Текст книги "Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 40
Кромка

Я поворачиваю запястье к свету, и Фенн долго смотрит на метку, не притрагиваясь.

– Плохо, – говорит он наконец. – Кромка была горячая, а теперь стынет. Он уходит, госпожа.

– Так держите его.

– Мне нечем. – Фенн садится на пятки. – Я умею гасить, а не разжигать. Зелье моё сошло, огня в нём осталось на донышке, и то донышко течёт из девяти дыр. Человека с такими дырами я бы зашил и отпоил маком. А его нельзя: он не человек, у него от мака сердце встанет. Ему нужен собственный огонь, а брать его неоткуда.

– А брать его есть откуда. – Я не узнаю своего голоса. – У меня.

Фенн поднимает на меня блёклые глаза.

– Вы про метку.

– Я про метку. Она горела, когда мне грозила смерть, и звала его через полгорода. Она не просто нитка, мэтр. По ней ходит. – Я подсовываю ладонь Дамиану под затылок, потому что голова у него запрокидывается. – Вы двадцать лет варите на драконью кровь. Вы про эту связь знаете больше всех в королевстве. Так говорите: можно по ней отдать?

Он молчит. Атрел стоит над нами и тоже молчит, и вся зала молчит.

– В хрониках писано, что можно, – говорит наконец Фенн. – Только там же писано, чем это кончается для той, что отдаёт. Связь берёт не по мерке, госпожа. Она берёт, сколько понадобится. Ей всё равно, останется у вас на донышке или не останется вовсе.

– Сколько ему надо?

– Не знаю. – Он смотрит на Дамиана, потом снова на меня, и впервые за все наши разговоры в его голосе появляется что-то живое. – И никто не знает. Оттого я вам и не советую. Я человек счёта, госпожа, вы сами это во мне разглядели. Так вот вам мой счёт: вы отдаёте неизвестно сколько за то, что, может статься, всё равно не вытянет. Плохая сделка. Я бы не пошёл.

– Вы бы не пошли, – соглашаюсь я. – Что мне делать?

Фенн смотрит на меня ещё миг. Потом лезет в свою сумку.

– Дайте руку.

Он режет мне запястье поперёк метки – коротко, неглубоко, привычной рукой, и от этого больно куда меньше, чем я боялась. Потом берёт руку Дамиана и режет так же, по его следу. И складывает наши запястья, кромка к кромке, и сверху обвязывает тряпицей, туго, чтобы держалось.

– Вот и всё, что я умею, – говорит он. – Дальше не от меня.

Сперва не происходит ничего.

Я сижу на каменном полу, держу его голову на коленях, наши руки связаны тряпицей, и в зале кто-то ходит, кто-то выносит, кто-то говорит вполголоса. Дамиан дышит редко и мелко, и с каждым разом промежуток длиннее.

А потом метка под тряпицей просыпается.

Она не жжёт, как жгла в переулке или на набережной. Она тянет. Будто в запястье открыли отверстие, и через него, ровно и жадно, из меня начинает уходить тепло. Сперва из руки. Потом из плеча. Потом откуда-то из-под рёбер, изнутри, из того места, где у человека, должно быть, и лежит его собственное донышко.

Мне делается холодно.

Не как в келье, когда сырость и мокрый тюфяк. Иначе, глубже. Так, будто в комнате одну за другой гасят свечи, и с каждой погашенной свечой отходит на шаг сама комната.

– Госпожа. – Голос Фенна доносится издалека, будто из-за двери. – Госпожа, вы бледнеете. Довольно, я разрежу.

– Не смейте, – говорю я. Губы плохо слушаются.

Я смотрю на Дамиана. Лицо у него всё ещё серое, но на скулах проступает цвет, и дыхание выравнивается – я слышу это, потому что ухом почти лежу на его виске. Идёт. Оно идёт по нитке, всё, что у меня было.

– Ещё, – говорю я в пустоту. – Бери ещё.

Холод поднимается выше. Зала вокруг делается тихой и далёкой. Я вижу, как Атрел опускается на одно колено рядом, вижу, как шевелятся его губы, и не разбираю слов. Я цепляюсь за то, что осталось: за тяжесть его головы на коленях, за тряпицу на запястье, за то, как под моей ладонью у него на шее толкается жилка. Толкается ровнее. Ещё ровнее.

Так, Талия. Считай, пока умеешь считать. Раз. Два. Три.

На седьмом я сбиваюсь.

