают стражники, и говорю в тишину, не торопясь, потому что теперь спешить нельзя.

– Взгляните на две даты, ваша честь. Вот день, когда меня привезли в Обитель. Живую, здоровую – это подтвердит под присягой всякий, кто меня вёз, их четверо, и все они в этом городе. А вот день, когда внесён вклад «на помин души». Это один и тот же день. – Я жду, пока уляжется. – За упокой платят после смерти, ваша честь. Всегда. А тут заплатили вперёд. В день привоза. За здравие живой женщины внесли поминальный вклад, будто она уже в земле. Так не поминают. Так заказывают. Моя опекунша заплатила Обители за мою смерть прежде, чем я умерла. А Обитель приняла заказ и выдала расписку. Вот эту, что лорд Скейн только что подал суду. Он подал вам не доказательство моей смерти, ваша честь. Он подал вам расписку в том, что смерть мою купили заранее.

Тишину сменяет шум, резкий, злой. Судья стучит по столу, требуя порядка, но я вижу – он услышал, и услышал зал. Северина белеет до синевы. Она поняла раньше прочих: бумага, которой её только что спасали, легла петлёй на её же шею. Тот купец с первого ряда смотрит на неё уже с открытым отвращением.

– И это не всё, ваша честь. – Я не даю тишине вернуться, потому что паузой в таком зале пользуется тот, кто сильнее, а сильнее пока не я. – Опекунша моя – вдова средней руки. У неё нет и не было денег ни на такой заказ, ни на дорогих стряпчих, что переписали книги, ни на то, чтобы полгода спустя вытащить «мёртвую» в королевский суд. Всё это стоит целого состояния. За неё платил другой. Я мешала ему не как падчерица. Я мешала ему как счетовод – как человек, что умеет читать книги и знает, откуда у одного южного дома чистые деньги делаются из грязных.

– И у вас есть чем это подтвердить? – Судья подаётся вперёд.

– Есть.

Я достаю из подкладки платья письмо. То самое.

– Это перехвачено три дня назад, при передаче, у человека, что двадцать лет доносил на дом Вардис из самого сердца дома. Писано тому, кто платил доносчику. Взгляните на подпись внизу, ваша честь. Там нет имени. Там знак.

Я подаю письмо служителю, тот несёт его судье. И впервые за весь этот день я поворачиваюсь и смотрю прямо на Скейна.

Он не двигается. Лицо всё то же, ровное, вежливое. Но зрачки на один удар сердца становятся у́же. Совсем чуть-чуть. Я бы не заметила, если бы не следила за ним нарочно. Первая трещина, что я вижу в нём за весь день. Он не знал, что письмо у меня. И уж точно не думал, что я выложу его здесь, вслух, при короне.

Судья смотрит на знак внизу листа. И вот теперь его гладкое лицо меняется по-настоящему. Три волнистые черты, над ними корона. Этот знак в королевстве знает всякий, кто хоть раз возил товар южными трактами. Судья медленно поднимает глаза на человека у колонны.

– Лорд Скейн. Это ваш знак.

Зал замирает.

– Мой знак стоит на тысяче грамот по всему югу, ваша честь. – Скейн не повышает голоса ни на волос. – Клочок бумаги без имени, добытый неведомо как и неведомо у кого, доказывает лишь, что у обвиняемой богатое воображение и хороший поставщик поддельных писем. На месте суда я не стал бы позорить корону, принимая подобное всерьёз.

Сказано гладко. Но что-то в зале уже сдвинулось, и назад его не вернуть. Я слышу это по шёпоту на скамьях, по тому, как двое стряпчих, что сидели ближе всех к колонне, отодвинулись от неё на пол-локтя. Знак увидели все.

Судья молчит долго. Я вижу, в каком он капкане: с одной стороны бумаги Обители, по которым я мертва; с другой – мой счёт, по которому эти бумаги суть заказ убийства; с третьей – письмо со знаком одного из первых людей юга, которое либо грубая подделка, либо государственное дело. Ни одно из трёх не решить ударом молотка за один день.

– Суд не выносит решения по делу, в котором всплыли обвинения подобной тяжести, – говорит он наконец, осторожно, будто пробуя ногой лёд. – Обвинение в подлоге против вдовы Хартвуд. Обвинение в заказе смерти. И письмо, затрагивающее имя, которое я не стану называть без доказательств. Всё это выходит далеко за пределы купеческой тяжбы. Дело передаётся выше. Слушание отложено.

Отложено. Не выиграно. Отложено. Но и это значит, что сегодня меня не вернут в Обитель беглой покойницей, не выдадут самозванкой, не повесят воровкой. Сегодня я выхожу отсюда живой и всё ещё Талией Хартвуд. По нынешним моим меркам это победа, каких давно не было.

Меня выводят той же боковой дверью. У самого выхода дорогу мне на миг заступает Скейн – будто случайно, будто просто оказался на пути. Стражники подаются вперёд, но он уже отступает на полшага и показывает пустые ладони: я мимо, я ничего.

– Ловко, – говорит он тихо, мне одной. Вблизи голос ещё приятнее, и оттого хуже. – Право, ловко. Давно не встречал, чтобы бумагу читали так, как вы. Отец ваш был толковый купец. Вы, дитя, талантливее его. – Он склоняет голову набок, разглядывая меня, как разглядывают строку, в которой ищут ошибку. – Жаль. Я оплатил вашу смерть один раз и счёл дело закрытым. Хорошая работа не должна пропадать. Я не люблю незакрытых счетов, госпожа Хартвуд. И вы, я вижу, тоже. В этом мы схожи больше, чем вам хотелось бы.

Договорить он не успевает. Между нами оказывается Дамиан – молча, одним плечом, оттесняя меня себе за спину. Два дракона встают друг против друга в дверях королевского суда, и воздух между ними густеет так, что стражники пятятся сами собой.

– Вардис. – Скейн улыбается краем рта. – Прекрасно выглядите для человека, чей дом я хороню уже пятый год. И как трогательно вы печётесь о чужой купеческой дочери. Не много ли хлопот для простой свидетельницы?

Дамиан не отвечает. Но я вижу, чего ему стоит это молчание, и вижу, куда смотрит Скейн: не на него – на нас двоих. На то, как близко я стою за его плечом. На руку Дамиана, что легла поперёк, отгораживая меня. Он ищет. Прощупывает, как прощупывают стену, отыскивая, где кладка слабее.

Нас разводят. Скейн уходит первым, не оборачиваясь, постукивая тростью, ровный и спокойный, будто ничего не было.

А я стою за плечом Дамиана и складываю. Про метку Скейн ещё не знает – это я вижу по нему ясно. Но он увидел сегодня достаточно, чтобы начать искать, что связывает дракона Соляного Предела с мёртвой купеческой дочерью крепче, чем общее дело. До сегодняшнего дня он работал в тени – пером, ядом, чужими руками. Я вытащила его на свет при всей короне. А человек, у которого отняли тихий путь, идёт коротким.

Так, Талия. Ты замахнулась на самого крупного зверя в этом лесу и попала. Теперь считай, сколько у тебя времени, прежде чем он развернётся. И моли всех богов, чтобы он не додумался прежде срока, где именно ты теперь уязвима.

Глава 24
Разменная монета

Северина зовёт меня на другой день после суда.

Записку приносит служитель королевской тюрьмы, куда её увели прямо из зала: подлог доказан при всех, и до высокого разбирательства вдову держат под замком. На клочке дешёвой бумаги три слова, кривым, дрожащим почерком: «Приди. Прошу. Северина». Ни «дитя», ни «дочка», ни капли прежней ласки. Уже кое-что.

Дамиан против.

– Это ловушка. Или приманка. Она хочет выманить тебя из-под моей руки.

– Она под замком, ваша милость. Выманивать меня ей некуда. – Я складываю записку. – Женщина, что полгода назад торговала мной, как мешком соли, пишет мне «прошу». Так пишут, когда больше писать некому. Я хочу услышать, что она скажет.

Он едет со мной и ждёт в коридоре, со своими людьми: дальше меня не пускают. Свидание с глазу на глаз, так просила вдова.

Камера у Северины отдельная и не из худших – за деньги и под замком живут по-разному, а чужие деньги у неё ещё не все вышли. Но женщина, что поднимается мне навстречу с топчана, на прежнюю Северину не похожа. Платье измято, волосы не убраны, и лицо, которое она полжизни держала гладким и скорбным, обвисло и постарело за одну ночь на десять лет.

Мы смотрим друг на друга через тесную камеру. Я не сажусь. Она не предлагает.

– Пришла, – говорит она наконец. Голос сел. – Я думала, не придёшь.

– Что тебе нужно.

Она облизывает сухие губы.

– Мне нужно жить, Талия. – Просто, без обиняков, будто выкладывает товар на прилавок. – Меня повесят. За подлог, за твою «смерть», за всё. А если не повесят по суду, я не доживу до суда. Ты видела вчера, как он от меня отвернулся. Скейн. Я ему больше не нужна, а он не оставляет ненужных.

Я жду. Это я знаю и без неё.

– Ты пришла, – продолжает Северина, – значит, тебе что-то от меня надо. А мне надо от тебя. Значит, торг. Ты ведь любишь торг. Вся в отца.

– Не поминай отца.

Что-то в моём голосе. Она вскидывает на меня глаза и понимает: вот он, её товар. Единственный, что у неё остался.

– Хорошо, – говорю я, и говорю ровно, чего мне это стоит, знаю только я. – Торг. Но сначала не про тебя. Про отца. Ты его убила?