На двенадцатом мне кажется, что я в келье и что за отдушиной наверху скрипит перо, и голос матушки Агнессы диктует сумму, и я хочу вспомнить эту сумму и не могу.

А потом рука под моей ладонью вдруг делается горячей.

Не тёплой. Горячей, тем самым живым, звериным жаром, который я узнала бы среди тысячи. Тряпица на запястьях дымится, и Фенн ругается, кто-то её сдирает, и я слышу над собой:

– Талия.

Он говорит это сам. Своим голосом.

Я открываю глаза – оказывается, они были закрыты – и вижу его лицо близко-близко. Золото в глазах живое, ровное. И такая ярость в этом золоте, что мне впору испугаться.

– Что ты сделала, – говорит он.

– Отдала должок, ваша милость. – Голос у меня чужой, тонкий. – Вы за меня в огонь. Я за вас в холод. Мы квиты.

Он берёт моё лицо в ладони, и ладони эти горячие, и от них по мне идёт тепло, и я только теперь понимаю, до чего мне было холодно.

– Мы не квиты, – говорит он. – Мы никогда не будем квиты, слышишь? Ты чуть не ушла. Я чувствовал, как ты уходишь, и ничего не мог.

– Зато я могла. – Я улыбаюсь и не чувствую своей улыбки. – Первый раз за весь год я могла, а не считала. Знаете, ваша милость, это оказалось так просто. Я всё думала, где у меня уязвимое место. Скейн его весь ужин искал, и я вместе с ним. – Меня начинает трясти, и я не могу остановить. – А оно вот. У меня на коленях лежало.

Он не отвечает. Он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь ему в шею, в кровь, в порванную рубаху, и вот тут меня наконец прорывает – впервые за весь этот год, за Обитель, за отца, за Юста, за подвал и за нижнюю залу. Я реву в голос, некрасиво, как ревут дети, и мне всё равно, что нас видят восемь человек и королевский дознаватель.

Он держит и молчит. Молчать он умеет лучше всех, кого я знаю.

Когда меня отпускает, зала снова делается обычной: битое стекло, вынесенные тела, люди Атрела с носилками у порога.

Мессир Атрел стоит в двух шагах, отвернувшись, и вид у него подчёркнуто занятой. Он ждал, пока я закончу. За это я, пожалуй, буду вспоминать его добром.

– Госпожа Хартвуд, – говорит он, когда я поднимаю голову. – Мне нужно ваше слово, и нужно сейчас, пока свежо. Что вы видели в этой зале.

– Стол, – говорю я и вытираю лицо рукавом. – На столе короб и двенадцать стрел с зельем на драконью кровь. Восемь стрелков по углам. Меня, посаженную посреди залы на виду, чтобы приманить. Два листа: отречение от откупов и признание в набеге, писанные заранее, до того как меня привезли. Их писали не в горячке, мессир. Их писали за столом, спокойно, за несколько дней.

Атрел кивает своему писцу, и тот скрипит пером.

– Оба листа у вас?

– Первый Дамиан подписал. Он лежал вон там. – Я оглядываюсь и вижу бумагу на полу, у опрокинутого стула, с бурым следом поперёк. – Возьмите его, мессир. Он подписан под кандалами, при зелье, ради моей жизни. Такая подпись стоит меньше, чем бумага под ней, – и она же лучшая улика против того, кто её вытребовал.

– Вы и теперь считаете. – Атрел наконец поворачивается ко мне.

– Больше я ничего не умею, мессир.

Он берёт бумагу сам, двумя пальцами, и разглядывает след поперёк подписи.

– Лорд Скейн взят под стражу и повезён в королевскую тюрьму, – говорит он. – Ту самую, где отравили вашу мачеху. На этот раз я посадил в коридор своих людей и запретил впускать кого бы то ни было, включая тюремного лекаря. Мёртвый Скейн мне не нужен, госпожа Хартвуд. Мёртвый он закроет собой всё, что за ним тянется, а тянется за ним, чую, полкоролевства.

– И правильно, мессир. – Я поднимаюсь на ноги, держась за плечо Дамиана. Пол под ногами качается. – Только вы кое-что упустили.

– Что же?

– Его дом. – Я гляжу на опечатанный короб со склянками. – Скейн взят. Люди его взяты. Лекарь его теперь ваш. А там, на Медных Трактах, в его конторах и замке, стоят его счётные книги. Те самые, до которых меня не пустили. Пошлите за ними сегодня же, мессир. Не завтра. Сегодня. Потому что нынче к утру весь юг узнает, что хозяина взяли, а первое, что делает в такой день верный управитель, – топит печь.

Атрел смотрит на меня долго. Потом коротко кивает и оборачивается к своим.

– Орм. Возьми двадцать человек и скачи на юг. Опечатать всё, что найдёшь писаного. Печи заливать водой. – Он снова поворачивается ко мне. – А вы, госпожа Хартвуд, поедете следом, как только сможете держаться в седле. Читать их будете вы. У короны нет никого, кто прочтёт лучше.

Я хочу ответить и не успеваю.

Пол наконец уходит из-под ног, зала кренится набок, и последнее, что я вижу, – как Дамиан, сам едва живой, ловит меня у самой земли.

Глава 41
Чужие печи

Три дня я лежу пластом и злюсь на себя за каждый из них.

Нас поселили не на прежнем подворье, а в доме, что корона держит для своих свидетелей: два этажа, глухой двор, стража у ворот и никаких чужих. Ханна сказала бы, что дом хороший. Ханна много чего сказала бы, если б не сидела теперь под замком в другом конце города.

Встаю я на четвёртый день. Ноги держат плохо, руки трясутся, но держат и ходят, а больше мне ничего и не надо. Первым делом иду к нему.

Дамиан лежит этажом ниже, и лежит куда хуже моего: девять дыр не проходят за три дня даже у драконов. Фенн, приставленный к нему королевским приказом и стражей, меняет ему повязки утром и вечером и, кажется, всерьёз увлёкся: я слышу, как он бормочет над ним про жар и кровь, будто над редким зельем.

– Как он, мэтр?

– Живой, – говорит Фенн, не оборачиваясь. – И, чего я не ожидал, идёт на поправку скорее, чем шёл бы человек. Огонь у него полный, я не пойму отчего.

– Оттого что вы меня резали не зря.

– Оттого. – Он наконец поворачивается ко мне и оглядывает с ног до головы своим блёклым взглядом. – А вы, госпожа, зря встали. Вам бы месяц лежать. У вас теперь до конца дней будет мёрзнуть та рука, попомните.

– Переживу.

– Переживёте. – Он снова берётся за тряпицы. – Вы, госпожа, из тех, кто переживает всё, а после сидит и считает, во сколько это встало.

Дамиан спит, и я сижу рядом, пока он спит, и это лучшие полчаса за всю неделю.

Гонец от Атрела приходит на пятый день.

Успели. Орм с двадцатью людьми домчал до Медных Трактов за двое суток, загнав четырёх лошадей, и застал в замке ровно то, что я и говорила: печь в счётной комнате топилась вторые сутки, при ней сидел управитель, и рядом с ним стояли три корзины бумаг, разобранных по годам. Полторы корзины он сжечь успел. Полторы Орм отбил и залил водой прямо в устье печи.

Управителя взяли. Всё, что уцелело, свезли в столицу под королевской печатью.

– Мессир Атрел просит вас в канцелярию, – говорит гонец. – Как только сможете идти.

Я иду в тот же час.

Канцелярия дознания – длинная комната с высокими окнами, и на всю её длину составлены столы, и на столах лежит то, ради чего я год ломала себе шею. Книги дома Скейна. Приходные, расходные, откупные. Векселя конторы Кальбеков, изъятые вместе с самим Кальбеком. Реестры, письма, описи. Часть обгорелая по краям, часть мокрая, разложенная сушиться листами.

Я останавливаюсь в дверях, и у меня перехватывает дыхание, и это не от слабости.

– Ну вот, госпожа Хартвуд, – говорит Атрел. – Читайте. Вы просили.

Я сажусь за первый стол и беру первую книгу.

И читаю четыре дня, с рассвета до темноты, отрываясь только на то, чтобы поесть и поспать, потому что Фенн грозится пожаловаться Дамиану. Писец Атрела сидит напротив и записывает за мной всё, что я говорю вслух. Говорю я много.

Скейн вёл книги хорошо. Так хорошо, что читать их – удовольствие: чистый почерк, ровные столбцы, ни клякс, ни подтёрок. Он и не думал их прятать. Он держал их в порядке, потому что порядок и был его оружием, а прятался он не в книгах – прятался он между книгами, в том зазоре, где кончается одна и начинается другая.