Она молчит.

– Говори, Северина. Ты хочешь, чтобы я просила за твою жизнь, – тогда говори правду, всю, с первого слова. Соврёшь хоть в одном – я встану и уйду, и ты останешься наедине со Скейном и палачом. Ты его убила?

Она садится на топчан, будто ноги не держат.

– Не своей рукой, – говорит тихо. – Отварами. Их привозил лекарь. Скейнов лекарь, тот самый, что после писал в Обители, кто когда «помер». Мэтр Фенн. Он сказал, от них человек угасает медленно, и никто не отличит от болезни. Я подливала. Каждый день, полгода. Твой отец таял, а я сидела рядом и держала его за руку.

Я стою у холодной стены. Кладу на неё ладонь, потому что иначе, кажется, не устою. Слушать это, глядя ей в лицо, я не могу, но и не слушать не могу тоже.

– Зачем.

– За долги. – Северина усмехается, страшно. – Мои. Первый муж оставил меня в яме, а Скейновы люди её выкупили и держали меня за горло, как держат всех. Отдай дом Хартвудов – и долг прощён. Не отдашь – пойдёшь по миру. Я выбрала дом. Твой отец мешал. Ты мешала. Мне сказали, чем убрать обоих, и дали чем. Я не спрашивала, кто велит. Такое не спрашивают. Но платили через контору Кальбеков, а за Кальбеками, ты сама теперь знаешь, кто.

Мэтр Фенн. Отвары. Кальбеков. Всё, что я собирала месяцами по крохам, эта женщина выкладывает мне за четверть часа – потому что ей больше нечего терять, кроме шеи.

– Вот мой торг, Северина. – Голос держу ровным. – Ты повторишь всё, что сейчас сказала, при свидетелях. Под запись. С именами: Фенн, Кальбеков, отвары, долги, кто платил. Подпишешь своей рукой. Сегодня, сейчас. И тогда на высоком суде я попрошу заменить тебе петлю изгнанием. Не помилование. Жизнь. Больше не обещаю, да больше тебе никто и не даст.

Она смотрит на меня долго.

– А подпишу – он убьёт меня раньше суда.

– Может быть. – Лгать ей смысла нет. – Но без подписи тебя повесят наверняка. С подписью есть хоть малый шанс, что корона тебя укроет, чтобы сберечь свидетеля против Скейна. Выбирай. Ты всю жизнь выбирала выгоду. Выбери и теперь.

Она подписывает.

Я привожу тюремного писца и людей Дамиана в свидетели, и Северина диктует всё заново, медленно, под перо. Имена, суммы, отвары, дни. Мэтр Фенн, что возил склянки. Контора Кальбеков, что платила. Дом, что был ценой. Когда доходит до отца – до того дня, когда он в последний раз узнал её и попросил пить, а она подала ему отвар, – я отхожу к окну и смотрю в решётку, потому что стоять к ней лицом больше не могу.

Три листа, исписанных с двух сторон, за её подписью и подписями свидетелей. Я прячу их в подкладку, к письму и к выпискам, туда, где у меня теперь лежит всё, что стоит крови.

– Талия. – Она окликает меня у самой двери. Я оборачиваюсь. – Он ведь и меня взял так же, как тебя. За горло, за долг. Я не оправдываюсь. Просто… ты думаешь, что победила его. А он не проигрывает. Он меняет тех, кем платит. Сегодня платил мной. Завтра заплатит тобой.

Я не отвечаю. Дверь закрывается за мной, засов ложится в паз – знакомый звук, только теперь по ту сторону не я.

Дамиан ждёт в коридоре. По лицу видит, что я несу.

– Ну?

– Всё. Она дала всё. Фенн, Кальбеков, отвары. Подписала. – Голос срывается на последнем слове, и я его выправляю. – Отца убивали полгода. Она держала его за руку и подливала.

Он ничего не говорит. Просто идёт рядом, близко, плечом, всю дорогу до наёмных комнат, и это лучше любых слов.

А наутро приходит тот же служитель. Лицо серое.

Северину нашли мёртвой в запертой камере. Ночью. Дверь на засове, ключ у стражи, а вдова лежит на топчане, синяя, с белой коркой на губах.

Тем же почерком. Тем, что Кресс. Тем, что мой отец.

Я стою с этой вестью и не чувствую ни горя, ни торжества. Только холод. Скейн дотянулся до своего свидетеля сквозь стены королевской тюрьмы, мимо стражи с ключом, за одну ночь. Убрал разменную монету, отыгравшую своё.

Так, Талия. Он показал тебе, что достанет кого угодно и где угодно. Мёртвых свидетелей у тебя теперь двое. Но их слова живы, у тебя в подкладке. Считай, сколько у тебя времени, прежде чем он придёт закрыть последний счёт. Твой.