Вот его приход по Медным Трактам, чистый, законный, с уплатой в казну. Вот его расход. А вот отдельная книжица, тонкая, в чёрном переплёте, где столбцы без имён: одни числа и пометы. «На гроннское дело». «На столичное». «На известное». Сама по себе она ничего не доказывает.

Зато рядом лежат векселя Кальбеков. И, если положить их встык, месяц к месяцу, выходит вот что: всякий раз, как в чёрной книжице появляется «известное», у Кальбеков в тот же месяц уходит ровно та же сумма – и уходит она людям, чьи имена мне теперь знакомы. Чиновнику казённой аптеки. Старшине Ортвину. Настоятельнице обители. Лекарю по имени Фенн.

– Мессир, – говорю я, не поднимая головы. – Идите сюда. Я нашла, чем он платил.

Атрел подходит и стоит у меня за спиной час.

– Вот его чёрная книжица, – говорю я. – Он в ней честен до последнего гроша, оттого что вёл её для себя. Вот вексель Кальбеков на ту же сумму, тем же числом. Вот, кому вексель ушёл. Так делается тридцать раз за три года, мессир. Тридцать. Совпадений столько не бывает даже у везучих.

– Это уже не ряд трупов, – тихо говорит Атрел.

– Это счёт, мессир. Обычный купеческий счёт. Он всю жизнь платил за смерти, за подписи, за поджоги, за суд – и всякий раз аккуратно записывал. Он ведь купец. Купец не может не записать расход, у него рука не поднимется. – Я откидываюсь на спинку и наконец разгибаю спину. – Он и погорел на том, на чём горят все. На собственной аккуратности.

Пятая книга оказывается тем, чего я не ждала.

Это старая расходная, за прошлые годы, где записаны не откупы и не тракты, а мелочи: жалованье, содержание, вклады. Я листаю её быстро, потому что мелочь мне не нужна, и почти пропускаю ту строку.

«Обители Скорбной Девы, за постой и попечение о душах, помесячно».

Я останавливаюсь.

Возвращаюсь.

И читаю всю страницу, а потом следующую, и следующую, и внутри у меня медленно делается очень холодно.

Обитель значится у Скейна не как случайный расход. Она значится как заведение, куда он платит помесячно много лет подряд. И платит не за одну душу. Против каждого месяца стоит число: сколько принято, сколько содержится. А ниже, отдельным столбцом, – то, за что платят особо. «За скорое попечение». Восемнадцать раз за четыре года.

Скорое попечение. Так это у них называется.

Я сижу над этой книгой и вижу не строки. Я вижу серые стены без колокольни. Тёплую комнату наверху, где качается на кровати женщина с пустыми глазами. Дядьку с обоза, что рассказывал про чужую вдову. Мачеху, что заплатила вперёд. И девочку в сером платье с жёлтым синяком под глазом, что принесла мне хлеб и воду и шепнула: «Тут дважды не носят».

Мила.

Я закрываю глаза и считаю месяцы, как считала когда-то повороты по дороге в карете. С того дня, как за мной закрылись те ворота, прошло больше года.

– Мессир Атрел, – говорю я, и голос у меня выходит не тот, что был весь день. – Подойдите, пожалуйста. Тут ещё одно.

Он подходит, читает через плечо, и я вижу, как каменеет его лицо.

– Обитель, – говорит он.

– Обитель. – Я кладу ладонь на страницу. – Она не богадельня, мессир, и никогда ею не была. Это его заведение. Одно из его дел, помесячное, с оборотом и с отдельной строкой на скорое попечение. Туда свозили тех, кто мешал: жёнам, наследникам, вдовам. Мою мачеху туда навёл он, и деньги на меня дал он, и по этой книге видно, что таких, как я, было восемнадцать.

Атрел молчит.

– Мессир. – Я поднимаю на него глаза. – Всё, что мы с вами тут читаем, – это про суд, про откупа, про короля. Оно подождёт неделю. А там, за три дня пути, сидит настоятельница Агнесса и сегодня-завтра узнаёт, что её благодетеля взяли под стражу. Она умна, мессир. Она умнее Ортвина и Кальбека вместе взятых. И первое, что она сделает, – начнёт заметать. Так же, как заметал управитель на Медных Трактах. Только у неё в печку пойдут не бумаги.

– Вы уверены, – говорит Атрел, и это не вопрос.

– У неё в подвале нижние кельи, мессир. Восемь дверей по одной стене, я их считала. И даровые руки, что носят по ним хлеб и воду. – Голос мне всё-таки изменяет, и я не пытаюсь его выправить. – Там осталась девочка. Мила. Ей было лет двенадцать. Она таскала мне воду и предупредила меня про тёплую комнату, а я уехала за ворота живая и обещала себе вернуться.

Я встаю из-за стола, и книга остаётся раскрытой на той странице.

– Мне нужно предписание, мессир. Такое же, как на Медные Тракты. И люди. Я поеду в Обитель Скорбной Девы.

Глава 42
Ворота

Ворота открывают не сразу.

Мы стоим перед ними под мелким дождём – я, двенадцать королевских приставов во главе с Ормом и Дамиан, которого не удержала бы и королевская воля, не то что мои уговоры. Он всё ещё бледен, и правую руку держит у бока, и всё же сидит в седле прямо, а серые стены разглядывает так, как разглядывал бы недоимку в собственных книгах.

Орм бьёт в створки рукоятью.

– Именем короля. Открывайте.

Изнутри тишина. Потом торопливые шаги, шёпот, и снова тишина. Они там считают, и я знаю, что они считают: сколько нас, чего мы стоим и нельзя ли переждать.

– Открывайте, – повторяет Орм, – или я велю ломать. И потом впишу в бумагу, что святая обитель заперлась от королевского предписания.

Створки идут в стороны, и я снова слышу тот самый длинный сухой скрип петель, которые здесь нарочно не смазывают. Год назад я слушала его с той стороны.

Двор всё тот же. Утоптанная земля, поленница у стены, серые окна без креста и колокольни. Только теперь я гляжу на всё это не с грязного сундука, брошенного к моим ногам, а с седла, и рядом со мной двенадцать человек короны.

Матушка Агнесса выходит на крыльцо. За её плечом – сестра Бенеда, серая ключница, и по тому, как она вцепилась в косяк, я понимаю, что весть о хозяине сюда уже дошла.

Агнесса же спокойна.

– Господа. – Она кланяется приставам ровно на положенную глубину. – Чем святая обитель заслужила такую честь?

– Королевское предписание, – говорит Орм. – Обитель Скорбной Девы, настоятельница и всё имущество под дознание. Никому не выходить, ничего не выносить, ничего не жечь. Опись начнём сейчас.

– Разумеется. – Она принимает бумагу, читает, возвращает, и рука у неё не дрожит. – Мы люди смиренные, спорить не станем. Хотя, признаться, я в толк не возьму, чем богоугодное заведение…

И тут она поднимает глаза и наконец видит меня.

Я слезаю с седла, и мне нужно на это две попытки – та рука, что мёрзнет с самой нижней залы, слушается плохо. Подхожу к крыльцу и останавливаюсь в трёх шагах.

– Здравствуйте, матушка.

Мне хотелось бы сказать, что она бледнеет. Она не бледнеет. Приторная скорбь на её лице стоит крепко, ни морщинки не дрогнуло, и только глаза, маленькие и быстрые, делают то, что делали всегда: считают.

– Дитя, – выдыхает она. – Талия. Живая. Господи, а нам ведь сказали…

– Что я умерла, – говорю я. – Знаю. Мне показали ту бумагу в королевском суде. С вашей подписью и с подписью вашего лекаря. Она лежит теперь в канцелярии дознания, матушка, с приложенной запиской о том, что вклад на помин моей души внесён в день моего привоза. Живой и здоровой. Мне тогда было девятнадцать, и я ещё умела удивляться.

Секунду она молчит.

– Пойдёмте в тепло, господа, – говорит она наконец, оборачиваясь к приставам. – Дождь. У нас скудно, но горячее найдётся. И ты, дитя, зайди, ты вся мокрая.

Опись начинается с трапезной, потому что там длинный стол.

Орм рассаживает своих, писец раскладывает листы, а я прошу принести книги. Агнесса ведёт себя безупречно: книги приносит сама, не заставляя просить дважды, отвечает на всякий вопрос, подливает приставам горячего. Смотреть на неё – залюбуешься. Такая честная растерянность бывает только у людей, что готовились к этому дню не первый год.

Первые две книги чистые.

Я читаю их при ней и вижу заведение, каких по королевству сотни: приход от родни за постой, расход на хлеб, дрова, свечи, лекарские снадобья. Всё сходится до гроша. Ни одной «скорбящей души», за которую взяли бы вперёд. Ни одного «скорого попечения».

– Матушка, – говорю я, откладывая вторую. – А где остальные?

– Какие остальные, дитя? Вот они все, за три года. Мы люди простые, у нас и книг-то…

– В доме Скейна на Медных Трактах, – говорю я, – стоит расходная книга, где ваша обитель значится помесячно, много лет подряд, отдельной строкой. Против каждого месяца проставлено, сколько принято и сколько содержится. И отдельно то, что зовётся «за скорое попечение». Восемнадцать раз за четыре года. – Я не повышаю голоса. – Ваши книги должны сходиться с его книгами, матушка. Он платил, вы получали. У него это записано. У вас нет. Стало быть, у вас есть вторая книга, и лежит она не здесь.

Она смотрит на меня, и в маленьких глазах у неё наконец мелькает то, что я так хотела увидеть год назад, стоя перед ней с медным колечком в руке.

– Ты, я вижу, выучилась, – говорит она тихо, и тон уже другой, деловой, без масла. – Была девчонкой с цифрами, стала счетоводом при короне.

– Я всегда была счетоводом, матушка. Просто вы это разглядели поздно.

Она садится напротив меня, складывает сухие руки на столе. Приставы за нашими спинами продолжают опись, звякают ключи, кто-то диктует, кто-то скрипит пером.

– Чего ты хочешь, Талия? – спрашивает она. – Меня повесить? Так вешайте, я старуха. Или тебе показать, где вторая книга? Могу и показать, невелика беда. Только знай наперёд: обитель эту ставила не я. Я тут служу.

– Знаю. Заведение Скейна, вы при нём приказчик. – Я подаюсь вперёд. – Мне не вы нужны, матушка. Мне нужны люди. Сколько душ у вас сейчас в доме?

– Двадцать две, – говорит она, не задумываясь. – Наверху четырнадцать, внизу восемь.

– Всех наверх, в тепло, и по одной к писцу. Имена, кто привёз, кто платит, с какого года. – Я оборачиваюсь к Орму, и тот кивает. – И ещё. У вас была послушница. Девочка лет двенадцати, серое платье, звать Мила. Она носила хлеб и воду в нижние кельи. Приведите её ко мне.

И вот тут я наконец вижу то, чего ждала.

Агнесса не отвечает. Не сразу. Она делает то, чего не делала ни разу за весь разговор: коротко, на один вдох, поворачивает голову к сестре Бенеде, что стоит у стены.

Бенеда смотрит в пол.

– Матушка, – говорю я, и внутри у меня делается тихо и холодно, как всегда перед самым страшным. – Где Мила?

– Ушла, – говорит Агнесса.

– Куда?

– Куда все уходят, дитя. – Она разводит руками, и в голосе снова появляется масло. – Богом взято. Она хворала, у неё грудь была слабая, я ей и снадобья давала…

– Когда?

– Да с месяц…

– Матушка. – Я встаю. Стул скребёт по каменному полу. – Врать вы умеете хорошо, я всегда это признавала. А сестра Бенеда врать не умеет, вон, глаз не поднимет. Врёте вы сейчас оттого, что не знали, о ком я спрошу, и не успели сговориться. Я спрашиваю ещё раз, при королевских приставах и под запись: где Мила?

В трапезной делается очень тихо. Писец перестаёт скрипеть.

Агнесса молчит.

А сестра Бенеда, серая ключница, у которой я год назад высмотрела с чердачного окна её долю краденого припаса, вдруг поднимает голову и говорит хрипло:

– В нижних она. Третья дверь. Вторую неделю.

– Молчи, дура, – роняет Агнесса, не оборачиваясь.

– А чего мне молчать. – Бенеда наконец смотрит на неё, и в голосе у неё прорывается такая старая, застоявшаяся злость, что даже мне делается не по себе. – Мне-то что, матушка? Вам благодетель платил, а мне вы за пятнадцать лет ни разу лишнего гроша не дали, всё меня же и обыскивали. Пускай пишут. – Она поворачивается ко мне. – Заперли её, госпожа. За то, что воду носила да разговаривала. Матушка велела не кормить, чтоб к утру сама поумнела. Это в четверг было.

– В четверг, – повторяю я.

Нынче вторник.

Я иду к дверям, и Дамиан от стены – за мной, и Орм, и двое приставов с фонарями, и на ходу я слышу, как за моей спиной Агнесса говорит ровным, спокойным, приторным своим голосом:

– Ключи у Бенеды. Только вы поспешите, господа. Внизу сыро, а девочка и вправду была слабая.